Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

Первоисточник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Своё детство я провёл в страшном голоде. Из пяти братьев и сестёр я был самым старшим, и потому не прикасался к еде, пока они не отобедают. Война приближалась к нам со стороны побережья, а наши урожаи неумолимо скудели. Вся съестная дичь либо покинула округу, либо уже была зарублена другими деревенскими семьями.

Мой отец был человеком весьма рациональным и предусмотрительным, поэтому мы держали двух наших последних кур в живых до самой осени, когда трава и древесная кора либо попросту иссякли, либо стали совсем несъедобными. Соседи знали, что у нас есть куры, и отец был вынужден целыми ночами их сторожить. Ему пришлось убить одного мальчишку из близлежащего городка, который сошёл с ума от голода и попытался сжечь наш домик.

Впоследствии от курочек остались лишь кости, а потом и они стали хрупкими и похожими на кашицу после бесконечных варок, и родители попросили меня вместе с двумя братьями отправиться на сбор жуков и мышей-полёвок. Мы хотели есть, но пока ещё не голодали. Так было до первого похолодания. В тот день мы проснулись с осознанием того, что ничего пригодного в пищу у нас не осталось. Родители начали обсуждать неотвратимое: отец должен был пойти к побережью и продать одному из, пусть и пьяных в стельку, зато высокооплачиваемых солдат дедушкины карманные часы. В нашем доме больше не было никаких ценностей — ничего, что сгодилось бы для дальнейшего семейного наследия.

Я не хотел, чтобы отец уходил: боялся, что без него нагрянет война, а я был слишком мал и слаб для того, чтобы защитить нашу семью. Я упрашивал его остаться, но он был неумолим и пообещал вернуться через пару недель. Мне было так страшно… и, пока мама паковала отца в дорогу, я умышленно наступил на часы и сломал их, а потом положил обратно в папин прогнивший стол.

Мама не прекращала плакать в течение нескольких дней. Отец всеми силами пытался её утешить. Они вместе отдирали слои кожи от отцовских ботинок, чтобы сварить их. На следующий вечер мама нашла мёртвую крысу и сварила её в талой воде, чтобы избавиться от заразы. А на ужин следующего дня мама накормила нас крысятиной.

Той ночью мой младший брат Альберт никому не давал уснуть, рыдая от голода. Он молил Бога вернуть наш былой сад и скот, вернуть рагу из говядины, пирожки и ягнятину. От его слов все наши желудки начали стонать, и он прекратил нас пытать, лишь когда я накричал на него с просьбой замолчать. Из соседней комнаты был слышен мамин плач.

Отец несколько часов подряд поглаживал безутешного Альберта по голове, а потом вернулся в комнату к маме, закрыв за собой дверь. Альберт не прекращал стонать до самого рассвета. Было слышно, как отец возился с часами, пытаясь их починить. Страх войны уже давно угас на фоне невыносимого голода, и я искренне надеялся, что у отца всё получится.

Он работал над часами весь день, с утра до вечера. Селия, одна из моих сестёр, нашла мёртвых сверчков в стенах заброшенной пекарни. Пока мы с хрустом их поедали, отец вышел из спальни вместе с мамой. Он улыбался, и такой улыбки я не видел на его лице с момента рождения моей самой младшей сестрёнки. Отец счастливым голосом объявил, что починил дедушкины часы, а также о том, что солдаты устроили лагерь неподалёку. Он пообещал, что уже через три дня будет дома, имея при себе морковку, ягнятину и пирожки, которых нам хватит на целый год вперёд!

Мы начали хлопать в ладоши, услышав радостную новость, которая тогда казалась чем-то чуждым и непривычным. Отец поручил нам подыскать для мамы какие-нибудь миловидные безделушки, чтобы она могла накрыть для нас праздничный стол. На следующее утро он дал нам пожевать кусок резины с маминой обуви, поцеловал каждого и поклялся вернуться так скоро, что мы не успели бы оглянуться.

Весь день мы собирали лошадиные подковы и осколки битого стекла, а затем надели подковы на обрубок бечёвки, чтобы подвесить их над столом в качестве украшения. Ещё мы к свободным кончикам бечёвки привязали осколки стекла, надеясь, что они будут сиять в бледном свете кухонной лампы. Домой мы двинулись к закату, довольные проделанной работой и находясь в предвкушении завтрашнего дня.

Дом ещё не показался в поле зрения, а я уже учуял целый букет из ароматов: лук, куриный бульон, ягнятина, даже конфеты! Я рванул вперёд, к еде, по пути роняя всё, что мы успели насобирать. Распахнув дверь, я увидел маму, стоящую перед печью — она готовила в тихом благоговении. Я крепко обнял её и спросил, не вернулся ли отец домой.

— Да, малыш. Ему повезло встретить богатого наёмника по пути, который без всякого торга купил часы твоего дедушки.

Я обнял её ещё крепче и уселся за стол, пока остальные дети, запыхавшись, заходили в дом. Они быстро расселись по местам, преисполненные нетерпения. Отец вышел из спальни и занял своё место. Мама уже подносила блюдо с варёной ягнятиной, посыпанной приправами и исходившей паром. Она одобрительно кивнула, и мы начали руками поедать сочное мясо, хватая его прямо из общей тарелки.

После ужина мы разлеглись по кроватям с животами, наполненными до отвала. Никто не сказал ни слова с начала трапезы. Мы досыта наелись и на следующий вечер, и после него, и после. Но постепенно вместе с запасами пищи начало иссякать и мамино здоровье. С каждым днём в ней оставалось всё меньше жизненных сил, и в конце концов дошло до того, что мы с братьями и сёстрами дрались друг с другом, стремясь урвать кусок сырого мяса, а наша обессиленная мать понуро лежала неподалёку.

Снова наступил голодный вечер. Счастье, одурманивавшее меня, стало угасать, и мои воспоминания о прошедших днях начали проясняться. Я вспомнил, что ягнятина, которую я так бешено поедал, была чересчур сладковатой, а слабые, практически неуловимые нотки в её запахе, которые я всё же приметил, были мне незнакомы.

Кажется, мама ничего не ела с того момента, как отец вернулся с провизией. Вместо этого она каждый раз неподвижно сидела за столом, молча глядя на мясо, которое мы потребляли с бешеным аппетитом.

А отец? Я не слышал его голоса с того утра, когда он ушёл из дому. Его стул был пустым. Моя память постепенно восстанавливалась, и вскоре ко мне пришло осознание того, что отца не было ни на одном из недавних ужинов. В последний раз он сидел за столом, когда срезал с маминой обуви резину.

Я долго не мог заснуть, пленённый голодом и страхом. На следующее утро я спросил у мамы, куда подевался отец, и она ответила, что он ушёл служить в армию, а затем отправила нас обдирать кору с кустов. Отец так и не вернулся.

Наверное, тогда я не догадался о произошедшем просто потому, что одна мысль о подобном казалось отвратительной и невозможной. А ещё я был чрезвычайно голоден. Но вскоре мама скончалась и перед смертью открыла мне всю правду. В своём скромном завещательном списке она упомянула маленькую коробку, в которой не оказалось ничего, кроме сломанных карманных часов.

Должно быть, мама хотела, чтобы я помнил. О том, как наш единственный шанс на выживание был мной же и уничтожен. О последнем любящем объятии отца перед тем, как он выслал нас на сбор украшений для стола. О вкусе слегка зачерствелого сероватого мяса. Гнилостный запах, которым веяло от маминой спальни и который с каждым днём становился всё сильнее.

Ради своей семьи мой отец пожертвовал всем, чем было возможно. На протяжении своей дальнейшей жизни я непрестанно сокрушался о том, что у меня не осталось ничего на память о нём. Никакого наследия, которое я мог бы передать будущим поколениям.

Зато теперь у меня есть эти часы. И я ни за что не отдам их своим детям. И не потому, что их стекло расколото. Не потому, что механизм раскрошен в прах.

А потому, что на этих часах лежит проклятье, которое я вынужден нести с собой до самой смерти… ведь сладковатый запах мяса так и не выветрился из их блестящего металла.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Пятнадцать лет назад с моей семьёй произошло нечто ужасное. Чтобы оправиться от шока, мне потребовался не один год терапии и лекарств. Но я всё ещё помню. Не могу выкинуть некоторые моменты из своей памяти — они словно застыли там. И они пугают меня, не дают спать по ночам. Я хочу забыть. Просто не могу.

Мой лечащий врач посоветовала всё это записать. Сказала, что это несколько облегчит мои воспоминания. Не уверен, что верю ей, но я попробую. У меня нет выбора. Я хочу прийти в себя. Не могу больше так жить.

Есть пара вещей, о которых вы должны знать перед тем, как я начну:

Первое. Моя семья не доверяла технологиям. У нас не было телевизора, компьютера, телефона, ничего. Отец считал, что от таких вещей загнивает мозг, и не стеснялся говорить об этом при окружающих.

И второе. Моя семья очень ценила спокойствие. Наш дом стоял на холмах, и проехать к нему можно было лишь по грунтовой дороге. У нас не было соседей. Никакой компании. Только мы. Мама, папа и братик Джей. Мама обучала нас на дому, а отец ездил на машине в город и работал в местном банке.

Не могу сказать, что наша семья была несчастной. Моя мать, Энн, была заботливой, очень доброй и нежной с нами. Она была спокойной, покорной женой. Мой брат, Джей, был на два года младше меня. Я всегда его любил. Он часто баловался, и мне нередко приходилось оправдывать его перед родителями.

Нашего отца звали Генри. Он был человеком старой закалки. Строгим, но честным. Он верил в нравственность, верил в то, что нужно быть примером для подражания, был настоящим трудягой, полностью обеспечивая нашу небольшую семью.

Так было, пока всё не покатилось к чертям.

Так было, пока мой отец не изменился.

Был завтрак. Я сидел за столом, радостно уплетая свой тост. Мой шестилетний брат сидел напротив и пил молоко, громко хлюпая. На кухню вошёл отец и попросил Джея вести себя прилично, а затем чмокнул маму в щёку, желая ей доброго утра.

Мама улыбнулась и помогла отцу завязать галстук, сообщила о том, что обед уже упакован и пожелала хорошего дня. Отец накинул свою спортивную куртку и подобрал чемодан с кухонной тумбы. Он слегка потрепал мои волосы и наклонился ко мне.

— Будешь сегодня вести себя хорошо, сынок? — спросил он. Я чувствовал запах его одеколона и разглядывал его гладко выбритое лицо. Он был привлекательным мужчиной, высоким и широкоплечим. Я всегда смотрел на него с почтением и восхищался им.

— Да, пап. Я буду вести себя хорошо, — ответил я.

С улыбкой папа подошёл к моему брату и спросил у него то же самое. Тот пожал плечами, глуповато улыбнувшись. Один из его передних зубов расшатался и стоял криво. Он часто его теребил. Безрезультатно.

— Может, сегодня он, наконец, выпадет, — сказал отец, изучая упрямый зуб.

Он поцеловал Джея в лоб и попрощался с мамой, отправив ей воздушный поцелуй, а потом вышел из дома. Доедая тост, я слышал, как он завёл машину и поехал вниз по пустынной дороге.

Мама, убирая со стола тарелки, велела нам с Джеем закругляться и готовиться к занятиям. Я терпеть не мог учиться, как и все дети. Мне учёба казалась пустой тратой времени и навевала тоску. Леса и холмы были куда интересней, нежели учебники и карандаши.

С ленивым стоном я стряхнул с рубашки крошки и повёл Джея в нашу комнату, готовиться к урокам.

Сейчас я сделаю небольшую паузу. Мне становится плохо от мыслей о том, что… произошло в тот день. Мой психиатр думала, что это поможет? Даже не знаю. Я, правда, не хочу об этом думать, а тем более записывать. Может, в этом и смысл? Взглянуть своему страху в лицо, и тогда с ним будет проще смириться? Я не буду пытаться постичь психологию. Но от воспоминаний мне становится тревожно. То утро было таким хорошим. Таким нормальным. Наш домик на холме был окружён спокойствием. Мы и подумать не могли о том, что нас ждёт. Да и откуда нам было знать?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: pikabu.ru

Охота — это огромная часть гавайской культуры, и детей часто учат охотиться с малых лет. С моим двоюродным братом, которому сейчас около тридцати, и который охотится уже добрых 20 лет своей жизни, случилось несколько странных случаев во время охоты, но один из них навсегда запомнился мне как самый странный.

Вы когда-нибудь слышали о зовущем духе? Я уверен, что эта легенда существует не только на Гавайях. Суть в том, что, если ты находишься где-то в лесу или просто один, если ты слышишь, как кто-то зовет тебя по имени, ты не должен отвечать. Если ты ответишь, случается плохое. Я напишу историю со слов моего двоюродного брата...

«Мне было лет восемь, когда это произошло, тогда я только начал охотиться. Я, мои двоюродные братья и мой дядя отправились на охоту одним вечером в Ваилуа. Когда мы закончили, мы были в полутора километрах от нашего грузовика. Было около 9 вечера, стемнело. Мой дядя отправился за грузовиком, и мои двоюродные братья пошли с ним. У меня же сил идти уже не было, и мы договорились, что я подожду их на месте.

Через какое-то время я услышал, как что-то шевелится в кустах. Потом раздался голос моего дяди.

— Эй, Кай! Пойдем!

Я сказал:

— Черта с два я пойду пешком!

Потом мой дядя свистнул.

Знаешь, когда ты играешь на улице с другими детьми, и твой папа свистит, чтобы ты зашел домой, и когда ты слышишь этот свист, ты понимаешь, что тебе лучше поторопиться? Вот такой был свист. Поэтому я вскочил и пошел на голос.

Мой дядя шел передо мной. Я не мог видеть его в кустах, но мог слышать, как он говорит что-то вроде: «Если не будешь слушаться, то попадешь в неприятности». И еще: «Давай, нам прямо сюда». Он уводил меня с тропы прямо в кусты. Что-то здесь было не так. И ровно в тот момент я увидел свет фар, приближающийся к тому месту, откуда я только что ушел. И тогда же я услышал, как загремела стереосистема моего дяди, он всегда слушает одну и ту же песню, когда охотится.

Я рванул назад.

Как только я развернулся, что-то схватило меня за рюкзак. Я сбросил его с плеч, не раздумывая.

Дядя, озираясь, стоял у грузовика. На его встревоженный взгляд я ответил только: «Я шел за тобой». Дядя побледнел, схватил меня за руку и буквально зашвырнул в машину. Гнал он, не разбирая дороги, молча, выключив свое стерео, словно постоянно прислушивался к чему-то за окнами грузовика.

Объяснить мне толком ни он, ни мой отец так и не смогли. Единственное, что раз за разом повторяли мне взрослые: никогда во время охоты нельзя откликаться, если кто-то зовет тебя по имени.»
♦ одобрила Инна
20 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Двадцать лет назад случилось худшее, что было в моей жизни. Тогда мне было шестнадцать лет, и я жил в Кливленде, Огайо. Стояла ранняя осень, когда листья начинают желтеть, а воздух холодать, намекая на предстоящие через пару месяцев морозы. Занятия только начались, но прошло чуть меньше месяца, и радость встречи с друзьями сменило осознание того, что мы — пленники места, в котором нас хотят как можно больше загрузить работой. Понятное дело, мы с друзьями хотели как-то отвлечься и вспомнить о беззаботных летних днях.

Незадолго до этого один мой друг, с которым я работал в Макдональдсе, научил меня отключаться при помощи ассистента. Делалось это примерно так: один человек делал десять глубоких вздохов и на десятом закрывал глаза, задержав дыхание и скрестив руки над сердцем. Потом ассистент обхватывал его сзади и крепко прижимал руки к груди. Через несколько секунд задержавший дыхание терял сознание. Ассистенту оставалось только не дать тебе упасть и разбить череп об асфальт. Эффект длился всего одну-две секунды, мы же не отправляли друг друга в кому. Но казалось, что ты пробыл без сознания несколько часов, а потом возникало такое чувство, когда ты не знаешь, где ты и что ты делаешь. Это было круто.

Знаю, некоторые из вас скажут: «Вы что, дебилы?» Да, возможно, каждый раз мы убивали по миллиону клеток мозга, и, может быть, от этого пострадала моя память. Но для скучающих подростков это была чертовски классная идея. Это все равно, как если бы тебя вырубили, только без боли от удара по морде. Я бы посоветовал вам самим попробовать это занятие, но после того, что случилось, я никому его не рекомендую.

У этого занятия был один интересный побочный эффект, который нас больше всего привлекал. Когда ты отключаешься, ты видишь яркие, осознанные сны, врезающиеся в память. Мы были хорошие ребята и никогда не пробовали наркотики, так что для нас это было чем-то вроде ЛСД для бедных. Обычно эти видения были как-то связаны с тем, на что ты смотришь перед потерей сознания. Так, например, один раз мне приснилось, что я взбираюсь на гору. Совсем как в Гималаях, только там были перила. Откуда на такой высоте взяться перилам? Когда я пришел в себя и вспомнил, где я, я понял, что я смотрел на лестницу в доме у моей девушки. В другой раз мне явился Фред Флинтстоун. Он улыбался, стоя у стены с логотипом рекламы против наркотиков. Я очнулся и увидел, что перед тем, как я ушел в страну снов, передо мной стоял мой друг Бретт, и у него на майке был тот самый логотип. А вот откуда взялся Фред Флинтстоун, я даже не представляю.

Обычно видения были банальными. Так было до того дня.

Как я говорил, занятия длились уже месяц и успели порядком надоесть. Однажды в субботу мы тусовались на поле, неподалеку от опор линий электропередачи. Некоторые из нас сидели на стальных балках одной из башен. Мой друг Майк залез на второй уровень балок, чтобы спрыгнуть на землю с трехметровой высоты. По-моему, это была глупость, но это все-таки мне нравилось лишать себя сознания, устраивая своему мозгу кислородное голодание.

Для октября день был теплый, но небо темнело, а у нас это обычно означает, что скоро польет ледяной дождь. Воздух был и так сырой и тяжелый, и в воздухе звучало тихое жужжание высоковольтных проводов.

Уж я точно не хотел провести последние минуты приятного субботнего вечера, глядя, как какой-то придурок прыгает с высоковольтной башни, жалуется, что у него «ноженьки болят», а потом снова лезет наверх.

— Эй, давайте повырубаемся, — сказал я. К тому времени это было уже не так интересно, как ранним летом, когда мы только открыли для себя это занятие, но оно было всяко лучше, чем то, что мы делали. Винс был согласен, Ричард тоже, а Майк — парень, который прыгал с башни — спросил:

— Что за херню ты несешь?

— Ты что, ни разу не отключался? — спросил Винс.

— Нет, — ответил Майк. Он все лето провел дома с мамой и не знал, какими интересными вещами мы занимались.

— Попробуй, чувак. Смотри, мы тебя сейчас научим.

Винс и я слезли с башни, встали на траву, и я сделал привычные десять вдохов. Я закрыл глаза, и задержал дыхание так сильно, что если бы глаза не были закрыты, они бы, наверно, выскочили из глазниц. Потом мой друг прижал мои руки к груди. Вдруг я увидел гигантского омара, который взобрался на вершину клетки, а я был на дне океана, и у меня прямо под ногами росли водоросли.

— Что ты видел, чувак? — спросили Винс и Ричард, когда я очнулся. У меня ужасно болел затылок.

— Блядь, ты что, уронил меня? — я не очень тяжелый, но Винс был слабоват. Он стоял рядом с виноватым видом на лице, а Ричард сказал мне, что так и случилось. Потом он снова спросил, что мне приснилось.

Я потер затылок и сказал, что видел омара. Он оторвал Винсу голову своей клешней.

Я повернулся к Майку, сидевшему на стальной балке, и сказал:

— Видишь, как круто.

— Ну и что. Я не доверю вам делать со мной такую фигню.

— Давай, попробуй. Это не опаснее, чем то, что ты сейчас делаешь. Обещаю, я не уроню тебя, как эта сука.

Майк зажмурился, решая, стоит ли это удовольствие такого риска. Потом он в последний раз спрыгнул, встал на ноги и сказал: — Ладно, но только один раз.

Если бы только он еще немного подумал или просто отказался.

Он повторил десять глубоких вздохов. Я был ассистентом Майка и следил, чтобы он не упал. Майк задержал дыхание, и я помог ему переместиться в другой мир. Это одна из тех вещей, о которых я больше всего жалею. Были девушки, с которыми я должен был попробовать завязать отношения, уроки, которым я должен был уделять побольше внимания, но больше всего я сожалею о том, что я отключил Майка.

Я почувствовал на себе его мертвый груз. Майк был крупным парнем, но я постарался аккуратно его уложить, чтоб он не ударился головой, как я. Стоило мне только уложить Майка на траву, он тут же пришел в себя.

Он очнулся с криком.

— Блядь! Уйдите! Уйдите! — кричал Майк, вскочив на ноги и размахивая руками над головой. Мы все отскочили, напуганные его безумием так, что чуть не наложили в штаны.

Через пять секунд, вдвое больше обычного времени, за которое человек осознает, где он, и кто он, Майк успокоился. Он стоял и тяжело дышал, оперевшись об угол башни. Еще чудо, что в таком состоянии он не врезался в опору и не вырубился по-настоящему. Но Майк просто стоял, согнув спину, а потом упал на колени. Стоя спиной к нам, он тряс руками и что-то бормотал.

— Охренеть, — сказал Винс. — Что ты видел? — но Майк не отвечал. Мы медленно подошли к нему и услышали тихое всхлипывание. Обычно в нашей мужской компании это преступление каралось смертью, но тогда мы не сказали ни слова. Я прикоснулся к его плечу. Но стоило мне к нему притронуться, как Майк закричал, вскочил на ноги и прижался спиной к углу башни. Он смотрел на нас с таким ужасом в глазах, как будто мы были демонами из ада.

Даже если хотя бы на пару секунд я подумал, что Майк над нами прикалывается, от этого взгляда у меня пропали все сомнения. После этого, а еще после того, что случилось потом.

Никто из нас ничего не сказал. Через десять минут Майк успокоился, и Ричард смог поднять его на ноги и отвести домой. Как я и подозревал, через несколько минут резко похолодало, и хлынул дождь. Я сказал Винсу, что пойду домой, и что мы встретимся завтра. По вечерам в дождливые дни мы обычно играли на моей приставке, но Винс возражать не стал. Наверно, ему, как и мне, надо было побыть одному и подумать о том, какую ужасную вещь мы сделали с нашим другом.

На следующий день я пришел узнать, как дела у Майка, но они с отцом куда-то ушли на весь день. Потом я спрашивал у него, где они были, но Майк ничего не ответил. Думаю, его водили к психиатру, потому что во время нашей следующей встречи Майку было значительно лучше, хотя он был все еще немного не в себе. Наверно, ему дали какое-нибудь лекарство, но я точно не знаю. За последующие четыре дня Майк не сказал ни слова о том, что с ним случилось. Мы просто болтали о всяких глупых, неважных вещах. Девчонки, которые нам нравились, уроки, которые мы ненавидели. Сейчас я жалею, что мы ничего не сказали Майку, да я и не уверен, что ему можно было как-то помочь. Мы не знали, с чем мы имели дело, я и сейчас не знаю. Но мы избегали как чумы разговоров о субботнем происшествии, как и об отключении вообще.

Только в следующую субботу Майк заговорил о том, что с ним случилось.

Мы шли по тихой улице нашего района в сторону деревянного моста через ручей. Я говорил об одной классной девчонке из другого класса, а Майк брел, опустив взгляд и спрятав руки в карманы. Вдруг без всякой причины он сказал:

— Недолго мне осталось.

— Чего?

— Сегодня ночью они придут за мной, и на этот раз мне от них не избавиться.

— О чем это ты? Кто придет сегодня ночью?

— Руки и голоса.

В этот момент я уже ничего не понимал. У меня участилось дыхание, а Майк так спокойно говорил об ужасе, который я не мог даже представить. Но я никогда не забуду этот разговор. Он запечатлелся у меня в голове, как десять заповедей.

Я несколько раз запнулся, прежде чем, наконец, сказал:

— Какие руки?

— Ночью я смотрел в окно, потом вдруг все почернело, и в стекло уперлись десятки, сотни рук.

— И что ты сделал?

— Я их отталкивал. Всю ночь. Но я устал. Я больше не смогу с ними бороться. А голоса говорили, что я должен их впустить. Детские голоса и детские руки, — Майк перешел на шепот, но я понял, что он еле сдерживает страх. — Иногда я вижу их лица, — сказал он дрожащим голосом.

Мы подошли к его дому. Майк остановился и посмотрел на меня.

— Передай Винсу, что он может взять мою приставку, — сказал он. — У него такой нет. Ричард может взять мои диски. Я знаю, что вы не любите рэп, а вот он его обожает.

Я хотел что-то сказать, но Майк повернулся и пошел домой. Он зашел внутрь и закрыл дверь. Как же я жалею, что не подошел к двери и не постучал. Надо было сказать, что я могу остаться на ночь. Но нам было по шестнадцать лет, а в этом возрасте парни так не делают. Так что я пошел домой. Я даже не открыл дверь Винсу, когда он ко мне пришел. Когда я лег в постель, я долго не мог заснуть, прислушивался к каждому скрипу и шороху, ожидая услышать детские голоса. Обычно я сплю с открытыми шторами, но в ту ночь я плотно закрыл их.

На следующий день мы узнали, что кто-то ворвался к Майку домой. У его дома стояла полицейская машина. Позже мои худшие страхи подтвердились: я узнал, что неизвестные проникли через окно в спальню Майка. Он исчез, это все, что нам сказали. Полицейские задали нам троим кучу вопросов, потом нас стали расспрашивать люди из центра пропавших детей. Я знаю, что я выглядел виновным, и когда я сказал, что не знаю, что случилось, я говорил полуправду. Полиция искала какого-то извращенца, который похитил Майка. Так что, сколько бы меня ни допрашивали, мне было нечего сказать, и полицейские сдались. Майк был на каждой коробке с молоком, его показывали по телевизору, но это дело так и осталось нераскрытым.

Когда все закончилось, я пошел за информацией в библиотеку. Я мало что нашел. По-моему, ближе всего к правде было то, что я прочитал в учебнике по мировой истории. Оказывается, египетские жрецы запирали себя в гробы до тех пор, пока там не заканчивался кислород. Потом их приводили в чувство, чтобы они могли рассказать, что они видели в потустороннем мире. Мне кажется, что то ли из-за электричества в воздухе, то ли из-за погоды Майк оказался намного глубже, чем заходили мы. Возможно, он испытал то же, что и те жрецы. Но Винс отключил и меня, причем в том же месте, где и я Майка. Может быть, он был более восприимчив к зову потустороннего мира? Или удар головой об землю каким-то образом вырвал меня из этого состояния? Не знаю, и, наверное, не узнаю никогда, но от воспоминаний об этом случае меня до сих пор бросает в дрожь.
♦ одобрила Инна
17 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Не бывает нормальных людей, которые, идя по жизненному пути, не волокли бы с собой ворох горьких сожалений о сделанном (или не сделанном) ими. Считается, что это нормально, и я не собираюсь спорить. Если вам повстречается человек, не сожалеющий ни о едином своём поступке, мой вам совет: бегите от него что есть сил.

Моя ноша сожалений, как вы ещё убедитесь, тяжела чрезвычайно. Я расскажу вам об одном поступке, совершенном мной в детские годы. Это тяготит меня и поныне. Вероятно, я ничего не добьюсь, представив его на ваш суд. Но, надеюсь, кому-то станет немного легче, когда он поймет, на сколь более страшные ошибки способны другие. Видите ли, у меня нет брата. Однако в августе 1991 года брат у меня еще был.

∗ ∗ ∗

Родители каждое лето сплавляли нас, пацанву, в жуткую глушь, в деревню к Бабушке по линии матери, как минимум на месяц. Мотивировали это необходимостью потребления нами даров природы и чистого воздуха. На деле всё, конечно, было прозаичнее: родителям хотелось от нас отделаться и отдохнуть самим.

Эти поездки оставили в моей памяти двоякое впечатление. Конечно, было много хорошего и интересного. Малышне есть чем развлечь себя в деревне, вы и сами прекрасно это знаете. Зато ощущение безмятежного лета сильно портила нам Бабушка. Я пишу это слово с прописной буквы не просто так. Наша Бабушка была максимально далека от образа доброй сказочной бабуси, что напечет пышек и расскажет на ночь сказку. Откровенно говоря — и спустя годы я понимаю это ещё отчётливей — Бабушка была отвратительной, полусумасшедшей злобной мегерой, свёдшей в могилу своего тихого и покладистого мужа. Дедушку нашего я почти не помню. Брат был старше меня на три года и запомнил его гораздо лучше, всегда отзывался о нём с теплотой. Возможно, в этом и была причина того, что если ко мне Бабушка относилась ещё сравнительно терпимо, то брата — откровенно ненавидела. Тем сложнее мне понять эгоистичную позицию наших родителей, год за годом отдающих нас на попечение этой старой и больной женщины. О, они были в курсе ее характера, особенно отец. Но на все протесты ответ был один: «Ну-ну, не выдумывайте», «Слушайтесь бабушку, она старенькая, не расстраивайте её». Я боялся Бабушку до судорог.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
14 апреля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: SabinaMi

Когда мне было около пяти лет, мы с родителями жили в однушке, соответственно, спали в одной комнате. Мама рассказывала, что мне снились жесткие кошмары, и я так вопила, что они с папой боялись подойти ко мне.

Это я и сама помню, а еще помню причину моих воплей — из угла около балкона, из-за штор выходил высокий, черный, волосатый мужик, подходил ко мне и шептал что-то на ухо. И когда я собиралась закричать, он прикладывал палец губам, делал «тссссс» (до сих пор помню это змеиное «тсссссс») и убегал обратно за штору. Мучил он меня исправно каждую ночь.

Дальше — больше. Он стал появляться не только ночью, но и в течение дня. Как-то мы смотрели вечером телевизор всей семьёй, и в какой-то момент этот мужик отодвинул штору и стал смотреть на меня, и я, естественно, доложила сразу маме. Ему это не понравилось, и он начал шикать на меня, а мама, уже не первый раз слышавшая про «дядю», тут же перекрестила место, где стоял этот дядя, и он, раздраженно вздохнув, исчез. Потом мы с родителями переехали, а в той квартире осталась бабушка. Приезжали мы только летом, на каникулы. Я перестала вспоминать о дяде и ничего странного больше не наблюдала в течение многих лет.

В один прекрасный летний вечер (мне исполнилось уже 17 лет, а моему младшему братику 2 года) мы гостили у бабули. К слову, в комнате за это время произошла перестановка, и я спала на раскладном кресле, которое в разложенном состоянии почти упиралось в то место, где некогда обитал «дядя». Так вот, семья на кухне, а мы с братишкой в комнате готовимся ко сну. Пока я готовила кроватку, братик сидел на диване. Я стала что-то его спрашивать — не отвечает, поворачиваюсь и вижу, что мой брат неотрывно смотрит в тот самый злополучный угол... Потом он дернулся, глаза на меня перевел и говорит: «Сабинка, там дядя стоит...»

В общем, все лето я спала на раскладушке на кухне.
♦ одобрила Инна
10 апреля 2016 г.
Автор: Максим Кабир

Грозовая туча, тяжелая, с чернотой в утробе, преследовала Вадима от Курской области. Она двигалась хищной касаткой, не отставая от его автомобиля, словно гналась за мелкой рыбкой. Руслом служила федеральная трасса М2 «Крым», она же Е105 на европейских картах, она же — бывшая Е95.

Вадим выехал из Киева ранним утром. Он планировал добраться до Москвы, опередив сумерки и предрекаемый синоптиками дождь. Но у таможни были свои планы. Пасхальным подарком всем водителям стала семичасовая пробка. Украину Вадим покинул после полудня.

Под Курской дугой его поджидала туча.

Сорок лет назад Всесоюзный Минтранс проложил «Крым» в обход населенных пунктов, дабы сделать трассу действительно скоростной; за окнами вадимовской «Шкоды Форман» мелькали реки, холмы, острова рощиц, поселки.

Некоторые села представляли собой скопление роскошных коттеджей, в других полным ходом шло строительство. Третьи же производили угнетающее впечатление.

Вадим подметил: если название села написано на белой табличке — село живое, если на синей — вымирающее. В таких полумертвых, а то и вовсе заброшенных местечках запросто можно было снимать отечественный фильм ужасов.

Прогнившие за зиму крыши, покосившиеся срубы. Мрачные избы, мечтающие о горожанине, который бы выкупил их, заново облицевал, вернул былую стройность.

В прошлом, 2005, году Вадим отметил двадцатипятилетний юбилей. Коренной киевлянин, он бережно хранил память о детстве, проведенном на лоне природы в маленьком тульском городке. Не каждый его ровесник был способен испытывать сочувствие к закопанным в бурьяне домишкам. Вадим искренне жалел эти села, как жалел бы брошенных стариков.

Чем ближе к Москве, тем лучше становилась дорога. Бетонное покрытие сменилось новеньким асфальтом. Поток машин усилился. Неповоротливой вереницей шли грузовики, сворачивая на водопой к тырлам, как называют дальнобойщики придорожные мотели.

По бокам трассы встал могучий хвойный лес. Зеленое полотно, в котором запутались золотисто-коричневые мачты.

Последний раз Вадим приезжал в Тульскую область в середине девяностых. Со смертью тетки порвалась пуповина, связывавшая его с городком на берегу Плавы. С шершавыми стволами деревьев, туманом, дымящимся над ними.

Не отступающая ни на шаг туча зацепилась брюхом за пики сосен, и брюхо разорвалось. Вода обрушилась на трассу. Потемнело, словно кто-то прикрутил освещение до минимума. Лапки дворников деловито заерзали по стеклу.

В свете фар окружающий пейзаж казался Вадиму потекшей акварелью. Небо хлестало автомобили плетью ливня, словно погонщик скот, и металлические звери поторапливались. Вадим же, напротив, сбавил скорость, не желая рисковать на мокрой дороге.

Московских друзей он уже предупредил об опоздании.

За городом Чернь Вадим свернул к АЗС.

Окончательно стемнело, дождь прошивал сумерки серебряными нитями.

Вадим выбрался из «шкоды» и засеменил к пластиковой коробке мини-маркета. На улице было по-мартовски свежо. Ветер ломал прямые линии дождя и бил по лицу влажными ладонями. В помещение парень вошел мокрым и озябшим.

— Ну и погодка, — весело прокомментировал он.

Сидящая за кассой одинокая девушка оторвалась от журнала и сдержанно улыбнулась посетителю.

У нее были темные прямые волосы и почти готический макияж. Шею украшала цепочка с кулоном в виде перевернутой звезды.

Вадим решил, что факт воскресения Христова не слишком ее радует, и ограничился светским приветствием.

— Удачное я время для поездки выбрал, — сказал он, расплачиваясь за бензин.

Девушка одарила его очередной вежливой улыбкой, но не поддержала разговор. Он немного расстроился: во-первых, брюнетка была действительно хорошенькой, во-вторых, любивший поболтать Вадим порядком устал от дорожного одиночества.

Он вышел из мини-маркета, накидывая на голову капюшон. Дождь заслонил стеной окружающий пейзаж. В воздухе над трассой бурлила настоящая река, в которой мчались, будто на нерест, рыбы-автомобили.

Наполняя бензином бак, Вадим думал, что неплохо было бы перебраться в глубинку, подальше от столичной суеты. Отстроить избу, жениться на простой русской красавице, пусть даже носящей на груди звезду Бафомета. По грибы ходить и малину…

Картинка идеалистичной жизни, вставшая перед глазами, вмиг разрушилась. Блуждающий взгляд Вадима уперся в фигуру за трассой.

Человек стоял у кромки леса, дождь и разделяющее их расстояние превращали лицо незнакомца в смазанное пятно. Весь его силуэт был смазан, странно вытянут и недоработан. Словно Папа Римский на портрете того безумного художника со съедобной фамилией.

Незнакомец смотрел в упор на Вадима.

По спине парня пробежали мурашки.

В том, что кто-то торчал возле леса под проливным дождем, не было ничего сверхъестественного. Насторожило Вадима другое: он уже видел эту фигуру, причем совсем недавно.

Шоссе возле Мценска делилось на новенькую эстакаду и старую, полузаброшенную ветку — пять километров щебня и разбитого гудрона. Вадим воспользовался старой дорогой, и — он готов бы поклясться — тот же человек провожал его взглядом, стоя по колено в болотце посреди поля.

Хмурясь, парень побежал назад к мини-маркету. Возле дверей он оглянулся. У леса никого не было. Будто порыв ветра унес зыбкую тень.

«Унес — и замечательно», — сказал себе Вадим.

Кассир одарила его очередной, до обидного натянутой улыбкой.

— Решил подкрепиться, — краснея под безразличным взглядом, пояснил он и прошел в торговый отдел.

Витрины уходили в глубь помещения, образуя два коридора. Товар предлагался стандартный: закуски, шоколад, пресса. Вадим задержался у стенда с журналами, полистал какой-то пафосный глянец. Мысли вновь вернулись к брюнетке за кассой, а от нее — ко всем брюнеткам в целом.

Собственная природная скромность досаждала Вадиму. Киевские девушки им мало интересовались, в свои двадцать пять он не имел опыта серьезных отношений.

Последнее время он все чаще задумывался о переезде.

Замигала красным огоньком камера наблюдения в углу. Кассир наблюдала за единственным покупателем. Вадим помахал в камеру рукой, тут же стушевался и поспешил дальше по проходу, к холодильникам с напитками.

Он остановился, выбирая между «пепси» и «фантой».

За витринами раздался шорох.

Вадим вздрогнул от неожиданности. Он не подозревал, что кроме них с кассиром в магазине есть кто-то еще.

Невидимый покупатель, а может, работник АЗС, стоял в параллельном коридоре: парень слышал его тяжелое дыхание. И шепот. Да, человек по ту сторону стендов едва слышно шептал.

Схватив первую попавшуюся банку, Вадим попятился к кассе.

Брюнетка встретила его фирменной, ничего не значащей улыбкой.

«А с чего ты решил, что она должна флиртовать с первым попавшимся клиентом?» — одернул он себя.

— Это все? — уточнила девушка.

— Пожалуй, приплюсуйте вон тот магнитик в виде пасхального яйца.

Кассир потянулась к стенду с сувенирами.

Сбоку от нее стоял небольшой монитор, на экран которого транслировалось изображение с видеокамеры. Вадим увидел торговый отдел и темную фигуру, быстро прошедшую мимо холодильников.

— Сегодня у вас не много клиентов, да? — спросил он, всматриваясь в монитор.

— За последний час только вы двое, — последовал ответ.

Он не уточнил, что имела в виду девушка. Почему-то ему захотелось быстрее покинуть мини-маркет.

На улице начался настоящий шторм. Казалось, тысячи садовых шлангов извиваются, орошая землю. Вадим едва не споткнулся, заметив возле «Шкоды Форман» человека.

Он был невысоким и худым. Воротник болоньевой куртки поднят, черная шапка надвинута на брови, а рот прикрыт плотно намотанным шарфом. Та часть лица, которую удавалось разглядеть, принадлежала молодому парню, ровеснику Вадима.

— Добрый вечер, шеф, — произнес незнакомец хрипло.

— Христос воскрес, — машинально отозвался Вадим.

Незнакомец странно дернулся, промычал что-то невнятное и закашлял.

— Ну да, а как же, — зло сказал он и кивнул на «шкоду»: — Твоя машина, да?

Вадим смахнул с глаз влагу. В памяти замелькали кадры из криминальной хроники, истории о водителях, ограбленных случайными попутчиками.

— Ага, — пробормотал он, открывая дверцы.

— Хорошая, — голос незнакомца трещал и ломался. — Старые все хорошие.

— Извините, я спешу, — отвел взгляд Вадим.

— Слушай, — незнакомец воровато оглянулся по сторонам. Дождь хлестал его по лицу, с куртки стекали потоки воды, — мне в Плавск надо. До Плавска подвези, а?

Сформулированные заранее слова отказа замерли на устах Вадима.

— Ты из Плавска?

— Ну так, — воодушевился незнакомец.

Сердце Вадима растаяло.

— Земляк, значит.

— Земляк, — подтвердил парень.

Вадим закрыл водительские дверцы и открыл пассажирские. Ожидая, пока незнакомец обойдет автомобиль, он на миг засомневался в правильности решения. Было в попутчике что-то внушающее опасение. Что-то помимо прокуренного или больного голоса.

«Уж не рецидивиста ли я взялся подвести?» — с опаской подумал Вадим.

И все же волшебное слово «Плавск» пересилило страх. Не мог он бросить под дождем земляка. Никак не мог.

Попутчик сел рядом с водителем и стянул с себя шапку, обнажив бритую под ноль макушку. Он был неимоверно худ, казалось, совсем недавно он оправился от тяжелой болезни. Желтая кожа обтягивала череп, из-под воспаленных век смотрели похожие на яичные желтки глаза. Ни ресниц, ни бровей у человека не было.

Ругая себя за опрометчивость, Вадим протянул попутчику руку и представился.

— Санька я, — прохрипел земляк в шарф.

У Вадима было ощущение, что он пожимает не руку, а сухую ветку.

«Нет, с таким телосложением он не сделает мне ничего плохого», — успокоился он. «Шкода» тронулась с места, вплыла в поредевший к ночи поток машин.

— Как там Плавск поживает? — начал разговор Вадим.

— Сам, что ли, не знаешь?

— Откуда? Я вообще-то в Киеве живу. Не бывал у вас лет десять уже, если не больше. Но в детстве я каждое лето там проводил. Считай, вторая родина. До сих пор скучаю.

Он говорил правду. Самые светлые воспоминания в его жизни были связаны с прилепившимся к трассе «Крым» городком.

Нынче там проживало шестнадцать с половиной тысяч человек, и население с каждым годом уменьшалось. Огни Москвы манили плавскую молодежь, забирали ее прочь от цветущих берегов Плавы, утреннего леса, летних костров.

— Чего ж не приезжаешь? — поинтересовался Санька, щуря на Вадима красноватые веки.

— Не к кому. Родня умерла. Домик наш на Островского продали.

— Я тоже на Островского жил, — произнес попутчик.

— Да ну! — искренне обрадовался Вадим. — Ты какого года? Я на нашей улице всех пацанов знал.

Он примерился к парню взглядом, но прошедшие годы и натянутый на лицо попутчика мокрый шарф не давали угадать в нем кого-то из плавских Санек.

— Я старше тебя, — уклончиво ответил парень.

За стеклом бушевал ливень. Фары проносящихся машин походили на звезды с картин Ван Гога.

Вадим стал перечислять центровых пацанов из восьмидесятых-девяностых, но Санька никого из них не помнил. Тогда он заговорил про уголки, известные с детства, любимые места для игр, купания. Лесные сокровищницы, полные патронов.

Санька односложно подтверждал:

— Ага. А как же. Помню-помню.

При этом его желтые, тоже вангоговские, глаза сверлили водителя, а пальцы постукивали по острым коленям. Пальцы были такими длинными, будто состояли из пяти-шести фаланг, словно костяные пауки, перебирающие лапками.

Вадим говорил без остановки, но с каждой минутой ностальгический пыл угасал, сменяясь неприятным холодком. Заостренные черты попутчика вдруг напомнили ему посмертную маску. В салоне было тепло, но слева от себя Вадим явственно чувствовал источник холода, будто сидел возле открытого холодильника. Теперь он ощущал и едва уловимый запах: сладкий и смутно знакомый. Почему-то он вызывал в памяти похороны, лежащую в гробу тетку.

Чем страшнее становилось Вадиму, тем быстрее он говорил:

— А байку про железнодорожный мост слышал? Там до сих пор колючая проволока, да? Ну ясно, стратегический объект. Поезда постоянно ходят. У нас в детстве говорили, если сделаешь шаг за проволоку, военные без предупреждения откроют огонь. И у каждого был знакомый, которого на мосту расстреляли. Чушь, понятное дело, но мне интересно, кто-нибудь пытался на мост выйти?

— Я другую байку знаю, — сказал земляк тихо, — про чернобыльское облако. Слышал такую?

Вадим кивнул. Да, кое-что он слышал.

В восемьдесят шестом, когда рванул реактор, родители хотели отвезти его к бабушке, подальше от Чернобыля. Про радиацию тогда толком ничего не было известно, масштаб катастрофы осознали много позже. Но Тульская область, в любом случае, казалась безопаснее близкого к Припяти Киева.

Буквально в последний момент шестилетний Вадик сильно заболел. Врачи констатировали отравление, никак не связанное с чернобыльской трагедией: мальчик попросту напился чернил. Вместо любимого Плавска он попал в больницу, о чем горько сожалел. Пока ему не рассказали про облако.

Информация эта не была официальной, но люди говорили вот что.

В начале мая восемьдесят шестого северный ветер понес на Москву «украинское облако», и, дабы остановить его, Горбачев распорядился выслать самолеты со специальными реактивами, что в майские праздники делают чистым небо над Красной площадью.

Самолеты встретили опасное облако в 240 километрах от столицы и осадили его. Дождь выпал над Плавском.

«В газетах не писали? — невесело усмехались местные. — Да ведь информация засекреченная!» Правда это или вымысел, сказать сложно, однако доподлинно известно, что смертность в городе Плавске увеличилась в разы, так что пришлось открыть новое кладбище, которое стремительно разрослось в начале девяностых.

— Слышал, — подтвердил Вадим, — моя бабушка умерла от рака печени, а тетка — от рака груди. Двое друзей детства от белокровия скончались. Я верю, что это были последствия того дождя.

— Рак, — прогудел земляк из-под шарфа, из глубины своего тщедушного тела. И уставился в окно.

Вадим тоже замолчал, бросил взгляд на часы.

Стрелки не двигались.

Он постучал по циферблату и подумал: «Странно, мы едем уже минут двадцать, а я не заметил, как проехал Горбачево».

Горбачево было последним населенным пунктом перед Плавском.

Повисшая в салоне тишина давила на Вадима, и он включил радио. Запела Чичерина.

— Что за черт, — вслух пробормотал Вадим, вглядываясь в мелькающие за окном стволы деревьев. Лес не заканчивался, напротив, он стал еще гуще и вплотную подступил к трассе. Автомобили проносились мимо «шкоды» и исчезали, поедаемые дождем.

«От Черни до Плавска — четверть часа езды, почему же мы до сих пор не приехали?» — размышлял Вадим.

Песня закончилась, в салоне раздались колокольные перезвоны, и густой дед-морозовский голос торжественно произнес:

«Всех православных христиан поздравляем с великим праздником воскрешения Христова!»

Попутчик дернулся так резко, что едва не влетел в бардачок. Его спина изогнулась дугой, скрюченные пальцы вцепились в воздух.

Первое, что пришло в голову Вадиму, было слово «эпилепсия!»

Земляк бился в припадке, выпучив желтые глаза. Вадим свернул автомобиль к кювету, взволнованно окликая попутчика:

— Эй, что с тобой? Успокойся, сейчас…

«Шкода» остановилась на обочине.

Вадим нагнулся к Саньке, взял его за руку и тут же отдернул: пальцы обожгло холодом. Высунувшиеся из рукавов запястья попутчика не могли принадлежать взрослому человеку — настолько тонкими они были. Санька задыхался.

Вадим пересилил отвращение и принялся разматывать шарф земляка.

Показался безгубый рот, подбородок, и под ним…

Вадим вскрикнул.

Ничего ужаснее он в жизни не видел. Вместо шеи у земляка был вздувшийся зоб, два огромных мясных шара на месте гланд. Кожа, обтягивающая эти отвратительные наросты, была пепельной. На месте трахеи зияла дыра, в которую можно было просунуть палец. В ней виднелось серое, похожее на заплесневевшую солонину нутро.

Вадим перевел испуганный взгляд на лицо попутчика. Припадок закончился так же неожиданно, как начался. Санька смотрел на него в упор остекленевшими зрачками. Именно в этот момент Вадим осознал со всей сводящей с ума ясностью, что человек перед ним не жив.

Тут же он получил подтверждение догадки:

— Я умер в девяносто шестом, — скрипнул голосом попутчик. — Анапластический рак щитовидной железы — так это называется. Это то, от чего должен был сдохнуть ты. Но ты обманул смерть, ты не приехал к нам, а дождь все шел и шел.

Рот Саньки растянулся в мерзкой ухмылке.

Он схватил себя за ворот и начал стягивать куртку.

— Смерть перепутала, — говорил он, — я мучился почти десять лет, не зная, кого винить в моих страданиях. И, лишь умерев, я узнал, что на моем месте должен был быть другой.

Куртка сползла с тощих плеч. Одежды под ней не было. Мертвая кожа трещала на ребрах существа. Назвать человеком это дистрофичное создание с разбухшей шеей не поворачивался язык.

Вадим буквально вывалился из машины, но, вместо того чтобы оказаться на обочине со стороны водительского кресла, он каким-то образом очутился справа от «шкоды». Прямо на трассе «Крым». Пассажирская дверца была распахнута, и именно через нее он вышел.

Понять, как это произошло, парень не успел.

Протяжно завыл клаксон, его обдало сквозняком и водой. Автомобиль пронесся в десяти сантиметрах от него. Вадим перевернулся. В лицо плеснул свет фар. Грузовик летел на парня, сверкая решеткой радиатора и ревя, как взбесившаяся горилла.

Вадим отпрыгнул.

Грузовик пролетел мимо, не останавливаясь. Парень затравленно кинулся к обочине, споткнулся и рухнул в отбойник.

Ров был полон дождевой воды. Вадим погрузился в нее с головой и стал захлебываться. Вынырнул, озираясь.

Попутчик стоял перед ним абсолютно голый.

Ноги-палочки сгибались в коленях, как у механической куклы, под впалым животом болтались сморщенные гениталии. Это был человек-скелет, жертва концентрационных лагерей. Но самым ужасным была не худоба и даже не зоб, а желтые, прожигающие насквозь глаза.

Дождь стелился почти горизонтально, автомобили мигали фарами, а перед поверженным Вадимом стоял, покачиваясь на ветру, мертвец.

— Я десять лет ждал твоего возвращения. Метастазы, они привязали меня к этой чертовой трассе, но я знал, что ты вернешься.

Санька сделал шаг, его колено вывернулось в обратную сторону, тело подломилось в пояснице, и ладони уперлись в землю. Он приближался к отбойнику на четвереньках, словно тощий голодный пес.

Вадим беспомощно хлопал ладонями по воде в поисках хоть какого-нибудь оружия. Он засунул руку в карман и нащупал что-то вроде камушка. Вытянул предмет, им оказался магнит в виде яйца с нарисованными буковками «ХВ».

Не задумываясь, он швырнул магнит в Саньку.

Снаряд прошил желтую плоть. Порыв ветра смел мертвеца с дороги, будто его и не было. Секунда — и обочина опустела.

Трясущийся от страха и холода, Вадим выбрался изо рва.

Справа от него, за поворотом, горели окна какого-то здания. Он вскочил в «шкоду», развернулся, едва не врезавшись в проезжающий микроавтобус, и дал задний ход.

За углом его ждала та самая заправка, на которой он подобрал проклятого попутчика.

Он ощутил себя персонажем дурного сна, пытающимся бежать, но остающимся на одном и том же месте.

«Шкода» затормозила у мини-маркета, Вадим пулей вылетел из нее и распахнул пластиковую дверь.

За миг до того, как он увидел кассира, в голове пронеслось: «Что я скажу ей? Что на меня напал призрак? Что я должен был умереть от радиации, но вместо этого попал в инфекционку, и за меня умер другой?»

Но объяснять ему не пришлось.

Симпатичная брюнетка сидела в кресле, задрав к потолку лицо. Ее рот был раскрыт, из него торчала верхушка алюминиевой банки. Остальная часть банки, судя по вздувшемуся горлу, находилась внутри девушки. Кто-то вколотил «фанту» ей в глотку с такой силой, что разорвал щеки. В посмертной улыбке брюнетки было куда больше эмоций, чем в той, которой она встречала Вадима полчаса назад.

Парень прижал ладонь к губам и застонал.

«Господи, что мне теперь делать?» — отчаянно подумал он.

В глубине мини-маркета раздалось хихиканье и шепот:

— Маленький обманщик вернулся домой…

Вадим врезался всем телом в дверь, и через полминуты «шкода» уже несла его на север.

Дождь барабанил в стекло непрекращающимся потоком. Мимо скользили сотни машин, в их окнах Вадим видел людей, никогда не заглядывавших в желтые глаза смерти. Усталые дальнобойщики, деловые обладатели московских номеров, смеющиеся семьи… Он мог остановить кого-то, рассказать о трупе на АЗС, но он знал: сворачивать к обочине нельзя.

Ведь помимо машин он видел и Саньку.

Тощий паучий силуэт то и дело показывался из-за сосен и берез.

Земляк на четвереньках гнался за «шкодой», одним прыжком преодолевая несколько метров. И он настигал.

Вадим отыскал радиоволну, на которой выступал с воскресной проповедью патриарх Алексий. Помогло это или нет, но через пять минут автомобиль проехал табличку «Горбачево».

Вадим вдавил педаль газа и больше не смотрел на обочину.

Потом лес закончился.

Фары хлыстнули по табличке с надписью «Плавск».

Вадим издал рычащий возглас ликования.

Знакомый с детства въезд в город наполнил его новыми силами.

Он узнал стадион, автовокзал, здание администрации. Магазины, конечно, построили уже после его отъезда, но и им он был рад, как родным.

Плавск лежал по обе стороны от шоссе. Если поехать направо, мимо старой вечерней школы и частных домов, окажешься у Плавы. Если налево — у Сергиевской церкви.

Вадим свернул налево.

Автомобиль подскакивал на ухабах, как конь, норовящий сбросить ездока. Водитель позволил себе посмотреть в зеркало заднего вида и облегченно вздохнул.

На главной улице города не было ни души, что настораживало, но предчувствие спасения окрыляло Вадима. Подумаешь, в пасхальный вечер люди сидят по домам! Но храм-то наверняка заполнен прихожанами!

Он выехал на просторную площадь, проскочил памятник Ленину. Ему показалось, что на плече вождя пролетариата сидит что-то желтое, но, когда он оглянулся повторно, там ничего не было.

«Шкода» виляла по щебню и пыхтела, карабкаясь вверх.

«Откуда здесь щебень, в центре?» — подумал Вадим, останавливаясь.

Он уже видел почтамт, старые конюшни, переделанные в рынок, и голубой, с золотыми звездами купол храма.

Не заглушив мотор, он выпрыгнул из автомобиля и помчался к Сергиевской церкви. Десять метров до нее он преодолел с таким трудом, словно поднимался по насыпи. Под ногами осыпался щебень, а из полураскрытых дверей храма доносились переливы ангельских голосов. Хор пел что-то о возвращении домой.

Вадим втиснулся между створками, почти ощущая знакомый церковный запах. Дорогу ему преграждала колючая проволока, он перелез через нее, порвав штанину, и сделал три шага по шпалам.

Рот наполнился чернилами. Раздался крик, и автоматная очередь изрешетила Вадима от паха до грудной клетки. Он свалился на рельсы. Сзади суетились какие-то люди, а впереди крался по мосту земляк. Он перепрыгивал со шпалы на шпалу, его зоб раскачивался в такт движениям тощего тела. Земляк усмехался безгубым ртом все ближе и ближе.

Вадим хотел зажмуриться, но не смог, потому что мертвые не закрывают глаз.

Ему пришлось смотреть.

Густые маслянистые капли дождя падали с небес, и небеса пахли йодом.
♦ одобрила Инна
3 апреля 2016 г.
Первоисточник: zh-an.livejournal.com

Автор: Прохожий

После отбоя всегда начинались россказни и страшные истории. Так и в тот раз — не успел погаснуть свет, а Курок понес:

— А я про красные очки слышал. Жесть. Нацепишь — и все насквозь видишь. Через одежду. Или сквозь стены. В них в карты можно играть, всегда выигрываешь.

— Брехня, — сказал Костик.

— Так оно и есть, — зевнул Влад. — Мне тоже рассказывали. Давно уже. Подумаешь, нашел новость!

— Все равно брехня, — не унимался Костик. — Не бывает таких.

— А у меня эти очки были, — вступил вдруг Павля. Говорил он тихо, как-то безразлично даже.

— Врешь! — завелся Костик.

— Не вру, — сказал Павля. — Мне дядя привез. Из загранки. Я их надевал.

— Сквозь стенки смотрел?

— Нет, на соседку. Тетю Машу.

Влад заржал:

— Класс!

— Она как раз из своей двери вышла. Напротив живет, — объяснил Павля. — А я на себя очки сразу. Красные.

— Видел, что у нее под юбкой? — усмехнулся Влад.

— Ага, — сказал Павля шепотом.

— И что? — не выдержал Курок.

Павля ответил едва слышно:

— Нож. Большой. Спереди. Лезвие широкое.

Все как-то сразу примолкли.

— Брехня, — сказал Костик неуверенно.

— А она что? — не выдержал Курок.

— А она посмотрела на меня… так… И не сказала ничего. А я назад и дверь захлопнул.

— Так просекла твоя тетя Маша, что ты про нее впилил?

— Не знаю… Наверное.

— Не может быть. Зачем ей нож под юбкой? — не сдавался Костик.

— «Зачем», «зачем»… Людей резать! — выдал Влад. — Познакомится с кем-нибудь из вас: «Ах, Костенька!..» Или: «Курков, хочешь ко мне в гости, что-то посмотреть?..» Заведет в тихое местечко, поднимет юбку — и ножом: ррраз!.. По горлу. Или в сердце.

— Очень ей это надо, — отмахнулся Курок. — Кто же людей просто так режет?

— Просто так — никто. А по делу — очень даже, — встрял Димон. — И убийцы, и преступники, и милиционеры переодетые. Даже робота такого специального сделали. Снаружи как человек. А внутри — весь механический. И безжалостный.

— Точняк, — почесал пузо Курок. — Даже кино такое было. «Терминатор».

— Сам ты терминатор, — огрызнулся Димон. — Тот из будущего, фантастика. А я — про современного. Настоящего. Он с виду обычный пацан, не отличишь. Знакомится, тусит со всеми. Пока у него программа не сработает. А тогда всех мочит, не остановишь.

— Я не верю! — выкрикнул Костик.

— Напрасно, — пригрозил Димон. — Мне по секрету говорили.

— Так оно и есть, — поддержал Димона Влад. — Помните, две недели назад менты повсюду шарили? Это робот-убийца ребят положил. Шестерых. И с ними двух девчонок. Нам не сказали, чтобы паники не было.

— А зачем это ему? — спросил Курок.

— Не знаю, — пожал Влад плечами. — Может, чтобы перенаселения не было. Или чтобы все боялись. Его специально к молодежи отправляют. Старики сами мрут.

— Брехня, — заладил свое Костик.

— Ты и помрешь, заблуждаясь, — ответил Влад. — Когда тебя расчленят. Робот, может, уже среди нас. Затесался и выжидает.

— Ё, — вздохнул Курок.

— Ой, — подал голос Павля.

— А как его вычислить? — смутился Костик.

— Да никак. Он сам тебя вычислит.

— Он же внутри железный! — догадался Димон. — Скелет у него там, моторчики всякие… Значит, нужно магнитом проверять! У кого магнит есть?

— У Юрца! — вспомнил Курок. — Юрец! Где твой магнит?

— Юр! Юрец!

— Чего? — недовольно отозвался Юрец. — Я сплю уже.

— Гони магнит, робота искать будем, — приказал Димон.

Магнит у Юрца был сильный, от разломанного динамика.

— Подходи по очереди! — скомандовал Влад, отобрав инструмент у нацелившегося на магнит Димона.

— Так нечестно, — сказал Курок. — Может, ты сам робот. С себя начни!

Влад поводил магнитом по своим рукам и груди. Приложил ко лбу:

— Не липнет. Я чист.

— Теперь Юрца.

— А идите вы!.. — послал Юрец всех сразу, но магнитом его все же испытали.

— Не, Юрец не робот… Теперь Костика.

Влад поднес магнит Костику к груди, что-то звякнуло, и рука у Влада дернулась.

Павля заорал. Димон взвизгнул:

— Робот!

— Мудаки, — сплюнул Костик и вытащил из-под футболки большой плоский кулон на цепочке — знак доллара из блестящей стали.

Костик оказался не роботом.

И Димон.

И Курок с Павлей.

— Я же говорил, — выпендривался Костик. — Все вы врете. Какие ножи? Какие роботы? Для чего нас убивать?

— А чтобы кровь собирать, — сказал Курок.

— И что с ней дальше делать?

— В вены вкалывать. Чтобы молодеть и не стариться. Я читал про такое. Только крови нужно много. По доброй воле никто столько не отольет. Вот и приходится…

— Так оно и есть, — кивнул Влад. — По телевизору показывали. Берут шприц, и — бульк, бульк… Пять лет сразу долой. Или даже семь.

— Скажешь, что брехня, в глаз дам, — предупредил Димон Костика. — Надоел. А дело верное.

— Балаболы, — скривился Костик.

— Я вот что думаю, — протянул Димон. — А что это Влад у нас такой рассудительный? Наверняка он уже большой мужик. Только омолаживался раза два.

— Ага, — согласился Влад. — Но я не шприцем. Я у вас у всех по ночам понемногу крови отпиваю. Из горла. Так вкуснее.

— Правда, что ли? — удивился Курок. — А я ночью думал, ты целоваться ко мне лезешь. Хотел по хлебальнику тебе настучать. А ты для дела, оказывается… Ну, тогда не жалко.

Влад дал Курку по лбу:

— Будешь выступать, помрешь молодым!

— Дяденька, не бейте! — заслонился Курок руками.

— Психи, спать пора, — сказал Юрец. — Пока у всех глюки из-под кроватей не полезли.

— Угу, — хмыкнул Димон. — Придумали тоже: очки, кровь, железные скелеты…

— Брехня, — сказал Костик в десятый раз, но его не тронули.

Разбрелись по кроватям, поворочались, перебрасываясь словечками, и уснули.

А если разобраться, и впрямь брехня.

Какой там железный скелет? Скелет у современного робота из пластика. Прочного, немагнитного. Поэтому Курка никто и не разоблачил. А после полуночи программа дала ему сигнал, Курок поднялся и поубивал всех до единого, к чертовой матери.
♦ одобрила Инна
Автор: CoolStuff

История эта из моего детства. И пойдет она о стаканчике для ручек, карандашей и всяких других принадлежностей. «И что тут страшного?» — возразите вы. Не знаю, как у вас, а у меня был необычный стаканчик. Я ему даже имя дал — Бездонный.

Папа постоянно таскал мне с работы всякую канцелярскую всячину: ручки, карандаши, ластики, точилки. Поэтому в детстве мне всегда этого добра хватало по горло, и я никогда на уроке в школе не спрашивал ручек или карандашей, у меня всё было. Но вот однажды папа принёс что-то новенькое — чёрный пластиковый стакан. Еще одна странность, которую я осознал совсем недавно: я несколько раз спрашивал у отца, где он взял этот стакан, но не помню, совершенно не помню ни одного его ответа. А теперь отца уже нет, и спросить снова я не могу...

Вскоре я заметил, что содержимое стакана стало пропадать. Сначала подумал на своего шестилетнего младшего брата, но он клялся, что ничего не брал. Да и не водилось никогда за ним такое. Я решил проследить за тем, как исчезают в стакане вещи. Выгреб из него все свои ручки и карандаши — их было так много, что они не доставали до дна, держались за стенки. Взял старую шариковую ручку и бросил в стакан. Сначала она вроде бы стукнулась о дно, но потом резко провалилась куда-то вниз.

Стакан был настолько черным, что даже в светлой комнате его дно было трудно рассмотреть. Оно, вроде, было, просто матовый черный пластик не давал отблеска. Но стоило мелкому предмету коснуться этого дна, как оно оборачивалось плотной тенью, поглощающей карандаши и ручки, и не отдающей их обратно.

Разумеется, я побежал к маме. Она не поверила мне, но я приставал к ней, пока она согласилась пойти посмотреть. На ее глазах я кинул другую ручку в стакан, и знаете что? Не провалилась! Мама отчитала меня за то, что я своими фантазиями отвлекаю ее от домашних дел, и ушла. Как только за ней закрылась дверь, я обернулся к стакану — ручки в нем не было. До самого вечера я «скармливал» стакану все, что попадалось под руку. Кстати, и руку я тоже рискнул туда засунуть, она вошла до локтя — дальше не проходила по толщине. А сам стакан высотой был не больше пятнадцати сантиметров. Рука моя внутри не ощутила ничего. Буквально — ничего, даже попытавшись сжать руку в кулак, я не почувствовал своих пальцев. Чувствительность вернулась сразу, как я достал руку, но снова засовывать ее внутрь я не рискнул.

Но не это заставило меня выкинуть стакан. Рассматривая его со всех сторон, чуть не пробуя на вкус, я расслышал слабый шорох, что шел изнутри. Приложив стакан к уху, я постучал по дну ногтем. Шорох прекратился, но через несколько секунд возник снова, чуть громче, словно ближе.

Я бросил стакан в коробку старых вещей на чердаке.

Этот случай можно бы счесть за разыгравшуюся детскую фантазию, но дело в том, что недавно на чердаке я нашёл тот самый чёрный стакан. Я отдал его своему сыну, позабыв о том, что он без дна. Через несколько дней ко мне подошёл сын и сказал: «Пап, а у твоего стакана нету донышка, и кто-то скребется внутри. Иди сам посмотри».

Я сжег чёртов стакан на костре.
♦ одобрила Инна
25 марта 2016 г.
Первоисточник: urban-legends.ru

Эта история случилась, когда мне десять лет было, война только закончилась, мы жили в своем стареньком доме. Жили я, мамка, папа и мой родной дядя Степан. Был у нас большой сарай, в нём корову нашу запирали на ночь. Каждое утро мамка ходила доить корову, чтобы за завтраком попить парного молока. И вот однажды она приходит ни с чем, надоила от силы полкружки, и все. Так и на второй день, и на третий. Потом батя рассудил, что наше молоко кто-то ворует, то есть приходит ночью, выдаивает все и уходит. Вот мой батя с дядей и решили ночью подкараулить и поймать на горячем воришку. Я с ними тогда напросился.

Сели мы в кустах, рядом с сараем, и караулим. Где то в полночь видим — невысокое темное пятно в сарай зашло, и сквозь щели видно, как свет тусклый загорелся. Мы потихоньку подходим к сараю, батя с дядей впереди шли, каждый в руках топор нес. Отец ногой резко открывает сарай, мы забегаем и видим такую картину: на столике горит свеча, а возле коровы на маленьком табурете сидит свинья с человеческими руками и корову нашу доит.

Я тогда очень испугался, плакать начал, а батя тогда схватил свинью, повалил и держал, пока дядя Степа ей руки не отрубил. Она так орала, не как животное, а как человек... или это мне уже от страха показалось.

Потом она дернулась пару раз и успокоилась, умерла, как мы подумали. Ушли в дом… Я ночью глаз не сомкнул. Наутро все рассказали маме, она не поверила, мы повели её в сарай, а свиньи нет, только руки лежат. Поверила она или нет — не знаю. Но молоко больше не пропадало.

Где-то через год я гулял с пацанами и встретил бабку старую, она стояла, смотрела на меня злобным взглядом, а рук-то у нее не было. Я тогда быстро домой побежал и все рассказал, оказалось, эта бабка всегда в нашем селе жила, почти с хаты не выходила, и никто с ней не общался, как она без рук осталась — никто в селе так и не проведал.
♦ одобрила Инна