Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

12 сентября 2016 г.
Солнцеворот — так раньше называли дни солнцестояния. В наше время это архаичное слово известно немногим, но я узнала о нём от рассказов прабабки до того, как пошла в школу. Если бы она сейчас была жива, ей было бы далеко за сто лет. Даже в моём детстве она была такой старой, что с неё сыпался песок. Прабабушка прожила долгую беспокойную жизнь, исколесив всю страну Советов от края до края, была замужем не раз, освоила с десяток профессий и даже провела несколько лет в тюрьме по обвинению в растрате. Я помню её сидящей на кресле в углу гостиной, сморщенную и седую, с кожей такой желтой и прозрачной, что казалось, будто её можно проткнуть насквозь случайным касанием пальца. Днём её разум оставался ясным, и она с удовольствием наблюдала за нашими шумными детскими играми, но иными вечерами рассудок прабабки слабел, и она негромким бормотанием делилась незнамо с кем рассказами из своей молодости, опустив дряблые веки и положив на колени руки со вздувшимися зелеными венами и давними отметинами от ран на кистях. Я была единственной из всего нашего жизнерадостного выводка, кому были интересны её истории. Старушка говорила о Сталине, о войне, о том, как она проводила сразу трёх сыновей на фронт (вернулся живым только один, наш дед), о своих скитаниях по стране, тюремном быте, вспоминала друзей и врагов, которых я не знала, иногда с кем-то ругалась за какие-то утерянные драгоценности. Но чаще всего она говорила о днях солнцеворота. В каких бы закоулках минувших времен ни витал её ум, рано или поздно она возвращалась к этому воспоминанию — и каждый раз я чувствовала, как кровь стынет у меня в жилах. Эта история чем-то отличалась от остальных воспоминаний, хотя голос рассказчицы, которым она произносила почти бессвязные слова полушепотом, не менялся. Солнцеворот, говорила она, длился в ту зиму долгие и долгие дни. Солнце всходило и заходило, не меняя своего положения на небе: в высшей точке в полдень оно лишь чуть поднималось над горизонтом. Прабабушка была совсем маленькой и смутно осознавала постигшую их беду. Долгий солнцеворот нагонял стужу и метели, и вскоре во всей деревушке не осталось пропитания. Запасы на зиму кончились, охотники же раз за разом возвращались из леса ни с чем — дичь, напуганная небывалыми морозами, ускакала далеко. Нескончаемый солнцеворот забирал одного жителя за другим. Прабабушка видела, как от голода распухли и умерли его братья, сестры и мать. Шамкая беззубым ртом, она рассказывала, как в очередной сумеречный день отец в слезах укутал её в тулуп и отнёс в дом на краю деревушки, как она потеряла сознание уже на крыльце, почуяв странный жженый запах, которым потянуло из-за открывшейся двери. Перед этим прабабушка в последний раз посмотрела на низкое холодное солнце, чтобы больше никогда его не увидеть — очнулась она в другом месте, на зеленой лужайке, насквозь пропитанной летней жарой, и люди, которые нашли её и накормили, с которыми она стала потом жить, были совсем не похожи на людей из её деревни. Закончив рассказ, старушка обычно изгибала сухие губы в странной улыбке и принималась раскачиваться назад-вперёд в кресле. Мне в который раз становилось жутко, но я убеждала себя, что у прабабки просто помутнение из-за старческого маразма, и к утру ей станет лучше — она вынырнет из своих нелепых фантазий в настоящий мир. Так бывало всегда. Я успокаивалась, проникаясь жалостью к старой женщине, и бережно накрывала её колени пледом, стараясь не задеть худосочные пальцы. Лишь много лет спустя, уже став взрослым дипломированным врачом, я однажды поняла, откуда были эти странные следы на кистях. Такие отметины могли остаться только в случае ампутации пальцев. Тем не менее, пальцев у прабабушки на обеих руках было по пять.
♦ одобрил friday13
9 сентября 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Свои школьные годы я провёл в Новосибирске ещё в советское время. Там с самого начала был у меня один хороший товарищ — Игорь. Хоть и развели нас после восьмого класса в параллельные, дружбу мы не прекращали. Не сказать, что были «ботаны», но первую бутылочку «Ркацители» приговорили только после седьмого класса, не курили и даже с девочками не ходили, в отличие от большинства одноклассников. А тут как-то раз Игорёк проговорился мне, как другу, что влюблён. Но в кого, сразу постеснялся сказать. Единственное, что мне удалось у него выпытать — на какую букву имя красотки начинается. Оказалось, на «Г». Два дня не кололся. Я уже все известные имена перебрал (тем более, много и не получилось): Галя, Глаша, Глафира… Гюльчатай даже вспомнил.

Наконец, скромный Ромео открылся — Гуля. Новенькая в их восьмом «б». Говорят, они приехали в Новосибирск из другого города. Девочка была молчаливая, не компанейская, но красивая. На взгляд Игоря. Я потом специально её повнимательнее рассмотрел, но не сказать, что был сражён несказанной красотой. Обычная советская восьмиклассница. Но, конечно, уже начавшая формироваться как женщина.

Поначалу Игорёк скромничал, любовался ей издалека, но вскоре с этой Гулей каким-то образом сдружился. Стали вместе ходить в школу и домой, а по вечерам иногда прогуливаться. Правда, не дотемна, как другие. Гуля всегда напоминала, что мама у неё строгая, и дома надо быть не позже девяти.

Но примерно через месяц платонической любви Игорёк всё же не выдержал. Да и друзья-приятели уже достали своими вопросами, мол, ты за сиськи её уже трогал? Чего тянешь тогда?!

В общем, как-то днём, возвращаясь из школы и уже подходя к Гулиному дому, Игорёха набрался храбрости, сжал девчонку в объятиях и потянулся своими толстыми, как у негра, губами к её лицу. Но Гуля не оценила чистый душевный порыв парнишки, вырвалась и побежала к своему подъезду. Игорь кинулся вслед за ней:

— Гуля, подожди! Я не хотел!.. Подожди!

Но та, не останавливаясь, добежала до двери и, уже открывая её, оглянулась… И тут Игорёха встал, как вкопанный. На него словно вылили ушат холодной воды.

Это была не Гуля!!!

Вернее, портфель, школьная форма, фигура, светлые длинные волосы… всё это осталось прежним, но лицо! На него оглянулось лицо незнакомой женщины, совсем не похожее на любимое Гулино! При этом взгляд казался злым и враждебным.

Мальчишка какое-то время просто стоял в оцепенении. Затем, опомнившись и ничего не понимая, развернулся и побрёл к своему дому.

Но наутро, как обычно, всё равно встретил Гулю на обычном месте по дороге в школу. Та вела себя как всегда, будто ничего и не случилось. Но Игорёк ещё долго находился под впечатлением странного превращения. Я это видел по его эмоциям, когда он мне пересказывал тот случай.

— Может, просто ты её сильно разозлил, вот она и скорчила страшную рожу?

— Нет, говорю тебе, это вообще было другое лицо! И вообще старое, как у тётки!

На том обсуждение непонятной метаморфозы с гулиным лицом и закончилось. А затем и позабылось, по крайней мере, мной. Дружба же Игоря и Гули продолжалась. Но всё так же без поцелуев и обжиманий, не говоря уже про большее. Хотя, честно признаться, и в советское время многие мои одноклассники начинали половую жизнь класса с восьмого, а то и раньше.

Продолжение непонятных событий последовало через пару недель. В один из тёплых осенних деньков наша парочка, держась нежно за ручки, возвращалась из школы домой. И тут к ним пристала околошкольная шпана из второгодников и пэтэушников. Окружив ребят, давай измываться по-всякому, насколько хватало ущербной фантазии. Игорёк, хоть и был недрачливый пацан, но не смог стоять мальчиком для битья. Да ещё на глазах любимой девочки. Пошёл на врага в атаку. Сразу же, конечно, и огрёб по полной программе. Тех-то было человек пять. Но уже лёжа, размазывая кровь по лицу, увидел, что противники пятятся и как-то непонятно испуганно смотрят на что-то, находящееся за ним. Оглянулся и увидел наклонившуюся Гулю, хватающую с земли камни. Когда она подняла лицо, парень сам замер от неожиданности. Это снова было не её лицо! Перекошенное лютой ненавистью лицо незнакомой женщины лет тридцати — тридцати пяти!

Камни со страшной силой полетели в шпану, разбив одному из ушлёпков лоб в кровь (потом он долго ходил с перевязанной бинтом головой, как раненый Щорс). Видимо, тоже испугавшись непонятного превращения серой мышки в разъярённую тигрицу, гопота подобру-поздорову умотала восвояси.

Гуля помогла подняться пострадавшему в неравном бою доблестному защитнику и повела его к себе домой (где он, кстати, до этого так ни разу и не был). Умываться и зализывать раны.

— А мама твоя не будет ругаться?

— Не будет…

Дверь открыла старая бабушка в очочках. Сразу заохала, запричитала и вместе с Гулей повела Игорька в ванну смывать кровь из носа и рубашку застирывать, пока не засохла.

Покончив с медпроцедурами, продолжающая охать бабушка позвала ребят в комнату обедать, за большой круглый стол. По старой семейной привычке гулина бабушка всегда накрывала обед в комнате, а не на кухне.

— Игорь, проходи, за стол усаживайся.

Зайдя в комнату, Игорёк огляделся и… замер ошеломлённый. На него смотрело то самое незнакомое лицо, которое было несколько минут назад у Гули! Оно смотрело прямо ему в глаза… С портрета в простой картонной рамке, висящего на стене. Под портретом стоял невысокий журнальный столик, а на нём — хрустальная ваза с живыми цветами.

— Гуля, кто это?! — севшим от неожиданности голосом произнёс Игорёк.

— Это моя мама… Она умерла год назад.

Парень ничего не понимал.

— Ты же говорила, что она не велит тебе гулять допоздна! Я думал, твоя мама дома, с тобой вместе живёт...

Тут уже вмешалась бабушка, принеся кастрюлю с борщом:

— Конечно, живёт! Ларочка всегда будет с нами! Пока человека помнят и любят, он жив!..

За обедом Игорь узнал, что Гулина мама погибла нежданно, трагически. И теперь они живут вдвоём с бабушкой, её матерью. Отца у девчонки не было с детства.

После этого случая Игорёк зачастил в дом к любимой девушке. И нацеловался, и наобжимался. Вот только о большем не знаю, врать не буду. А он не рассказывал. Но дружили они крепко, до самого окончания десятого класса.
♦ одобрил friday13
5 сентября 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: AcTapuT

Мое детство прошло в плохом районе. Мы с родителями жили на окраине города, в старом трехэтажном доме. Ветхая развалюха с давно неисправным отоплением превращалась зимой в холодильник, а летом — в рассадник мышей и тараканов. От квартир снизу несло сыростью и тухлятиной.

В холодное время мы с братом спали в одежде, тогда это даже казалось чем-то забавным.

Наша семья все эти годы оставалась «белой вороной». У матери нельзя было одолжить сторублевку до получки, отец не стремился к приятельским посиделкам за бутылкой. Они много работали и проблемы рядового соседа-алкоголика были им чужды.

Именно благодаря алкоголю — а точнее, его отсутствию, мы не были похожи на других.

На нашей улице пили все. Бесформенные женщины с грубыми лицами и одутловатые краснокожие мужчины устраивали грязные оргии, а их дети, похожие на крысят, рылись в мусорках, выискивая бутылки.

Эти дети, зачуханные и забитые, стали для нас с братом лучшими друзьями. Сейчас это кажется странным, но тогда мы не замечали различий. Как и все, мы играли в футбол, собирали фишки, строили шалаши. В счастливом детстве мы были истинно равными.

Мы были юными и бессердечными, и не знали жалости. Жертвой наших жестоких шуток чаще всего становился дворовый сумасшедший Александр по кличке Шапочка. Свое прозвище он заслужил тем, что в любое время года носил уродливую ушанку из какого-то светло-рыжего меха. Саша-Шапочка бродил по двору, невпопад смеялся, и, в общем, был безобидным тихим психом, которого и трогать было незачем — но что нам было до этого? Шапочка был легкой жертвой, и мы обливали его водой из бутылок, пытались сбить злосчастную шапку с головы, толкали его в грязь. Он гневно размахивал руками и кидался камнями в ответ, долго и визгливо ругаясь.

Весь район был площадкой для игр. Мы играли с мячом у гаражей, забирались на деревья в соседней рощице, и пропадали до позднего вечера.

Любимым развлечением были прятки. Нужно было не просто умело спрятаться, а суметь обхитрить ведущего, и первым прибежать к загаданному месту — после этого можно было кричать бессмыслицу вроде «Пара-выра, Женя!», и радоваться победе. Конечно, то же самое мог делать и ведущий, если добегал первым — и тогда ты проигрывал и ждал следующего раза.

В одной из таких игр ориентиром служила лавочка напротив дома. Я забежал за угол, и смотрел, как долговязый Андрей расхаживает по двору, не отходя от лавочки далеко. Андрей бегал быстрее меня, но он был нетерпелив, и я решил взять его измором. Направившись в сторону от дома, я спустился вниз по склону, к старому оврагу.

Здесь из земли выходили две бетонные трубы — шириной с человека. Одна из них была закрыта ржавой решеткой, а вторая треснула, открыв отверстие, куда я вполне мог бы пролезть.

Сейчас, вспоминая прошлое, я не могу поверить, каким идиотом я был. Тогда мне было девять. Я мог оступиться и свернуть шею. Если бы что-то случилось, вряд ли меня нашли бы вовремя — трубы находились вне поля зрения прохожих, а сам овраг был слишком скучен для дворовых ребят — вероятно, именно поэтому я туда и полез.

Я спустился и присел на корточки, осматриваясь. Оказалось, что труба, изогнувшись под прямым углом, уходила куда-то вглубь склона, в сторону домов. В паре шагов от меня проход был закрыт решеткой, и как бы ни было любопытно, пройти дальше я не мог. В трубе было неожиданно тепло и пахло чем-то кислым. Где-то в глубине лилась и шумела вода. Сидеть в трубе мне быстро наскучило, и я вылез спустя пять минут, случайно наступив в мелкую лужицу.

Уже стемнело, и ребята разошлись по домам, а я получил нагоняй за то, что пропадаю на улице дотемна.

Тогда я не придал этому значения.

Шли годы, и мне стукнуло двенадцать. Родители развелись, и брат уехал с отцом в другой город. Я пробовал курить и все больше шатался по дворам в одиночестве. Детская дружба с соседскими детьми как-то затихла сама собой. Большинство из них стали напоминать родителей, а пятнадцатилетний верзила Андрей напился, отправился купаться на реку и утонул на мелководье.

Где-то в это же время пропал Саша-Шапочка. Говорили, что его увезла сестра.

Как-то вечером я проходил мимо того самого оврага. Теперь его облюбовали беспризорные псы — стая тощих, вечно голодных дворняг. Обычно они целыми днями жались друг к другу в попытке согреться, их темные тела выделялись на фоне бетонных труб.

В этот раз собак почему-то не было — я решил, что они разбежались в поисках еды. В задумчивости я рассматривал это место, вспоминая, как залезал в одну из труб несколько лет назад.

Откуда-то снизу я услышал едва различимый скулящий звук. Стало интересно. Я подумал что это, должно быть, щенок — тогда я еще любил собак.

Затушив сигарету, я спустился к трубе, собирая на ботинки комья грязи. Я заглянул внутрь и увидел, что на дне, чуть поодаль и вглубь трубы, сидит вроде бы маленький щенок со светлой шкурой. В полумраке его нельзя было рассмотреть внимательно, но по размерам он напоминал крысу или морскую свинку. Время от времени он шевелился, и тихо скулил.

В двенадцать лет мне безумно хотелось иметь собственную собаку. Родители были категорически против, и мне пришла в голову идея — если уж нельзя купить мне щенка, так может, я заберу этого из трубы и возьму себе?

Мои размышления прервал шорох — я повернулся, и остолбенел. Справа от меня стояли три собаки и внимательно глядели на меня. Массивные, с белоснежной шерстью, они совсем не напоминали привычных хилых дворняг, обитающих здесь. Похожие на статуи, псы выглядели одинаково. Раньше я таких не видел.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Собаки не двигались, не рычали и ничем не проявляли агрессии. Мой первый шок начал отступать, и я осторожно сделал шаг назад.

Дальше все происходило словно в какой-то дымке.

Я помню, как псы, ни издав ни звука, одновременно бросились вперед. Я рывком развернулся, и метнулся прочь, вверх по склону. Я видел только дорогу перед собой и не чувствовал ничего, кроме ударов сердца, разрывающего грудную клетку. Эмоции и мысли отключились.

Явственно запомнился момент, когда я немного забуксовал на влажной земле, из-под подошв полетели камешки. Я понял, что не успеваю убежать, и развернулся на месте, готовый встретить собак лицом к лицу.

Но их не было.

Я был ошарашен. Собаки не стали меня преследовать? Отдышавшись, я бродил по улице, успокаиваясь, а потом ушел домой, вскоре забыв о щенке.

С временем я забыл и про этот случай.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я устроился на подработку — на месте оврага планировалось построить парковку, и меня взяли помощником, благо к тому возрасту я уже умел обращаться с техникой. Постепенно, начиная с одного края, овраг засыпали строительным мусором, кусками застывшего бетона и щебнем, утрамбовывая верхний слой. Затем на этот мусорный фундамент планировалось положить асфальт. Халтура, конечно, но кого это волновало?

Овраг постепенно заполнялся, и со временем я добрался до того самого места, где когда-то нарвался на собак. Знакомые бетонные колодцы по-прежнему торчали из земли. Я сделал перерыв и закурил. Нахлынули воспоминания, вспомнился случай семилетней давности. Я посмеялся над своей тогдашней наивностью.

Вдруг, как и пять лет назад, из трубы донеслось поскуливание. Меня охватило чувство дежавю. Судя по всему, в трубах по прежнему жили какие-то собаки. Неудивительно — удобное место, скрытое от посторонних глаз.

В любом случае, нужно было их выгнать — в ближайшее время стройка доберется сюда, и все будет засыпано щебнем и каменной крошкой.

Я был одет в рабочий комбинезон и не боялся испачкаться, к тому же, в набор повседневных инструментов входил карманный фонарь. Я решил сначала попробовать выманить собак оттуда.

Не доходя пары шагов до трубы, я отчетливо услышал чей-то голос, и замер, прислушиваясь. Из трубы донеслось тихое «...Слышишь?».

Внутри кто-то был. Я подошел вплотную к трубе и снова услышал «Слышишь?». Минуту спустя тишина сменилась скулящими звуками. Не было никакого сомнения, что голос идет из трубы.

Я посветил внутрь.

Так же, как и пять лет назад, на том же самом месте лежало что-то, покрытое шерстью, предмет, который я когда-то принял за щенка, но это было не живое существо.

Чья-то рука зажимала в руке кусок рыжеватого меха… это шапка? Я мог видеть руку до локтя, остальное фонарик не высвечивал. Снова раздалось поскуливание, и кулак неизвестного сжался, рука пошевелилась, затем вновь опустилась на землю, и прозвучало отчетливое «Слышишь»?

Не могу понять, почему я не испытывал страха в тот момент. Все было словно в легком тумане и казалось каким-то нереальным.

— Эй, кто там? — спросил я, наклонившись пониже, — Ты как туда попал?

Молчание, затем снова «Слышишь?» из глубин.

— Ты сам-то меня слышишь, придурок? Что ты там делаешь? Эй? — крикнул я в трубу. Я решил, что какой-то бомж напился и заночевал в трубе, а теперь словил белочку и не может выбраться.

Конечно, мне следовало сначала позвать кого-нибудь. В конце концов, нужно было вызвать ментов и сбросить всю историю на них. Но в трубе мог быть кто-то из моих соседей, и нужно было узнать, кто именно — тогда проще всего было бы вызвать родственников.

Я аккуратно шагнул в трубу — теперь она казалась совсем узкой и высотой доходила мне до пояса — согнул колени, опускаясь и пачкая комбинезон.

Я увидел, что половина решетки, перегораживающей трубу несколько лет назад, сломана, согнута вбок, открывая проход. В трубе, опустив голову, лежал грязный мужчина в вонючей одежде. Его правая рука была вытянута вперед, сжимая светло-рыжую советскую ушанку. Мужчина пошевелил рукой и заскулил, его кулак сжался, рука дернулась и вновь опустилась.

Я похлопал фонариком ему по руке, и посветил в лицо.

Мужчина приподнялся, поднял голову и посмотрел на меня. Холодок пробежал у меня по спине.

Я узнал Сашу-Шапочку.

Он продолжал смотреть на меня пустым взглядом. Судя по всему, Шапочка не понимал ни кто перед ним, ни где он вообще находится. Он снова произнес «Слышишь?», сдавливая шапку в кулаке. Я не мог представить, как он здесь оказался.

— Саша, ты меня понимаешь? — спросил я, — Помнишь меня? Пошли домой, понимаешь? Давай руку. Домой пошли!

В ответ он только снова заскулил. Я протянул руку и схватил его за куртку, потянув на себя. Вдруг Саша заверещал, дернул головой и резко укусил мою ладонь. Я вскрикнул, и отдернул руку — он прокусил кожу до крови.

— Ты что творишь? — воскликнул я, морщась от боли. Шапочка не ответил. Он все также тупо смотрел на меня, не проявляя эмоций.

— Ну и черт с тобой, псих долбаный, пусть тебя отсюда менты выковыривают — заявил я, и уже собрался вылезать из трубы, как вдруг услышал шорох откуда— то из глубины.

Я посветил фонариком вглубь.

В трубе, за сломанной теперь решеткой, в нескольких метрах от меня корчилась собака. Она выглядела так же, как и те, от которых я когда-то убегал — белая шкура, мощное тело.

Собака смотрела куда-то в пустоту стеклянным взглядом. Ее пасть не открывалась, она не пыталась лаять или рычать. Словно поломанная механическая кукла, пес продолжал извиваться. Единственный звук, который я мог расслышать — шуршание тела по бетонной поверхности.

У собаки не было лап.

Когда фонарик осветил ее морду, собака перестала крутиться, повернулась в мою сторону, и уставилась на меня.

Я застыл, пораженный отвратительным зрелищем.

Сгибаясь, как гусеница, собака начала ползти в мою сторону. Ее тело гнулось и вытягивалось, словно сделанное из резины.

Шапочка застонал и перевернулся на спину. С ужасом я увидел, что у него нет ног ниже колен, штанины болтались свободно.

Собака успела доползти до дыры в решетке и начала проталкивать тело наружу. Ее шкура бугрилась и ходила волнами, под кожей словно что-то шевелилось. Я смотрел в ее серые мертвые глаза.

… Вдруг я услышал голос бригадира, который материл меня где-то наверху.

Наваждение спало.

Я выскочил из колодца, и, спотыкаясь, помчался прочь. Убегая, я еще успел услышать приглушенное «Слышишь?» за спиной. Я не оборачивался.

В этот же день я взял расчет и уехал из города. С меня хватило. Сейчас я живу в подмосковном поселке, у меня хватило сбережений, чтобы купить комнату в коммуналке. Я работаю в автосервисе уже около десяти лет.

Парковка давно построена, и трубы погребены в земле.

Иногда я вспоминаю события прошлого, анализирую, пытаясь понять, что же произошло.

Я был бы рад обманываться, убеждать себя в том, что мне показалось, но мне не дают покоя факты:

Собаки не способны передвигаться, сгибая и расправляя тело на манер гусениц, или червей.

Сам Саша-Шапочка, пропавший много лет назад, внешне не изменился, выглядел так, же как и раньше — не было признаков истощения, одежда была такой же. Как он лишился ног, я не пытался и предполагать.

Я забирался в трубу в полдень, а выбрался уже вечером. Бригадир, благодаря которому я вовремя опомнился, искал меня, думая, что я прогулял смену. То есть, я пробыл в трубе не менее шести часов.

И самое главное — моя ладонь со следами сашиных зубов. Врач проверял, это укус человека. О причине шрамов я солгал.

Так или иначе, я пока что не нахожу ответа. Бывшие коллеги сообщали, что не раз видели странных белых собак вокруг парковки. Они подолгу наблюдают за людьми, но не приближаются. Похожие друг на друга псы никогда не лают, и появляются только ночью.

Они снятся мне постоянно.

Неделю назад по телевизору показали, что на месте того самого оврага планируют построить супермаркет. Это значит, что парковку снесут, а строительный мусор, который мы когда-то укладывали, уберут — им понадобится более надежный фундамент. Значит, они доберутся и до труб.

Может быть, тогда я наберусь смелости, чтобы все рассказать, и полиция сможет достать Шапочку из трубы.

Я уверен, он все еще там.
♦ одобрила Инна
4 сентября 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Nirvana77

Эта история из моего далекого детства. События происходили во времена Советского союза, мои родители и, соответственно, я поехали на север (как тогда говорили «за длинным рублем»). Мне на тот момент было около 5 лет. Почему-то отца определили в маленький поселок (если кому интересно, то называется он Овгорт), с одной стороны которого был кедровый лес, а с другой — река. Нашей семье дали небольшой домик на краю села, прям около самого леса.

Рядом с нами по соседству жила семья, состоящая из одинокой женщины и двух ее дочерей, младшая из которых была старше меня на год, ее звали Ира. С ней-то я и подружилась. Мы играли в обычные детские игры, и Ира частенько мне хвасталась, что у нее растет коса. Ну растет и растет, волосы у нее были короткие, так что там до косы было, как до Китая раком, и я втайне надеялась, что моя коса вырастет быстрее.

Моя мама тоже пыталась общаться с Ириной мамой (ее звали тетя Тамара), все-таки соседи, тем более наш и ее дома стояли на отшибе. И хотя тетя Тамара была крайне необщительной, в тот вечер они с моей мамой решили куда-то сходить, а с собой взяли меня и Иру. Куда мы тогда ходили, я не помню, может, просто вечером гуляли, может, в магазин зашли. Когда мы возвращались обратно, наши мамы шли впереди, а мы с Ирой где-то на 5 метров сзади. Было уже темно, мы подходили к нашим домам, и Ира опять завела разговор про свою косу. Она мне сказала:

— Мама говорит, что у меня коса растет. Хочешь, я покажу?

— Покажи, — согласилась я.

И тут она берет мою руку и кладет ее себе на левое плечо... Так как было тепло, мы с ней были одеты в легкие сарафаны, и моя рука легла на голое Иркино плечо, вернее на то, что у нее росло из плеча. У нее на плече был кожаный вырост конусообразной формы, высотой примерно 8-10 см, он был как бы частью Иркиного тела. Мне не было страшно, я просто удивилась, косу я себе явно не так представляла. Я отдернула руку и спросила:

— Что это такое?

— Коса. Не бойся, возьмись за нее, — сказала мне она.

Я протянула руку и взялась за ее «косу». Кожаный вырост был достаточно твердым и теплым на ощупь, он немного пульсировал. В тот момент, когда я обхватила его своей рукой, небо и все вокруг охватила яркая вспышка, как от молнии. Но небо было чистым, и на нем не было ни туч, ни облаков.

Моя мама тоже удивилась этой вспышке и спросила:

— Ой, что это?

— Да это коса, — ответила ей тетя Тамара и как-то нервно на нас оглянулась.

— А, понятно, — уже как-то равнодушно сказала мама.

Увидев спокойную реакцию своей мамы, я решила, что тут нет ничего необычного, что такая «коса» может быть и у меня.

Окончательно осмелев, я спросила Иру:

— А можно еще разок?

— Давай, — разрешила Ирка. И я снова обхватила рукой этот странный вырост, и снова яркая вспышка озарила все вокруг.

Сразу после этого Ира убрала мою руку со своего плеча и сказала:

— Хватит, а то мама будет ругаться.

— А как сделать, чтобы у меня тоже такая коса выросла? — спросила я ее. На тот момент я очень хотела, чтобы у меня тоже была такая штука.

— Не знаю, — ответила мне Ира.

Мы подошли к нашим домам, надо было прощаться. Ира с тетей Тамарой пошли к себе домой, а мы с мамой к себе.

На следующий день, прям с утра, я у мамы начала спрашивать про эту «косу». Как оказалось, мама не помнила ничего, что происходило вечером. Она не помнила ни эти странные вспышки, ни разговоры про «косу». Помнила только то, что гуляли вечером и потом пришли домой. Все, больше ничего.

На улице, когда мы гуляли с Ирой, я только и делала, что смотрела на ее плечо. Но это было абсолютно обычное плечо, на котором не было и намека на какие-то выросты. Я ее попросила опять показать мне эту косу, на что она уклончиво ответила: «Потом». И сколько раз я ее потом не просила и при свете, и в темноте показать эту «косу», она мне всегда говорила потом, в другой раз, не сейчас и т.д. Так она мне больше эту косу и не показала. А через пару лет мы уехали оттуда.

Но это не единственный странный случай, связанный с Ирой и ее семьей. Как-то пришла я к Ире во двор играть, а ее старшая сестра со своей подругой играют в странную игру. Они заходят в деревянный туалет на улице (ну, самый обычный туалет с дыркой в полу), но уже не выходят из него, а приходят во двор откуда-то с улицы. И так было несколько раз, они заходили в туалет и пропадали там, потом возвращались во двор и снова шли в туалет. Мне тоже предложили. Старшая Ирина сестра завела меня в этот туалет и сказала:

— Вот стой здесь и считай до 10. Как досчитаешь, окажешься на поле.

Но мне стало страшно оставаться одной в туалете, да и до 10 я еще не очень хорошо умела считать, поэтому я отказалась.

Прошло уже много лет, я взрослая женщина, сама уже мама, а все эти события помню очень хорошо. И понимаю, что мне повезло прикоснуться к чему-то тайному и загадочному, но, в силу своей детской наивности, я все восприняла как нечто обыденное. Не было ни страха, ни ужаса, просто детское любопытство.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Горка была страшной. Старой такой, советской ещё, построенной в 50-х. Я понимаю, не было у инженеров и строителей тех времён желания сделать что-то страшное или пугающее. Наоборот, хотели они создать что-то грандиозное.

Это был целый замок-дворец, состоящий из лесенок, качелей, каруселей, башенок и двух горок. Для карапузов — крошечная, открытая. Для ребят побольше и похрабрее — закрытая горка, длинный такой красный длиннющий изогнутый цилиндр, в меру грязный, почти не исписанный похабщиной. Проблема была в том, как эта горка была оформлена. Это была высокая, почти до третьего этажа башня с лесенкой, которая заканчивалась треугольной крышей, изображавшей лицо какого-то принца, шута, а может, даже румяного работника завода. Для себя я звала его «принцем», но было у этого создания куча имён — «Чурбан», «Дурень», «Антошка» и «Иванушка-языканушка». Лесенка вела к затылку. На затылке — дверь на площадку, маленький и тесный домик без окон, единственный выход из которого — чёрная дыра горки. Желтые волосы «принца» прикрывала треугольная шапочка, как у гнома, круглые и скошенные к «переносице» глаза — голубые и недобрые, щёки — алые кружочки величиной с колесо велосипеда, треугольный носик и громадный рот, открытый в безумной улыбке. Из этого рта красная труба горки и шла, словно длинный язык. Глянешь в такой язык — а там непроглядная тьма, уходящая вниз на десять метров.

За годы краска облупилась, облезла кусками, а та, что осталась, стала грязной и потускнела. Издалека «принц» выглядел не так страшно, приветственно улыбаясь посетителем городка. Его было видно издалека, он поднимался над кронами деревьев и казался нам, детям, здоровенным и величественным гигантом. А вот стоило вскарабкаться на одну из башенок с круглой площадкой, которая стояла рядом с горкой и посмотреть на эту рожу — сразу как-то печально становилось на душе. Навевала эта облезшая горка мысли о заброшенных заводах и временах, которые ушли безвозвратно.

В начале 2000-х городок, потрепанный временем и поколениями детишек, представлял из себя жалкое и унылое зрелище. Железо поросло ржавчиной, башенки обвалились, и сквозь кирпич проросла трава, а вокруг песочницы обильно росла амброзия. Его почти никто и не посещал: в нашем городке было уже немало детских площадок, ярких и почти современных, красивых и оставляющих советский «городок» далеко позади. Но желающие прокатится на остатках качелей, полазить по стенкам башенок и написать своё имя прямо на носу «принца» всегда находились. Тем более, стоял городок совсем рядом с моей школой, летом превращавшейся в детский лагерь, а по вечерам — в клуб пионеров с кружками и спортивными секциями. И я, восьмилетняя коротышка с вечно разбитыми коленками, довольно часто проносилась мимо городка на велосипеде. Порой присоединялась к какой-то компании ребят, и мы вместе с разбегу прыгали в песочницу, гоняли наперегонки, прыгали в чёрную яму языка на спор: кто быстрее вылетит? Мне часто потом снилась эта горка, а мама рассказывала мне, что каталась на ней ещё моя бабушка.

Появились у меня на этой площадке знакомые. Среди них — чернявая и грязная Алёнка. Вечно в дешевой мешковатой одежде, вечно окружена оравой маленьких детей, таких же грязных и немытых. Она приходила со стороны общежитий и, как я потом выяснила, жила в многодетной семье. Она ходила в ту же школу, что и я, но в пятый класс — и меня очень удивило, что никогда ещё не видела её на школьной линейке. Родители — запойные алкаши, она — старший ребёнок, на ней — все пять младших, потому что ни папе, ни маме дети эти совсем не нужны. И вообще никому не нужны, кроме Алёнки. Даже в детский сад не ходили. Поговаривали ребята, что папа бьёт Алёнку за малейшую провинность, а ночью она вынуждена спать в одной кровати с братьями и сёстрами. Для меня это всегда было чем-то страшным, непонятным. Как это — бьёт? Меня мама ни разу за всю жизнь не ударила. И комната у меня была своя… Это не мешало Алёнке быть веселой и хорошей девочкой, хорошисткой в своей школе. Она страшно не любила рассказывать мне о своей жизни, и все подробности я узнавала от ребят. Зато она часами, с любовью рассказывала о своих крошках-детках. Вон близняшки — они не родные, сводные. А Ася вчера нарисовала бабочку…

Я очень часто видела Алёнку в городке, но тогда, в конце августа я впервые увидела её одну. И городок пустовал. Я шла в кружок Весёлых Чтецов и несла под мышкой «Охоту на Снарка». Дело шло к вечеру, а в школьном актовом зале по пятницам показывали мультики или фильмы, а какой мультик или фильм покажут — всегда было сюрпризом. Вовсю пели птицы, а солнце уже садилось. Алёнка как раз лезла вверх, на башенку — «принца». Совершенно одна. Ни Владика, ни близняшек Мити и Гали, ни пятилетней Аси…

— Алён! — окликнула я её. Та увидела меня, махнула рукой: мол, иди сюда!

— Ты не поверишь, Рая! Предки малых забрали к тёте Тане, в центр! — завопила мне Алёна. — Ух, как здорово быть одной! Вот, уже пять раз спустилась, буду до посинения кататься — и никто не будет меня звать! Буду до ночи гулять! Я малых, конечно, люблю… Но как они иногда достают!

Она вздохнула совершенно как взрослая. Я промолчала. Никогда не отличалась красноречием. Просто смотрела на то, как Алёна — маленькая и стройная девочка с худыми ногами, десяти от роду лет, ловко лезет по лестнице вверх в красном свете заходящего солнца. Как залезает на площадку.

— Рая! Смотри, как я умею! Я научилась быстро спускаться! Засекаааааа…! — услышала я её голос. Потом — восторженный и глухой визг, говоривший о том, что Алёнка уже прыгнула на горку и летит вниз на бешеной скорости.

Секунду длился этот крик. И оборвался.

Я моргнула: на какой-то миг у меня закружилась голова, может, от недоброго взгляда «принца», может, оттого, что я слишком долго стояла, задрав голову. На этот миг всё стихло, и как-то странно я себя ощутила: словно теряю равновесие, и нет никакой земли под ногами. А потом это ощущение исчезло, снова запели птицы, снова зашумели машины на далёкой трассе. И я протёрла глаза, уверенная, что Алёнка уже выпрыгнула из чёрной трубы. Но её не было. Совсем.

Я окликнула Алёнку. Засмеялась даже её смешной шутке. Зашла в городок и обошла горку вокруг, в полной уверенности, что Алёнка сейчас выскочит откуда-то и завопит: «БУ!»… Возможно, я сделаю вид, что испугалась, а потом мне удастся уговорить Алёнку пойти вместе со мной на мультик — она никогда не посещала кружки, куда там со всеми детьми — и всё будет просто класс… Но её не было. Вообще. Не было приглушенного хихиканья. Не было слышно никаких шагов или шелеста высокой травы, в которой можно было спрятаться. Я обошла весь городок с идиотской улыбкой на лице, всё ещё готовясь к этому «БУ!». Но его не было. Алёнки не было нигде. Да и не могла она за долю секунды вылететь с горки и спрятаться так хорошо, чтобы не было видно…

Горка! Ну конечно, она там! Зацепилась руками и ногами, и даже и не думала спускаться! Ну, держись, Алёнка! Сейчас я тебя сама напугаю!

Я лезла на эту башню, держа «Охоту на Снарка» в зубах. Не хотела оставлять библиотечную книжку на скамейке. Кто знает, что задумала Алёнка? Глядишь, пока я тут лезу на горку, схватит книгу и убежит себе домой, а мне без книги никак нельзя в кружок! А мультик увидеть ой как хотелось, потому что поговаривали: он не обычный советский, а не наш, компьютерный и смешной!

Язык «принца» встретил меня чёрной дырой. Словно вниз уходила страшная чернота. Я сто раз уже спускалась по этой черноте и знала, что на самом деле всё не так страшно и очень быстро, до двадцати досчитывала — и выбрасывало меня на волю. А сейчас не стала. Почему-то жутким показался этот чёрный провал… Не хотелось в него лезть в такой теплый день. Просто спустила по этому длинному желобу книгу, прислушиваясь к каким-то звукам, вскрику — ну не могла книга не ударить затаившуюся во тьме Алёнку, просто не могла! — а потом книга вылетела на землю. Я спустилась вниз, подобрала книгу и, обиженная на глупую Алёнку, которая только время отняла (я ещё пообещала себе никогда больше с ней не водиться), пошла к школе. Небось затаилась где-то, смотрит на меня, сейчас выбежит, засмеётся и попросит прощения…

Не выбежала.

…Мама забрала меня домой на машине, а я всё думала о той горке. Думала о ней и весь мультик о говорящих игрушках: вот побежит куда-то тряпичный ковбой, я посмеюсь себе — и мыслями снова к той горке. Как это Алёнке удалось так спрятаться? А на следующий день Алёнки во дворе не было. Приехала я туда на велосипеде, а там — все знакомые ребята играют, а Алёнки нет, и с самого утра не было.

Гришка Картавченко, её сосед, страшным шепотом сказал: «К её бате менты сегодня приходили! Нет её! Цыгане украли!». И на следующий день её не было. К нам домой приходили какие-то люди, осторожно спрашивали меня о том, как всё это было, а я честно рассказывала всё, что видела: а сама удивлялась — откуда они знают, что я с Алёнкой общалась? И спустя неделю — ни слуху, ни духу, хоть и в газетах писали. Город у нас маленький, слухи расходятся быстро, все про всех знают и все всех видели — а Алёнку никто не видел. Вообще. Сентябрь пришёл, все притихшие стояли на линейке. В октябре горку снесли — проржавела вся, да и поранился там какой-то ребёнок. И через год. Не было её, а я всё никак ту горку не могла забыть. В последнем классе училась, а слухи о том, что она сбежала, или цыгане увели, всё никак не утихали. И чем дольше жила, чем дольше читала, тем дольше понимала: не бывает такого, чтобы человек так быстро из горки вылетел и сбежал куда-то… И цыган я никаких не видела… Да и любила она маленьких своих, не ушла бы от них.

Я не могу перестать думать об этом даже сейчас. Пятнадцать лет уже прошло, а из головы всё не уйдёт страшная мысль, что Алёнку не найдут уже никогда. Недавно шла по улице — и взгляд упал на развалины. Там ещё недавно городок этот проклятый был, в который я больше никогда не заходила, после того лета. Один битый кирпич, да парочка дряхлых лесенок, а и на них какая-то малышня ползает. А горки нет, нет того принца с широкой улыбкой и горкой-языком, в который прыгнула Алёнка — да так и не вынесло её в наш мир. Да и не вынесет уже больше никогда.

Если честно — я не верю в мистику всякую. Но я не верю и тому, что Алёнка убежала. И я верю тому, что что-то случилось там, в этой чёрной длинной глотке советской горки… И верю, что это что-то было очень быстрым: книгу ведь вынесло с горки? И знаю: так и было. Она просто исчезла. Просто знаю. Не было там никаких цыган. И машин никаких не было, чтобы её увезли.

Я никак не могу перестать думать: как это произошло и что происходит сейчас? Она вылетела в каком-то другом мире? Она всё ещё летит в непроглядной тьме, обезумевшая от одиночества и всё ещё ждущая, что увидит свет в конце этого вечного тоннеля? Её вынесло в советский дворик начала 50-ых? Или в разваливающийся мир далёкого будущего?

А я? Я тут, в нашем мире, только благодаря тому, что не спустилась тогда по горке вслед за ней? А что мешает простой аллее в парке стать таким же плохим местом, в котором я сначала почувствую головокружение, а потом провалюсь в непрекращающуюся тьму? И дня не проходит, чтобы я об этом не думала. И ночи не проходит, чтобы не снился мне тот страшный черный провал… Неужели я не защищена от этого? И никто не защищён? Что ещё может стать таким временно-плохим местом? Кабинка в душе? Заброшенный завод? Комната смеха в парке развлечений? Телефонная будка?

А ещё я никак не перестану думать, как объяснили исчезновение Алёнки те алкаши-родители, если ещё объяснили…

Скорее всего, детишки, вы так и не узнали, что вашу сестру скушал страшный железный «принц»…

Я думаю об этом, и мне страшно.
♦ одобрила Инна
23 июля 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Salvia_Divinorum

Гостила у меня на днях подруга детства.

В деревеньке близ города Шахтёрска (Украина) наши бабушки были соседками. Оставляемые родителями на попечении у старшего поколения, мы проводили вместе лето и разъезжались по разным городам, с тем, чтобы ровно через год встретиться снова. Много воды утекло с тех пор — давно не стало бабушек, их дома, опустев, скучают по временам, когда половицы скрипели под тяжестью шагов, а комнаты то и дело наполнялись голосами гостей. Украина уже совсем не та страна, какой я её помню. Единственное звено, связующее моё настоящее с тем прошлым, не канувшее в Лету — Нина.

Живёт она в Питере, видеться нам удаётся нечасто, перерывы в общении бывают вполне себе продолжительные, но затем, так или иначе, мы возобновляем связь. Вот и в этот раз, будучи в Москве по делам фирмы, Нина исхитрилась выкроить пару дней, дабы меня повидать.

Ну, естественно, рты у нас в эти два дня практически не закрывались. И, как это обычно бывает, обсудив дела нынешние, так сказать, текущие, мы плавно переместились в разговорах к темам прошлого. Про то, как в старших классах куролесили — лягут наши старушки почивать, а мы прошмыгнём потихоньку в окно и бежим к знакомым «колхозным панкам» на свиданку, вкушать прелести первой любви. Про более ранние годы, когда в списке излюбленных забав числилось: дразнить козу Симу, чтобы потом удирать от раззадоренной скотинки, рискуя быть насаженными на острые рога, воровать подсолнухи на никем не охраняемом поле, бегать с ровесниками в «казаки-разбойники», строить в палисаднике халабуду из старых пледов и покрывал на манер индейского типи и обносить бескрайний дедов малинник. Короче говоря, «ностальжи» и тому подобный бабский трёп, в процессе которого я припомнила, как мне показалось, один забавный эпизод.

После третьего года в школе, перескочив через класс, я прибыла на заслуженный отдых почтенной пятиклашкой. Встретила боевую подругу, и каникулы пошли своим чередом. А ближе к завершению лета Нинка, поцапавшись со мной из-за какой-то очередной ерунды — несостыковки во мнениях — стала вероломно гулять с Иркой — ябедой, плаксой и, на минуточку, нашей общей врагиней. Это был удар ниже пояса! Оскорблённая в лучших чувствах, я решила никогда и ни за что не прощать предательницу. Сквозь щель в заборе мне было видно, как новоиспечённые подружки курсируют взад-вперёд по нашей улице, держась за ручки. Ревновала ужасно, но гордость не позволяла первой сделать шаг к примирению. И поэтому всё, что мне оставалось — провожать парочку взором, полным страдальческой муки. С неделю длились мои терзания, а потом Нина перестала выходить. Окольными путями (через бабулю) мне удалось разузнать, что та якобы заболела. Затем, неожиданно для меня, приехала нинина мама и увезла дочь в город. Ну, и всё, собственно. За год, понятное дело, все обиды выветрились из памяти, и следующим летом мы встретились как ни в чём не бывало.

И вот я, шутя и похохатывая, напомнила Нинке о её тогдашнем коварстве и о своих страданиях по этому поводу, но, заметив, как помрачнело и напряглось её лицо, осеклась на полуслове. Подруга вскочила, схватив со стола сигареты, сделала пару шагов в направлении балкона, нервно срывая с запечатанной пачки обёртку. Первую сигарету сломала, вторую закурила прямо в кухне. Всё это время я ошарашено наблюдала за её действиями, силясь понять, какая муха её укусила, и что из мною сказанного могло спровоцировать такую реакцию. Нина была похожа на человека, пытавшегося совладать с внезапным приступом паники. Прикончив сигарету в несколько мощных затяжек, тут же прикурила новую и, сгорбившись на пуфике у балконной двери, начала говорить, отвернув лицо в сторону. Далее со слов Нины от первого лица:

«Тем летом у меня был нервный срыв. По крайней мере, об этом в один голос твердили абсолютно все врачи, к которым меня водили на протяжении шести месяцев после отъезда из деревни. Я просыпалась ночами от собственных криков. Когда это случилось в первый раз, бабушку чуть инфаркт не хватил. Я слышала, как она потом рассказывала маме, что никак не могла меня унять. На слова я не реагировала, визжала, выгибаясь на постели дугой. Отчаявшись меня угомонить, бабушка достала из-за домашнего иконостаса баночку, из которой плеснула мне в лицо святой водой, тогда я мало-помалу стала успокаиваться и вскоре пришла в себя. А утром я была настолько слаба, что без посторонней помощи и ложку супа до рта бы не донесла, впрочем, есть и не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Бабушка вызвала маму срочной телеграммой, и было решено возвращать меня в Питер. В городе симптомы пошли по нарастающей — вздрагивала от каждого шороха, не могла сосредоточиться на учёбе, позже появились проблемы с речью — стала заикаться, «глотать» слова. Когда ни одно лечение из всевозможных представленных не помогло, мама раздобыла через каких-то знакомых адрес женщины, про которую говорили, что у неё «лечение нетрадиционными методами». И они с отцом возили меня к ней куда-то в Ленобласть, я смутно помню... Но знаешь — помогло. Испуг она мне выливала, вроде бы так это называется. После этого моё самочувствие быстро пошло на поправку — сон наладился, аппетит вернулся. Позже всё происходившее на протяжении этих месяцев стало казаться мне не более чем дурным сном, который оставляет после себя неприятное послевкусие, исчезающее из памяти в течение дня. О том, что послужило причиной моему заболеванию, я не вспоминала. До сегодняшнего дня. Хотя странно… Неужели такое в принципе можно забыть?

Старый ставок помнишь, его ещё местные за три версты обходили? Дрейфующие по поверхности островки изумрудно-зелёной ряски да пара деревянных мостков у воды. Небольшой такой «пятачок», который можно было обойти кругом минут за десять. Некогда на дне водоёма бил подземный ключ, потом он или иссяк, или ушёл куда-то вглубь земных недр. Пруд начал потихоньку цвести, мельчать и попахивать. На моей памяти там никогда не купались, не рыбачили, не полоскали бельё. Потом его и вовсе осушили во избежание заболачивания территории.

В тот день взбрело мне до воды прогуляться и Ирку с собой прихватить. Она, хоть и трусила, что от тётки попадёт за такую самоволку, всё же пошла, поддавшись на мой шантаж, мол, водиться с тобой перестану и всё такое.

Пришли. Сели на мостки, а ноги в воду. И бултыхаем ими, у кого буруны больше подымутся. Увлечённые этим занятием, упустили момент, когда к нам подкралась баб Зина. Помнишь её?

Баб Зина была вроде как местной сумасшедшей. В начале 80-х, в том самом пруду, утонул её единственный сын, десять лет ему было. Утром ушёл с ребятами купаться и уж больше не вернулся. На следующий день нашли тело. Зина, на тот момент довольно молодая ещё женщина, так и не смогла оправиться от своей потери. Ни мужа, ни родных у неё не было, некому было о ней позаботиться, не о ком стало заботиться ей. Запив с горя, она по пьяному делу спалила свой дом. Хорошо, соседи вовремя спохватились, прибежали, залили пожар, не позволив огню перекинуться на соседние дома. Отстраивать жильё заново Зина не стала, а просто перебралась в сарайчик, расположенный на участке недалеко от сгоревшего дома, но чудом не тронутый пламенем. После того случая выпивать прекратила, но, увы, от помрачения рассудка это её не спасло. Я помню, как бродила она по деревне и окрестным посадкам — босая, в криво застёгнутой кофте и юбке набекрень, бурча что-то неразборчивое себе под нос. Детвора её боялась, баб Зина могла, например, неожиданно вклиниться в самый разгар какой-нибудь нашей игры, схватить первого попавшегося ребёнка в охапку и, причитая, голоском плаксивым и тоненьким вопрошать:

— А Илюшка где? С вами Илюшка мой? Где он? А? А? Где? Илюшенька мой, где? С вами он?

И так далее, до тех пор, пока жертве, наконец, не удавалось вырваться. Поэтому, едва завидев на горизонте её щуплую, какую-то несуразную фигурку, каждый из нас старался на максимально возможной скорости ретироваться за пределы баб Зининой досягаемости.

Мы обернулись, лишь услышав её всегдашнее бормотание у себя за спинами. В один миг Ирку как ветром сдуло, только пятки замелькали. Ну, а я же боевая всегда была, хоть и перепугалась до жути, виду не подала, сижу себе дальше. Только позу изменила, чтобы иметь возможность на баб Зину посматривать, что она там поделывает — села вполоборота, закинув одну ногу на мостки. Та — ничего, попыток приблизиться вроде как не предпринимает, стоит чуть поодаль да в кулачок прыскает. Мне это дело надоедать стало, я её и спрашиваю:

— Баб Зин, что вам так весело? Расскажите и мне, что ли, вместе посмеёмся!

Отвечает, давясь смешками:

— А то я, деточка, радуюсь. За Илюшку своего — не скучно ему теперь будет. В до-о-о-мике! Хвать! И в до-о-омике! Ихихихи! Посмеёшься тогда, потешишься.

Ну, думаю, ясно, обычный баб Зинин репертуар. А буквально в следующий момент я почувствовала, что щиколотку мою под водой обхватила чья-то рука. Пальцы. Очень, ну, просто невыносимо холодные пальцы и твёрдые, словно камень. Пытаюсь ногу тащить из воды — не даёт. Я её и так и эдак, тяну к себе обеими руками — ноль эффекта, будто в тиски зажата. Беру секундную паузу, собраться с силами, и тут — рывок, ещё один, вниз, несколько раз и достаточно сильно для того, чтобы я, забыв про всё на свете, заревела в голос. Баб Зина, всё время наблюдавшая за тщетностью попыток высвободить конечность, поддержала мой ор доброй порцией радостного визга. Мелькнула мысль, что ещё секунда, и, окончательно лишившись рассудка, я сама спрыгну в воду, прямиком в объятия этих ледяных ладоней. Ужас от понимания бесповоротности такого поступка захлестнул меня с головой. И тогда, как квашня из кадки, попёр из меня весь ассортимент слов и выражений, которые раньше я произносила исключительно шёпотом, краснея от осознания собственной порочности и опасаясь быть уличённой кем-то из взрослых. Я выплёвывала одно матерное слово за другим, и это слегка притупляло чувство страха. А представив, как со стороны выглядит десятилетняя девочка, гнущая трёхэтажные матерные конструкции, подобно заправскому боцману, я неожиданно разразилась истеричным хохотом, больше напоминающим лошадиное ржание, нежели звуки, издаваемые человеческим существом. Смех выходил из меня вперемешку с матом, икотой и ещё чем-то нечленораздельным. Я смеялась навзрыд, всхлипывая и утирая слёзы, градом катившиеся по щекам. В какой-то из моментов вспышка этого безумия миновала самую яркую из своих стадий, но затем возобновилась с новой силой. В приступе дикого хохота я повалилась спиной на доски мостков.

До меня не сразу дошло, что мёртвая хватка, сжимавшая щиколотку, отступила, и ногу больше ничто не держит. Не веря в собственное счастье, будучи не в силах встать на ноги, я поползла туда, где, соприкасаясь с берегом, проклятый настил заканчивался, думая при этом, что ноги непременно откажутся мне служить, и весь путь до дому мне придётся преодолевать на четвереньках. Но всё это было пустое — ей-богу — так быстро я в жизни ни до, ни после не бегала, ноги едва касались земли. Опомнилась уже дома. Оказалось, сижу в прихожей на сундуке и трясусь как осиновый лист. А бабушка щупает мне лоб и пытается что-то спрашивать. Я с трудом понимаю, что она говорит. Сандалии? Где мои сандалии? «Нет, — говорю, — сандалий, у Илюши остались». Дальнейшие расспросы игнорирую, ибо валюсь на кровать и вырубаюсь. Ну, а дальше ты уже в курсе.

Самое неприятное — едва ли не каждую ночь снилось — будто меня заковали в цепи, я рвусь из них, стараясь освободиться, и вдруг понимаю, это не цепи, а холодные твёрдые пальцы…»

Нина замолчала, глядя в одну точку прямо перед собой. А я не понимала, что мне следует сказать ей сейчас, каких слов она от меня ждёт, да и ждёт ли? Достав из глубин кухонного шкафчика так называемую резервную бутылку водки, я нерешительно обратилась к подруге:

— Нин, для снятия напряжения, может, тяпнем, а? По чуть-чуть?
♦ одобрила Инна
19 июля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Дмитрий Мордас

— Ешь скорее, остынет!

Антон черпнул каши и с завистью глянул на Олю. Та уже позавтракала и теперь хрустела печеньем так, что крошки летели через весь стол. Осилив еще пару ложек, он перевел взгляд на окно. Там, среди морозных узоров на стекле, ясно различалась мохнатая лисья голова.

— Оль, гляди, лиса!

— Где? — Оля вскочила со стула и подбежала к окну.

— Да не на улице! Смотри: вот нос! Вот…

— Ну-ка доедай! — сказала мама, оторвавшись от журнала.

— Да, да… сейчас.

— Ничего не вижу, — сказала Оля.

— Доедай, совсем немного осталось!

Антон послушно набрал каши и с полным ртом указал на лису.

— И совсем не похоже!

Мальчик издал звук, который должен был означать: «Похоже!».

— Не-а.

— Похоже!

— Антон! — Мама отложила журнал и сердито смотрела то на Олю, то на сына.

Чуть позже, расправившись с кашей, он снова попытался отыскать лису, но та пропала, ушла. Теперь на стекле остались лишь узоры, похожие на вытянутые листья крапивы.

— А у меня на окне сова! — сказала Оля.

— Опять ты со своей совой! — отец вошел на кухню и стал выдвигать ящики шкафа. — Милая, ты ключи от машины не видела?

— Правда-правда! Сова! Ты же вчера мне верил!

— Я их в корзину положила, возле телефона. Потеряешь ведь.

— Спасибо. И не было там никакой совы.

— Была. Глазюки — во! — Оля изобразила пальцами нечто размером с яблоко. — И светятся!

— Ну даже если и вправду сова. Чего она тебе сделает?

— Не знаю.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 июля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Юрий Погуляй

Дрожит руль под ладонями, пылит зажатая между картофельными полями июльская дорога. Солнце жарит, повиснув над сосновой рощей Грез.

— Эге-гей! — кричит Еремей, изо всех сил крутя педали. Скрипит несмазанная цепь, стрекочет по спицам пластиковый красный флажок, а с полей вторят ему вездесущие цикады.

Лето пришло. Теперь можно точно сказать: лето пришло. Два дня назад Еремей приехал в деревню на старом, вечно чихающем пикапе Мориловых. Всю дорогу от станции в голове роились восторженные мысли и мечты. Лето... Еще одно лето! Мимо проносились такие знакомые, такие родные дома. Заброшенная бензоколонка, тайное место встреч Клуба Четырех. Спрятавшееся среди зелени тополей унылое здание администрации в ста метрах от магазина «Рдукты». О, сколько Еремей повидает в этот раз! Проверит все свои древние закутки и закоулки. Обязательно наведается к Пяти Мостам, спрятанным в чаще Дядюшки Тома. Прогуляется по ночным полям в компании с Джекки Соломенная Шляпа, который вечно заикается и боится котов. Будет вставать рано-рано утром, чтобы, взяв бамбуковую удочку в руку, уехать на ближнее озеро и ловить там окушков. А потом, когда вода согреется, купаться-купаться до того момента, когда не останется никаких сил. И вместе с Рианом Добрословом они будут валяться на песке и смотреть в небо, болтая обо всем на свете. Об инопланетянах и призраках, о коллекции вкладышей и школе, о любви и летних лагерях.

Риан едет чуть впереди, его велосипед очень стар, но у него замечательный спортивный руль — рожками-барашками, украшенными синей изолентой. Солнце блестит на загорелой спине Доброслова.

— Эй-е-ей! — кричит он. Пластиковое ведерко для рыбы висит у него на руле слева и качается из стороны в сторону. А бесстрашный велогонщик смотрит через плечо на Еремея и восклицает:

— Ты надолго к нам?!

— На целый месяц!

— О! Добро! Добро! Тобби на следующей неделе хочет поехать на дальние озера в Большой Поход! Ты как?!

— А его отпустят?!

— Кто же удержит Большого Тобби?! — смеется Риан.

Тобби, улыбчивого мальчика лет шестнадцати, действительно невозможно остановить. Если он за что-то берется, то это получается именно Большим, и всегда, абсолютно всегда остается в памяти до следующего лета. Родители Тобби так и не смирились с его затеями, пытаясь уберечь сына от придуманных опасностей, и потому иногда, у костра, создатель Клуба Четырех рассказывал забавные истории об очередном «сражении с родаками».

Но Большой Поход! О, как это будет здорово!

— Будем жарить сосиски и играть в карты! Да здравствует Большой Поход! — душу Еремея переполняет счастье. Все будет хорошо. И даже если Тобби опять посадят под домашний арест за день до путешествия — то ранним утром, еще до восхода солнца, мальчик все равно выберется из запертого дома через окошко, пройдет вдоль живых изгородей до дачи Риана, у которого в сарае стоит запасной велосипед, — и они вчетвером поедут на дальние озера, увозя в рюкзачках заготовленные вечером бутерброды, сосиски, спички и самый настоящий термос (подарок дяди Доброслова) с горячим чаем! А там, на дальних озерах, Джекки будет рассказывать про книги, которые читал, Тобби громко смеяться, а Риан задумчиво улыбаться, глядя на друзей.

Лето...

— Кто последний у пляжа — тот хвост дохлой кошки! — кричит Еремей, и Риан склоняется чуть ниже, бешено вращая педали. Он выигрывает. У самого пляжа Еремей почти догоняет загорелого приятеля, но Доброслов опережает его, тормозит, совсем как полицейские в американских фильмах, и как-то странно смотрит на Еремея.

— У меня нога сорвалась, — пытается оправдаться тот.

— Поехали на Звездочку? — говорит вдруг Риан, и Еремею становится страшно. По картине мира пробегает рябь, за которой нет лета. Словно помехи на экране телевизора.

Он дико боится этого изгоя среди озер. Мимо Звездочки проходит шоссе. Когда-то он там был. Когда-то он…

— Я не хочу… — вырывается у Еремея.

— Там доброго подлещика можно поймать!

В глазах Риана появляется непонятный огонек.

— Поехали, Еремей! Пожалуйста!

— Давай завтра? — там, на Звездочке, живет зло. Еремею стыдно признаваться в своем страхе перед приятелем, но ноги становятся ватными. Он готов на все, лишь бы отодвинуть час встречи с демонами темного озера.

— Надо сегодня, — очень серьезно говорит Риан и улыбается. — Струсил?!

Еремею хочется ответить: «Да!», но он знает, что никогда так не сделает. Вместо этого с губ срывается:

— Еще чего! А подлещик на тесто клюет?!

Еремей садится на велосипед и обреченно крутит тугие педали, направляясь к шоссе.

— Клюет! — Риан чудесным образом оказывается впереди.

***

Над озером носятся стрижи, иногда чуть не задевая воду. Еремей и Риан сидят на поваленном дереве, уткнувшись взглядами в поплавки. За их спинами вздымается склон, ведущий к шоссе и таящий в себе несколько темных уголков. По краям шумят кусты, скрывающие рыбаков от лишних глаз. У каждого в руках по пучку пахучей травы, которой они отгоняют комаров и противную мошкару. Не клюет. Жара загнала рыбу на глубину, и Еремей то и дело касается кончиком удилища своего поплавка, то притапливая его, то склоняя набок. Безмятежное озеро быстро гасит круги, расходящиеся по сторонам.

— Джекки вчера под домашний арест посадили, — делится Риан. — А еще его батя забрал шнур от магнитофона.

— Ого! — удивляется Еремей столь суровому наказанию. — А за что его так?

— Не знаю. Да только Джекки этой ночью на поле выходил все одно, картофельных воров с дедом Пантелеем гонял. Но вот магнитофон, по добру, зря. Он же собирался записывать хит-парад этого лета!

— Самый летний хит-парад! — хором воскликнули они любимую присказку Джекки и рассмеялись.

Наверху раздался шум колес, короткий гудок. Вниз по склону посыпались мелкие камушки. Приятели ненадолго замолчали, переглянулись и через пару минут уже весело вспоминали, как Тобби и Джекки ругались в прошлом году о первом месте хит-парада. Джекки раскопал где-то странную музыку без слов и говорил, что это будущее, а Тобби уверял, что нет ничего сильнее группы «Кино». Еремею же нравились обе песни.

На пляж, метрах в трехстах от рыбацкой засады, выехала большая машина.

— Смотри-смотри! — зашептал Риан, потянув приятеля за рукав. Еремей отвлекся от поплавка и посмотрел на черный, забрызганный грязью автомобиль. С водительского места выпрыгнул крупный мужчина средних лет с длинными седыми волосами, собранными в хвост. В сердце больно кольнуло. Еремей узнал водителя. Он не мог назвать его имени, и ему никак не удавалось вспомнить, где же он видел этого человека со стальными зубами (откуда?! Откуда он знает о его зубах?). В животе стало очень холодно и больно.

Незваный гость огляделся по сторонам, посмотрел на озерную гладь и открыл пассажирскую дверь. Еще раз обернулся и потащил наружу...

Еремей задохнулся, забыв обо всем.

Незнакомец подхватил тело подмышки и дотащил его до берега, затем столкнул в воду, еще раз огляделся по сторонам и зашагал куда-то вдоль озера, прочь от сокрытых кустами рыбаков.

— Что это, Риан? Что это? — прошептал Еремей. Но приятель не ответил. Мир словно повернулся. Дернулся и стряхнул с себя привычную реальность, в которой не было удочек, не было стрижей. По ту сторону озера дымил завод, и радужная пена грязных вод оседала на мертвых черных корнях прибрежных деревьев.

Здесь же не было и Риана. Поднявшись, Еремей как сомнамбула пошел к машине.
Когда он добрался до внедорожника — незнакомец вернулся. Теперь он сидел в лодке, неторопливо взмахивая веслами. Увидав Еремея, мужчина дернулся, но затем, видимо, узнал его и расслабился, продолжая заниматься своими делами. Подгреб к сброшенному телу, склонился над ним, держа в руках моток веревки. Седовласый хозяин внедорожника то и дело смотрел на Еремея, и в глубине его бороды таилась насмешливая улыбка стальных зубов.

Но откуда, откуда Еремей о них знает?!

— Что вы делаете?!— севшим голосом спросил он.

Седовласый перестал улыбаться, внимательно посмотрел ему в глаза, а затем, обвязав ногу скрытого под водой покойника, погреб прочь от берега. Там, на глубине, он привязал к веревке кусок тракторного трака и сбросил вниз. Булькнула вода, навеки приняв в себя мертвеца. Убийца закурил, глядя на Еремея, и вернулся на берег.

— А ты чего это... Очухался?! — спросил он.

— Вы... вы убили?! Вы убийца?

— Ну надо же... Очухался все-таки... — задумчиво пробормотал мужчина, покачал головой и погреб к заброшенному причалу. Еремей побрел следом. Ему было неуютно здесь, на холодном берегу, среди останков резины и ржавеющих бочек. У него болело в груди и ныло колено. На небе за плотными облаками едва угадывалось пятно солнца. Июль окончательно растворился.

— Это будет даже интересно, — проговорил убийца, не сводя глаз с преследующего его Еремея. Скрипели весла в уключинах, постукивало что-то о днище лодки. — Показать бы тебе щекотку, от греха. Ну да кто тебе поверит, Еремей-дурачок. Еремей-безумец. Слабак и трусишка. Твои дружки были сильнее.

Мир сжался еще больше. На пристани из прогнивших досок сидела, поникнув головой, фигурка, лицо которой закрывала широкополая заплесневевшая шляпа. Еремей понял, кто это.

— Пожалуйста, нет... — прошептал он.

Джекки поднял голову. Распухшее синюшное лицо едва ли не лопалось от скопившейся в теле воды. Вместо глаз чернели провалы, из которых сочилась слизь.

— Он поймал меня в поле. Ночью. Вы ждали меня у костра, а я не дошел. Он держал меня у себя в подвале неделю, прежде чем убил. Ты помнишь Николаевых у Северяг? Он каждый год снимал там дачу. А потом он привез меня сюда. Он всех привозил сюда. И привозит до сих пор.

— Я хочу назад... В лето... — проговорил Еремей. Глаза защипало, к горлу подкатил комок горьких воспоминаний. — Назад.

Убийца причалил, не замечая понурого Джекки. Привязал лодку к цепи, навесил замок и остановился, мусоля губами мятую сигарету.

— Может, все-таки пощекотать? А? Понимаешь меня, дурачок?

Сзади зашевелились кусты, послышалось тихое «Добро...». Риан с разрезанным горлом стоял у скрюченной березы и смотрел на Еремея. Старинный друг булькал кровью и сдавленно хрипел, пытаясь сказать что-то еще. Он был так не похож на Риана Доброслова, оставшегося в далеком июле очередным пропавшим мальчишкой. Мертвый мальчик показывал черными пальцами в сторону водителя внедорожника.

Убийца с притворной ленцой сошел с мостков и подошел к Еремею, глядя на него сверху вниз. Толкнул легонько в грудь.

— Ну так что, понимаешь?

Еремей отшатнулся, не сводя взгляда с Риана. Губы задрожали.

— Или опять потерялся, а? — продолжал мужчина. Он постоянно оглядывался по сторонам, словно боялся свидетелей. — Ау?

Следом за ними шел Джекки, и с рукавов рубахи капала на старые доски вода. Джекки Соломенная Шляпа, Ди-Джей Джекки… Четырнадцатилетний Евгений Куреев, пропавший там, в другом мире без июля, много-много лет назад. Первая жертва.

— Я хочу обратно... — опять вырвалось из груди Еремея. У него хриплый голос. У него другие руки. Он посмотрел на бледные ладони, на грязную и потасканную одежду. На правом запястье красовался зеленый браслет с вложенной запиской. Трясущимися пальцами он развернул бумажку.

«Здравствуйте. Меня зовут Еремей Савушкин, к сожалению, я очень болен и могу не понимать вас. Если вы видите, что рядом со мною никого нет, то, пожалуйста, отведите меня по адресу...». В горле щелкнуло, земля поплыла перед глазами, а на лбу выступил холодных пот.

— Ладно, дурачок. Живи, — улыбнулся стальными зубами расслабившийся мужчина. — Ты неинтересный. Твои дружки были вкуснее.

Словно кукла, Еремей побрел вслед за убийцей. Позади хлюпал Джекки, слева ломился сквозь кусты молчаливый Риан.

— Пошел вон, — оглянулся на него мужчина. — Уйди от греха! А не то все-таки проверю тебя на щекотку.

Еремей его не слышал.

У внедорожника, у пассажирской двери, стоял Тобби. Из вырезанных глаз сочилась кровь, бурыми дорожками рассекая его белое лицо на части.

— Ты помнишь тот день, Еремей? Ты помнишь? — пошевелил губами мертвый друг.
Еремей пошатнулся от черной волны памяти.

***

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста! Помогите! — слышен детский крик в темноте затхлого подвала. Здесь воняет гнилью и страхом. Сквозь узкую щелочку Еремей видит залитую солнцем лужайку «по ту сторону мира».

— Заткнись, щенок. Заткнись! А ты смотри, смотри! Вот что такое щекотка. Ты боишься щекотки? Боишься?! — он ненавидит этот хриплый голос невидимого человека. Ангела тьмы, схватившего их на дороге.

— Еремей, пожалуйста! Помоги!

— Тобби, не трогайте Тобби! — кричит Еремей, не в силах оторвать глаз от сломанного велосипеда Тобби, валяющегося у дороги и едва прикрытого грязным мешком из-под картошки...

— Заткнись, щенок! До тебя очередь дойдет. Я еще проверю тебя на щекотку! — Еремей не видел того, кто их схватил. Не видел. И не хотел видеть. Но он слышал, как клацали стальные зубы, вонзаясь... О нет, он не хотел об этом думать, не хотел!

Крик Тобби превратился в дикий вой, и Еремей вдруг шагнул в спасительное лето.

Сегодня же он вернулся. Спустя годы.

— Пусти нас, Еремей, — сказал Джекки. — Пусти.

Что значит «пусти»?

— Я не могу. Я…

Убийца остановился, обернулся. Тобби, переваливаясь с ноги на ногу, будто ему сильно натерло в промежности, подошел к мужчине и встал по левую руку от него. Еремей чувствовал взгляд Миши Тоббова. Это был его прежний, такой знакомый взор, вселяющий уверенность в праведности любых проделок.

— В озере становится тесно, — вместе со словами изо рта Тобби стекает черный ил.

— Я не хочу…

— Чего ты бормочешь, а? — убийца скрестил на груди руки. Облизнулся нервно, посмотрел по сторонам. Где-то наверху шумело шоссе. Гудели дикие механизмы загадочного завода на той стороне озера. Пахло грязью и затхлостью умирающего водоема.

Озера — хранящего совсем не детские тайны.

— Ты их не видишь? — спросил Еремей у мужчины. Тот усмехнулся, махнул рукой и попытался сесть в машину.

— Стой! Разве ты их не видишь?

Убийца обернулся, совершенно не замечая окруживших его мертвых мальчиков.

— Знаешь, — спустя паузу произнес мужчина. У него был приятный, глубокий голос. — Все эти годы я наблюдал за тобой. Это возбуждало. Ты единственный, кого я отпустил. Маленький безумец, которому пришлось наблюдать за тем, как я играюсь с его дружком, как топлю эту слепую тварь. Ты тот, кто знает правду. Это действительно заводит. Стоишь в очереди за молоком, с бидоном, посреди этих тупых свиней и коров, не знающих ничего кроме жратвы и отдыха, и слушаешь их разговоры.

Он залез в карман и вытащил оттуда мятный леденец. Развернул обертку, не сводя глаз с Еремея, и отправил конфету в рот, а затем радушно улыбнулся:

— Они любят поговорить, поверь. Например, о Еремее Дурачке. О его тетке, что привозит бедолагу каждое лето, и тот бегает по дорожкам, словно он все еще ребенок. Слушаешь, смотришь — и знаешь правду. Знаешь, что этот вот дурачок единственный, кто может показать на тебя милиции. Единственный, кто знает больше всего этого быдла, до сих пор убежденного, что мальчики утонули. Что девочка сбежала в город, что мужчина переехал к любовнице, что женщина ушла во все тяжкие. Это восхитительно, наблюдать за ними и знать, что этот вот дурачок видел гораздо больше, чем они. Что обо всех тех мертвецах знает кто-то еще, кроме меня. Но сейчас, я смотрю, что ты стал слишком болтлив.

Он вытащил из машины бейсбольную биту.

— Мне кажется, теперь я все-таки рискую, отпустив тебя. Так что пора присоединиться к друзьям, малыш. Спустя двадцать лет…

— Дай мне руку, — говорит Тобби и протягивает обглоданную стальными зубами кисть.

— Дай мне руку, — хлюпает Джекки.

— Добро… — хрипит Риан.

Еремей зажмуривается. Он не понимает, чего хотят его друзья. Он не понимает слов убийцы. Но протягивает в сторону мертвецов трясущиеся руки и чувствует, как его касается холодное, мерзкое, тягучее нечто. Как немеют пальцы, и ледяные волны распространяются по телу.

Еремей падает на колени, чувствуя, как режет горло жуткая память, как горит в паху, и жгутся огнем глаза, как легкие наполняются водой. Открыв глаза, он видит, что его руки сами перехватывают биту убийцы. Сейчас он Тобби, он Джекки, он Риан, но никак не Еремей. Он отмщение мертвых и беспомощных детей.

Глаза мужчины расширяются в изумлении и ужасе. Изо рта Еремея стекает ил, а глаза переполняют кровавые слезы. Убийца пятится, спотыкается и падает возле своего автомобиля. Пытается отползти прочь от приближающегося к нему Еремея-Тобби-Джекки-Риана.

— Кто ты? Мать твою, кто ты такой?!

Из темного озера выходят мертвецы. Один за одним они настигают Еремея. Он становится Светой и Николаем Дмитриевичем, Машенькой и Еленой Петровной. Он впитывает в себя каждую жертву, обрастая их чертами и ранами. Тело рвется на части от невыносимых мук. Но боль скоро должна уйти. Еще секунда, еще две. Руки Еремея все ближе к убийце.

Все меркнет. Мир становится черно-красным, на грязь внедорожника липнут алые капли, и дикий визг умирающего мужчины бьется в оврагах и повисает над затхлой водой. Где-то наверху шуршат колеса пролетающих мимо автомобилей. Гудит по ту сторону Звездочки завод.

Крик превращается в бульканье. Еремей чувствует теплое и мокрое в своих руках, отбрасывает его прочь. Ему хочется плакать, хочется забыть обо всем, что он вспомнил. Он смотрит в небо и видит, как солнечный луч прорезается сквозь угрюмое небо. Он хватается за него взглядом, чтобы оторваться от зрелища растерзанного голыми руками мужчины со стальными зубами.

С каждой секундой свет становится все ярче. Все нестерпимее. Еремей улыбается.

***

— Поехали отсюда, — говорит Риан. Он выглядит довольным, несмотря на отсутствие поклевок. — Недоброе тут все. Надо на ближнее. Зря я тебя сюда вытащил.

Еремей сидит на бревне, уставившись испуганным взглядом на поплавок. Ему почудилось? Ему показалось?! В горле сухо, словно в африканской пустыне.

Ну, конечно, показалось! Жара! Напекло голову и все.

От этой мысли хочется улыбаться и кричать во все горло от радости. Одна простенькая идея — и мир становится прежним. Среди кувшинок играет рыбешка, от лилии к лилии носятся стрекозы. На далеком пляже стоит черный и большой автомобиль. Наверное, кто-то из соседней деревни приехал. Но клева тут нет, Риан прав!

Еремей сматывает удочку, тщательно, и непонятно зачем, моет руки, а затем идет к велосипеду. Риан ждет его наверху, смотрит испытующе и настороженно улыбается:

— Скоро Большой Поход! Вот там мы оторвемся! Ух!

Что-то в этих словах кажется Еремею неправильным, но он старательно гонит прочь странные мысли. Он умеет не думать о плохом. У него такой дар.

— Это если Тобби отпустят, — с трудом говорит он.

Взгляд Риана теплеет, друг оглядывает приозерные заросли, задержав взгляд на машине. Касается рукой горла, будто оно у него заболело.

— Кто же его удержит… — произносит он, наконец.

Июль продолжается.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю, и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.

Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.

Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично.

Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.

Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.

Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.

Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши, и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.

Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.

Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги. Я заплакал, потому что любил мать, и знал, что сейчас тоже умру, ведь спастись от яда нельзя. Всё ещё рыдая, я побежал прочь, чтобы не огорчить мать своей смертью.

Я бежал очень долго. Вокруг было бесконечное поле желтой золы, а вдогонку ползли, оставляя на песке петли ядовитых нитей, сотни и сотни червей. Наконец, я тоже посинел, стал задыхаться и упал, а они нагнали меня и принялись кусать, как кусают рыбы утонувшего буйвола.

Проснувшись, я дал обет никогда не выходить из дому, чтобы не подвергать себя опасности от страшных земляных червей. За взрослых я не боялся, они старше и даже могут хранить мотыги в логове Дайк-Ши. Лым и Сенг очень удивились моему решению, но навещать не перестали. Они даже немножко помогали, ведь вся женская работа по дому была теперь на мне, а матери приходилось ходить в поле.

Так продолжалась довольно долго. Помню, когда состоялся Серьёзный Разговор, мне было уже двенадцать.

— Послушай, Аютхья, — сказал отец как-то вечером (в тот день он ушиб себе руку и как раз привязывал к ушибу лист пхалы). — Наш сын растёт лентяем, за него никто не пойдёт замуж. Ни одной девушке не нужен мужчина, который умеет делать только её работу.

Слова матери я не запомнил — что-то насчёт того, что такой неумеха, как мой отец, куда привлекательней. Отец возразил, что неумехой по крайней мере можно помыкать, а с домоседом женщина быстро почувствует себя ненужной. Потом они принялись, как обычно, ругаться, а перед сном отец меня вздул. Я думал, что теперь-то он мне объяснит, как уберечься от страшного Дайк-Ши, но он вместо этого сплюнул, обозвал меня крокодилом и ушёл к матери.

А наутро мать ушла в город и к обеду вернулась вместе с рослой монахиней в шафрановой накидке. Должно быть, мальчишка постарше назвал бы её красивой.

— Это Тевода, — сказала мать, потирая распухшее ухо, — она поможет тебе там, где этот старый буйвол может только распускать кулаки.

Тевода мне сразу понравилась. Не стала приставать с расспросами, просто взяла за запястье и пригладила волосы. Сразу стало ясно, что она меня понимает и наверняка поможет уладить моё дело с Дайк-Ши.

Тут вернулся отец.

— Служительницу позвала — замечательно! Похоже, у нас в доме вместо крыс завелись лишние деньги.

— С ребёнком нужно что-то делать — сам же говорил.

— Знаешь, что на самом деле нужно с ним сделать?

— Ну что? Что? Всё, можешь не говорить, я уже догадалась!

— Простите, — даже голос у девушки был приятным. Я впервые пожалел, что у меня не было старшей сестры — вот такой, — простите, пожалуйста, я вижу...

— И кто тебе эту глупость посоветовал? — мать уже не угомонится до самого вечера, — Сисоват, которая за пять лет только и смогла, что мужа в могилу вогнать? В двадцать лет вдова, да ещё и бездетная вдобавок, будет учить меня...

— Простите, — Тевода тронула отца за руку, — можно, я пока поговорю с ребёнком?

— Да, забирайте, — отец махнул рукой, — и делайте с ним что хотите. Можете вообще к себе забрать, всё равно толку...

В хижине только одна комната и нам пришлось выйти наружу. С Теводой я ничего не боялся, разве что солнце непривычно било в глаза, пришлось щуриться.

— Ты даже на порог не выходишь?

Я сказал «да» и потом рассказал ей всё: и про отца, и про Дайк-Ши и про песни. Миску, мать и араковые орешки тоже не забыл.

Слушала она внимательно.

— Знаешь, — наконец, сказала Тевода, — борьба с Дайк-Ши — действительно непосильное испытание для такого маленького мальчика. Но тебе больше не придётся страдать из-за него. Два дня назад в вашу деревню приезжал Кронг Ху и изгнал злобного змея своим святым жезлом. Ты знаешь, кто такой Кронг Ху?

— Да, знаю. Это наш великий отец и Благодетель, Вечнобелый, Вызывающий Дождь...

— Всё-всё, молодец. Знай: пока ты помнишь имя Кронг Ху, тебе не страшен ни Дайк-Ши, ни другие злые твари. Это будет твоё Тайное Знание, понимаешь?

— Да.

— Хорошо, молодец. Теперь скажи: ты проходил обряд каосак?

— Нет, ещё не проходил.

— Ты пройдёшь его сегодня вечером, — она поцеловала меня в лоб, — и будешь уже взрослым юношей. А сейчас повтори своё Тайное Знание.

— Пока я помню имя Кронг Ху, мне не страшен ни Дайк-Ши, ни други...

— Нет-нет, ты повторяешь слова. Повтори то, что осталось в твоём сердце.

— Пока я помню имя Кронг Ху, я могу не бояться Дайк-Ши. И вообще никого.

— Молодец. Теперь иди.

Немного позже я начал замечать, что отец меня недолюбливает. Наверное, ему было жалко те два мешка маниока, которые мать отдала Теводе, а может, просто обиделся, что не последовали его совету. Но со мной был Кронг Ху, и я уже ничего не боялся.

Однажды вечером мы с матерью отправились на дальнюю поляну собирать гуайавы. Когда две корзины были полны, она вспомнила про лопату.

— Зачем нам лопата, мае? Ведь плоды гуайавы не нужно выкапывать.

— А ты посмотри, сколько подгнивших на земле валяются. Их нужно закопать, будет жертвоприношение Айварме.

— А Айварма — он больше или меньше Кронг Ху?

— Айварма у богов тот же, что Кронг Ху для людей.

Я очень обрадовался и быстро-быстро, словно тигр, побежал домой. Я очень хотел, чтобы Айварма поскорее получил свою долю и смог ещё лучше защищать богов от происков страшного Дайк-Ши.

Надо сказать, что за шесть лет моего затворничества наш огород сильно зарос и вообще изменился, но Навес был на месте, и лопаты по-прежнему лежали там. Мне было приятно, что я смогу навредить Дайк-Ши его же оружием.

Я подбежал к Навесу с той стороны, где поленница — это меня и спасло. Уже хотел обогнуть, но замер, потому что услышал голоса. Один отца, другой — женский.

Что случилось, я понял сразу. Похоже, коварный Дайк-Ши, несмотря на строжайший запрет Кронг Ху, вернулся под Навес и теперь душит отца, чтобы узнать, куда ушёл я с матерью. Отец держался, но змей не прекращал своих страшных пыток.

Лопаты у меня не было, но к поленнице была прислонена мотыга — отец собирался идти в поле. Я взял мотыгу, зажмурил глаза, чтобы Дайк-Ши не смог ослепить меня своим ядом, обогнул навес и бросился в бой, не издав ни единого звука.

О том, что было дальше, у меня несколько иное представление, чем у сетхэя Аротхе. Я уважаю его всем сердцем, признаю приговор справедливым, но осмелюсь изложить свой взгляд на произошедшее.

Видимо, Дайк-Ши, как и любой могущественный якша, умел перевоплощаться в растения, животных и людей. Для меня он перевоплотился в Сисоват, женщину из деревни, и ей же остался после смерти, ибо духи не имеют определённого облика. В том, что он, самец, выбрал для себя тело женщины, нет ничего удивительного, ведь сам Айварма превращался в двух куриц, чёрную и белую, причём белую впоследствии съели. Однако мой мощный удар оказался сильнее его злодейских чар и полностью раздробил голову мерзкому чудищу!

А отец, опутанный чудовищным колдовством, до сих пор, должно быть, болеет и поэтому не пришёл проведать меня в этом подвале.

Недавно навещала Тевода. Она всё такая же красивая, только глаза заплаканы. Спрашивала, зачем я нападал — ведь отец и сам мог справиться с Дайк-Ши.

— Я сделал это во славу Кронг Ху,— ответил я.

Она помолчала, а потом заговорила о другом. Так и не сказала, хорошо я поступил или плохо.

— ...просила за тебя, и Аротхе дал послабление, — он тоже думает, что ты одержимый. Пошлют на рудники, с этим ничего не сделаешь, но только на три года, а потом, в пятнадцать, возьмут на пожизненный в постоянную армию. Ты ведь хочешь в армию?

Я сказал, что хочу.

На рудниках довольно неплохо, все ребята моего возраста, и мы легко понимаем друг друга. В одной смене со мной черпает воду другой подопечный Теводы — Каеу из Бам Хона. Айварма приказал ему задушить старшую сестру — она съедала всю добавку риса, а для женщины, как утверждал Айварма, это верх неприличия. Мы решили, что, когда будем идти в армию, попросимся к одному командиру, чтобы и там быть вместе.

Только здесь, среди таких, как Каеу, я чувствую себя по-настоящему в безопасности, и даже Каменный Змей Бангот-Иу, обитающий в шахтах, не пугает меня. Придёт время — и сотни, тысячи таких, как я, встанут в строй непобедимой армии, чтобы истребить во славу Айвармы и Кронг Ху всё хитроумное отродье Дайк-Ши, которое давным-давно поcбрасывало кожу и наловчилось изображать из себя людей.

Три дня назад одного такого привезли к нам — Айварма и Кронг Ху явились нам и ещё четырём в одну ночь и открыли его истинное лицо. Вчера его хватились, объявляли, что сбежал, и половину надзирателей снарядили на поиски.

Но я знаю, что они даже костей не найдут. Шахты у нас глубокие.

Змее оттуда не выбраться.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: pikabu.ru

Когда мы с сестрой были детьми, нам довелось немного пожить в очаровательном старом фермерском доме. Нам нравилось исследовать его пыльные уголки и забираться на яблоню, что росла на заднем дворе. Но больше всего нам нравился призрак.

Мы называли ее Мать, за ее доброту и заботу. Иногда, когда мы с сестрой просыпались, на наших прикроватных тумбочках стояли кружки, которых не было до этого. Их оставляла Мать, должно быть, волнуясь, что мы проснемся от жажды ночью. Она просто заботилась о нас.

Среди мебели там был старинный деревянный стул, который мы убрали к дальней стене гостиной. Пока мы бывали заняты, играя в игры или смотря телевизор, Мать по сантиметру двигала этот стул по комнате в нашу сторону. Иногда ей удавалось дотолкать его до середины комнаты, почти до нас. Мы всегда чувствовали печаль, убирая его обратно к стене. Мать просто хотела быть ближе к нам.

Годы спустя, когда мы уже давно уехали оттуда, я наткнулся на старую газетную статью о предыдущем жильце фермерского дома, вдове. Она убила двоих своих детей, дав каждому из них стакан отравленного молока перед сном. А затем она повесилась.

Но не это напугало меня больше всего.

В статье была фотография гостиной фермерского дома, и на веревке, перекинутой через балку, висело женское тело. Под ним, точно в центре комнаты, валялся старый деревянный стул.
♦ одобрила Инна