Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

Автор: Булахов А.А.

Глава первая. Гоголев и Бровкин

1.

Родители Ромы Бровкина частенько доставали его тем, что нельзя проводить всё своё свободное время за компьютером.

— Оглянись, сынок, — говорил отец, — ты ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь проходит мимо тебя. Я в твои годы и на каратэ ходил, и на плавание, а ты только и знаешь, что в «Майнкрафт» играть, да ржать непонятно с чего. Уставишься в этот ящик и гогочешь, гогочешь, словно у тебя очередное дегенеративное расстройство.

— Из-за своего компьютера ты не имеешь ни одного друга, — пилила мать, — разве это нормально?

В такие моменты Рома старался с ними не спорить. Хотя справедливости ради стоит заметить, что родители его сами после работы подолгу зависали в социальных сетях. У каждого из них было по компьютеру. И для того, чтоб сынок не донимал их, не канючил «дайте поиграть», они купили ему личный. Деньги, слава богу, позволяли.

А вот друзей нормальных у него, действительно, не было. Так сложилось. Все знакомые пацаны, с которыми можно было бы дружить, так же, как и он, жили возле монитора. Правда, в день, когда произошла эта история, жизнь Бровкина решила внести кое-какие коррективы.

Вторая смена для восьмиклассника — это прелесть. Родители рано уходят на работу, и можно смело, чуть ли не с семи утра, покорять космические просторы злобной галактики. Что он и делал.

Его игру прервала трель звонка. Бровкин вышел из игры и поплёлся к входной двери. Он глянул в глазок и увидел какого-то чувака с диском. Тот неуверенно топтался на лестничной площадке.

— Я тебя знаю? — спросил Рома, после того, как открыл дверь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
20 мая 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Михаил Нефёдов, Андрей Рассказов

Мы теперь всегда только вдвоём — он и я. Он почти не разговаривает, часто плачет по ночам и много рисует. Его любимый цвет — оранжевый. Говорит, что этот цвет подходит ко всему. Говорит, что поднимает настроение.

Костя необычный мальчик, и мне это нравится.

Мы решили никогда не вспоминать о прошлом, не произносить вслух имён, связанных с трагедией, что привела нас в эту резервацию для брошенных детей. Мы теперь братья навсегда. Мы одинаково чувствуем, одинаково думаем. Мы видим одними глазами.

Когда в дверь постучали, я сидел за столом рядом с Костей. Он что-то рисовал в тонкой школьной тетрадке, неуклюже прятал от меня незавершённый шедевр... «Не подсматривай!» — вот и всё, что от меня требовалось.

— Костя... Костик, — пожилая воспитательница детдома протиснулась следом за молодым высоким мужчиной в сером костюме, — а к тебе тут гость пришел.

Наша комната была узкой и длинной, слишком маленькой и тесной для двоих. Светлые обои с бабочками и медведями, большинство из которых мы сами нарисовали, конечно — оранжевым. Две кровати и две тумбочки. Скромно и чисто.

— Это Александр Васильевич, — сказала воспитательница.

— Просто — Саша, — уточнил мужчина, осматриваясь.

Он, наверное, ожидал увидеть облупленные стены, куски обвалившейся штукатурки. Рассохшийся дощатый пол вместо светлого ковролина и желтые щупальца горелой проводки.

— Что? — не поняла воспитательница. — А, да. Это — Саша. Он с тобой немного побеседует, а потом я отведу тебя на обед, хорошо?

Костя старательно водил цветным карандашом по тетрадному листу и не реагировал на воспитательницу. Я шепнул ему на ухо:

— Скажи, что ты занят.

— Костя, солнышко, можешь поговорить немного со следоват… с Сашей? — воспитательница извиняющимся взглядом посмотрела на мужчину. — Всего чуть-чуть, а?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 мая 2016 г.
Первоисточник: www.reddit.com

Автор: Calgroch

Примерно пять лет назад я приехал в Лос-Анджелес на время зимних каникул, навестить свою семью. Когда это произошло, я направлялся в ванную на втором этаже. На лестнице сидела моя кузина Эйприл, которой тогда было четыре года, и строила рожицы. Я спросил, что она делает, и она ответила, что повторяет за женщиной с косичкой. Я оглянулся, но, естественно, никого не увидел.

— Где ты ее видишь? — в ответ Эйприл указала на луч света, падавший параллельно лестнице.

— А что она делает?

— Строит смешные рожицы.

Я улыбнулся и продолжил было подниматься по лестнице, но тут Эйприл добавила:

— Ее косичка уложена вокруг шеи.

Надеясь, что просто не расслышал, я попросил ее повторить, и Эйприл сказала, опять указывая на луч:

— Она висит на своей косичке... И строит смешные рожицы.

Кузина продолжила свое занятие, и только тогда я заметил, что то, что она изображала, было лицом человека, который отчаянно пытается вдохнуть.
♦ одобрила Инна
14 мая 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Когда моя сестра лишилась лица, нам обеим было по 12 лет. Мы сидели на картонках в зарослях кустов за домом, где у нас было что-то вроде шалаша. Играли в магазин с листьями вместо денег. За зелёной стеной раздались смешки, и мы поняли, что местные мальчишки опять пришли нас донимать. Однажды они даже сломали наш домик — это казалось нам таким горем, мы обе ревели, восстанавливая своё убежище. Странно вспоминать об этом.

В шалаш, подначиваемый своими приятелями, забежал самый младший из них. Он поставил на землю дымящуюся пивную бутылку и сразу же выбежал, не переставая хихикать. Кристина сидела к ней ближе. Я наклонилась и протянула к бутылке руку, не знаю точно, зачем, наверное, хотела выкинуть её из шалаша. Прогремел взрыв, мою ладошку обожгло, и ещё я почувствовала, как что-то, пролетая, коснулось лица. Боли не было. Оглушённая, я глядела, как опускаются всколыхнувшиеся ветки нашего «потолка». По щекам потекла какая-то жидкость. Посмотрев на свою все ещё вытянутую руку, я не смогла понять, в чем дело и что вообще произошло: левая рука (я была левшой) потеряла привычные очертания. Всё было абсурдным, как во сне, только во сне уши не заполнял пронзительный высокотональный писк. Поднесла ставшую такой незнакомой руку к лицу, чтобы рассмотреть. Указательного и среднего пальцев не было вообще, как и прилегающего кусочка плоти; безымянный свисал, болтаясь, на лоскуте кожи. Из центра красной ладони толчками выплёскивалась кровь. Таких рук не бывает — мелькнула мысль.

Кристина с открытым ртом повернулась ко мне. То, что это Кристина, я знала по её розовой вязаной кофте, но вместо головы... В общем, её частично скальпировало, и волосы на одной стороне головы как бы завернулись, открыв бело-красную кость. Рот был перекошенным красным провалом, почти не прикрытым ошмётками рваных щёк. Носа не было. Глаз не было. Левый тонул в мешанине мяса и торчащих осколков стекла, вместо правого на меня смотрела чёрная сморщенная щель без глазного яблока внутри. Писк в ушах постепенно стихал, возвращая звуки мира: пение птиц, машины, как ни в чем не бывало едущие по дороге, и встревоженные голоса. Вопль Кристины. На покачивающихся ветках вокруг, забрызганных нашей кровью, тут и там висели клочки нашей плоти.

И тогда пришла боль.

∗ ∗ ∗

Все оказалось не настолько плохо, как я решила в первый момент. Левый глаз Кристины, как и мой безымянный палец, врачам удалось спасти. Потребовалось множество операций, но сейчас шрамы на моих щеках и лбу почти незаметны. Я научилась пользоваться правой рукой. На клешню левой мне предлагали косметический протез, но я не видела смысла в резиновых негнущихся пальцах манекена. Помню тошноту, подкатившую к горлу, когда я представила, как буду красить на них ногти.

Кристина же, хоть и осталась зрячей, превратилась в монстра. Хирурги сложили все сохранившиеся остатки в подобие лица, заново собрали холмик в центре, отдалённо напоминающий нос. Такие слова как «лоскут на питающей ножке» надолго поселились в разговорах нашей семьи. Руку Кристины пришили к лицу, и так она жила месяцами, пока шаг за шагом ей пересаживали с руки кожу и жировой покров. Несмотря на все усилия, то, что получилось в итоге, все равно не было человеческим лицом. Даже приблизительно. Моя собственная сестра преследовала меня в ночных кошмарах. Что-то наподобие пластиковой куклы Барби, которую ненадолго сунули головой в костёр.

Был длительный курс реабилитации для всей семьи, но не могу сказать, что мне он помог. Что до Крис — ей не помог точно. В итоге для неё изготовили искусственный глаз и прикрывающую ворочающийся в глотке язык силиконовую заплатку на правую сторону головы, в которую предварительно вживили магнитные крепления. Если глаз (кстати, глазные протезы — это вовсе не стеклянные шарики) и заплатку установить на место, а потом тональным кремом замаскировать места соединения резины и кожи — да, тогда она становилась похожей на человека. Встретив её с наложенными протезами вечером в парке, вы бы, возможно, даже не убежали в ужасе. Но она больше не ходила в парки или вообще куда бы то ни было. Может, и к лучшему.

Хуже всего было то, что от шока Кристина сошла с ума.

∗ ∗ ∗

Дело в том, что больше всего на свете Крис боялась темноты. Ничего удивительного для ребёнка, но так было не всегда. Где-то в десятилетнем возрасте, приехав на лето в деревенский дом дедушки, мы отправились смотреть заброшенные коровники и покосившийся зерновой элеватор, что стояли на краю большого заросшего поля. То была настоящая экспедиция. Нас сопровождала мама, чья роль в походе сводилась к ежеминутным окрикам «девочки, осторожнее!» и охране взятых с собой бутербродов.

Помню, что коровник оказался скучным остовом из бетонных рёбер и сам напоминал сдохшую давным-давно циклопическую корову. Мы посмеялись над этой идеей. А вот у зернохранилища сохранилась крыша, сумрак хранил прохладу даже среди знойного дня. Была в нем какая-то манящая тайна. Против ожидаемого, мы провели в руинах совсем немного времени, так как до визга испугались копошения в куче старых гнилых мешков. Кристинка потом рассказывала, что видела страшную «ползучью тень». Конечно же, там просто водились мыши. Но с тех пор сестра отказывалась ложиться спать без ночника и ходить в налёт на погреб за вареньем, чем мы с удовольствием промышляли раньше. Несмотря на все мои дразнилки, попытки оставить её в темноте неизменно заканчивались истерикой.

Я любила свою сестру, поэтому вскоре перестала её доставать, и долго утешала, когда, год спустя, в доме выключили свет, пока она принимала ванну.

А теперь паранойя Кристины вернулась с небывалой силой. Её страхи получили новую пищу. Обнимая меня (я, как ни старалась, не могла побороть дрожь при взгляде на её теперешнее лицо), сестрёнка сквозь сотрясающие её тело рыдания говорила мне, что ползучьи тени приближаются к ней со слепой стороны. Она не могла спать без лекарств, которые приходилось заставлять глотать насильно. Как только ей разрешили садиться, целые дни она начала проводить не за чтением журналов, фильмами или учёбой, а просто тупо сидя на покрывале и постоянно крутя своей изуродованной головой, как сова. Она осматривала всю палату раз за разом, и снова, и снова. Это было первое, что она начинала делать, проснувшись, и не прекращала ни на минуту. Увещевания, что палата ярко освещена, что тут нет никаких теней — не помогали. Успокоительные лишь заставляли её упасть на подушку, где бедная Крис продолжала вяло ворочать головой, сбивая свои повязки и пачкая наволочку сочащейся сукровицей. Врачи надеялись, что со временем шок и вызванные им симптомы как минимум ослабеют.

Наконец, нам разрешили забрать её домой. Знаю, это недостойно, но я не была этому рада. Я не могла учиться, не могла читать или играть, зная, что за моей спиной на кровати сидит безумное одноглазое чудовище, бывшее моей сестрой, и бессмысленно дёргает головой, непрестанно озираясь в поисках других чудищ, приближающихся к ней по стенам, когда на них не смотрят. В люстру пришлось вкрутить лампочки помощнее, чтобы Кристине было спокойнее, но яркий белый свет днем и ночью превратил нашу уютную спальню в подобие операционной. У меня ведь тоже остались не самые лучшие ассоциации, знаете ли — так думала я. Я никогда не смогу нормально пользоваться левой рукой, и, если на то пошло, никогда не смогу выйти замуж со всеми этими алыми шрамами и почти бесполезной, покрытой новой розовой кожицей культёй! Родителей же, казалось, заботило только плачевное состояние сестры. А вскоре, зайдя в комнату, я обнаружила её сидящей на кровати с поднесённой вплотную к лицу горящей настольной лампой. Она плакала — как всегда, без слёз, потому что не могла больше плакать слезами. Когда она повернулась ко мне, свет блеснул на несимметричных металлических пеньках для крепления протеза. Зрение в сохранившемся глазу Кристины начало стремительно угасать.

Было проведено ещё несколько операций на хрусталике, но безрезультатно. Моя сестрёнка полностью ослепла без надежды на восстановление.

Последовали три недели того, что я не могу воспринимать иначе как ад. Крис вновь перевели на кормление через трубку и начали привязывать её к кровати. Когда она была под лекарствами, то лежала без сознания, в остальное же время непрерывно кричала. На вторую неделю, сорвав связки, хрипела в агонии. Врачи говорили, что это не от боли, виной всему её психологическое расстройство. Господи, как же это было страшно! Родители опять поселились в больнице, но ничем не могли помочь. Но страшнее всего, не сомневаюсь, было самой Кристине. «Ползучьи тени» из её кошмаров больше ничто не могло остановить. Очевидно, они добрались до неё.

Спустя бесконечные три недели она затихла, и не произнесла больше ни слова. Обмякшую, словно набивная тряпичная кукла, мы снова забрали её домой. И именно я нашла её тело через пару дней. Закрепив перочинный нож в стоявшем в углу комнаты масляном обогревателе, пока мы с мамой находились в соседней комнате, Кристина несколько раз насадилась на лезвие шеей и головой — не издав ни звука.

∗ ∗ ∗

Чем закончилась история для паршивых шутников (и их родителей), решивших, что бомбочка из карбида — это весело, я не знаю, и никогда не стремилась узнать. Сейчас у меня есть неплохая в принципе работа и ребёнок, для которого я постараюсь стать лучшей мамой в мире. Но иногда по вечерам, когда я просто физически ощущаю, что силы мои на исходе, я укладываю малышку и запираюсь на кухне, достаю из шкафа вино, а с верхней полки — пыльную пачку сигарет. Сижу за столом, не включая телевизор, пью бокал за бокалом. Вспоминаю свою бедную сестру. И изо всех сил стараюсь не смотреть в угол за холодильником, откуда ползут ко мне безмолвные плоские тени.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Вы, наверное, не знали, но многие считают, что ходить на приёмы к психиатру унизительно. Мне, к примеру, постоянно говорили заткнуться и перестать строить из себя несчастного лебедя. Когда мне было всего восемь лет, родители уже презирали меня за моё несчастье. Они родом из Китая, и, будучи традиционными китайскими родителями, не верят в медицину. Они надеялись, что я вырасту и стану сильнее.

Но я всегда был слаб.

Не припомню, когда именно мои чувства обратились в воображаемых друзей. Кажется, они были со мной с рождения. Их зовут Беспокойство и Депрессия. Именно их я всегда обвинял в собственных неудачах. Когда они приходили ко мне, я сразу понимал, что вскоре случится что-то очень плохое. Если они появлялись, когда я был в людном месте, у меня случалась паническая атака. По ночам они спали прямо на мне, мешая дышать. Они постоянно меня преследовали. И преследуют по сей день.

Беспокойство — худой мужчина без рук. Он полностью обнажён, из его тела торчат пальцы. Они постоянно извиваются, словно черви. Его щёки свисают с лица, как уши бассет-хаунда. В его рту пенится слюна, а ещё он без конца отхаркивает мокроту. Иногда он начинает нашёптывать мне: «Твои родители тебя ненавидят», «Ты скоро умрёшь». Его голос пугающе похож на голос моего отца. Слова Беспокойства ужасны, но становится гораздо хуже, когда он прикасается ко мне. Его кожа, покрытая пальцами, трётся об мою, и я в ужасе начинаю чесаться. Однажды мама увидела длинные царапины вдоль моих рук. Она обвинила меня в попытке привлечь к себе внимание, хотя я пытался убедить её в том, что это дело рук Беспокойства.

Депрессия совсем другая. Она выглядит как обычная женщина… по крайней мере, передняя половина её тела. Задняя жутко изуродована. На ее затылке красуется огромная рана, которая бесконечно сочится кровью и разбрызгивает вокруг зеленоватый гной. Вместо слёз Депрессия плачет молочными зубами. А ещё она любит класть свою здоровую руку мне на плечо. И давит она с такой силой, что я постоянно ссутулен. Депрессия не умеет разговаривать, она лишь издаёт глубокие звуки, напоминающие крик совы. Я их постоянно слышу. От этих горестных завываний у меня болит сердце. Из-за них мне тяжело уснуть. И я не могу встать с кровати, потому что она непрестанно давит мне на плечи.

Я осознавал, что эти двое не были реальны… по крайней мере, в привычном понимании. Они были плодами моей фантазии. Но на мою жизнь они оказывали очень ощутимое влияние. Я никогда не был по-настоящему наедине с собой. Они всегда были рядом.

Так было до сегодняшнего утра.

Я проснулся с Депрессией, лежащей на моей груди. Из её жуткой раны во все стороны разлетались капли гноя, попадая мне в рот. Я пытался позвать на помощь, но Депрессия сдавила меня так, что я не мог издать ни звука. С пола встал Беспокойство. Он провёл своей отвратительной кожей, покрытой пальцами, по моим рукам. Мне было очень трудно дышать. Беспокойство усмехнулся и харкнул мне в лицо.

Кто-то постучал в дверь. Беспокойство и Депрессия на мгновение отвлеклись, ослабив свою хватку. Из коридора раздался голос моей старшей сестры, Ким:

— Вставай. Мама сказала отвезти тебя в школу.

Я попытался ответить, но гной Депрессии забил моё горло. Ким громко вздохнула и распахнула дверь.

— Вставай, я сказала!

Я вскрикнул, как только она вошла в комнату. Ким вздрогнула от неожиданности:

— Что это с тобой?

Сестра стояла в дверном проёме, её лицо отражало замешательство и злобу. А на её плече сидело… нечто. Оно было похоже на птичий скелет, когтями глубоко вцепившийся в шею Ким. Его голова была словно комок рвоты. Два глаза плавали в прогорклой жиже, бешено вращаясь. Ким всё так же смотрела на меня, не замечая существа на плече.

— Ким, что это?! — я указал пальцем на её плечо. Она оглянулась, но ничего не увидела.

— Ты чертов психопат. Вставай, отвезу тебя в школу.

Существо на плече сестры издало громкий булькающий звук, а затем начало говорить голосом мамы, поднятым на несколько октав:

— Он указывает пальцем на твой жир. На твоё отвратительное тело. Ты жирная свинья. Ты никогда не похудеешь.

Лицо Ким резко опечалилось.

— Зачем оно это говорит? — я спросил у неё, сдерживая слёзы.

— Да ты точно рехнулся, — она посмотрела на меня с отторжением, после чего развернулась и вышла из комнаты, направляясь в ванную.

Я ещё немного полежал на кровати, обдумывая увиденное, а затем с неохотой встал. Наверное, Ким права — я схожу с ума. Беспокойство сразу ожил и прошептал:

— Ты всегда был ненормальным.

Депрессия ходила за мной по пятам, пока я одевался. Я пытался изгнать мысли о существе, сидевшем на плече сестры, из головы. Может, это был сон? Я спустился на первый этаж дома, слегка подталкиваемый многочисленными пальцами Беспокойства:

— Если опоздаешь, твоя семья ещё больше тебя возненавидит.

Родители были на кухне. За их спинами стояли их двойники, запутанные в электрических проводах. Они громко кричали, пытаясь высвободиться. Но мама с папой их будто не замечали. Отец читал газету. Мать доедала свой завтрак. Её двойник ударилась о холодильник, пытаясь что-то сказать. Из её рта посыпался песок.

— Доброе утро! — по-доброму сказала мама.

Мой рот раскрылся от удивления. Неужели они действительно не видели своих двойников, не слышали их криков? На кухню вошла Ким. Жуткое создание всё ещё сидело у неё на плече, и его рвотный череп стал немного больше. Сестра взяла ключи с кухонной стойки:

— Собирайся, псих.

В машине я отодвинулся от сестры как можно дальше. Существо на её плече не обращало на меня никакого внимания, и говорило только в её сторону:

— Жируха. Никто тебя не полюбит. Страшная жирная корова.

Ким безучастно вела машину.

Вскоре я заметил, что это происходило не только с моей семьёй. Всех прохожих, мимо которых мы проезжали, тоже сопровождали какие-то твари. Каждый из этих демонов выглядел по-своему жутко. В спину одного человека зубами вцепился огромный волк. Другого окружало чёрное облако, из которого вытягивались тысячи рук. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но Беспокойство удерживал мои веки своими пальцами.

Ким довезла меня до школы буквально за десять минут. Выглянув в окно, я увидел других детей, своих одноклассников, которых я знал с раннего детства… и за каждым следовал свой монстр. Мне не хотелось выходить из машины.

— С тобой точно всё в порядке? — спросила Ким.

Я взглянул на неё, искренне желая рассказать о том, что я видел. Депрессия ударила меня в живот:

— Не обременяй сестру. Ты того не стоишь.

— Я в порядке, — солгал я, вышел из машины и зашёл в здание школы.

Я не мог ни на чём сконцентрироваться. Невозможно было не обращать внимания на тварей, беспрестанно мучающих моих одноклассников. У Алисии, девочки, которая мне очень нравилась, на голове лежал огромный язык, который то и дело начинал лизать её голову, и ей приходилось подёргивать себя за волосы. Это на время останавливало язык, но через несколько секунд он вновь начинал лизать её. У Бэнни, моего лучшего друга, на ухе сидела уменьшенная копия его отца. Она наставляла ему:

— Будь хорошим сыном. Не рассказывай маме. Это наш маленький секрет.

У Кэрри, самой умной девочки в классе, из шеи торчало две головы. Одна из них выглядела больной и умирающей и постоянно отхаркивала желчь, похожую на гной, который тёк из головы моей Депрессии. Другая голова была объята пламенем, безудержно смеялась и покусывала Кэрри за щеку.

Даже у моего учителя, мистера Моррина, был свой демон. Это был деревянный человек, из его коры росли мёртвые поникшие цветы. Одна из его рук была сжата в кулак, а другой он держался за гениталии учителя. Деревянный человек скрипел зубами, пуская пену изо рта:

— Алисия такая невинная девочка. Мы можем лишить её девственности. Давай же.

Мистер Моррин продолжал вести урок, как ни в чём не бывало.

Как только закончилась первая половина дня, я решил, что с меня довольно. Я выбежал из школы на задний двор. Беспокойство и Депрессия шли следом. Я к ним привык: это были мои монстры. Но видеть чужих было уже слишком.

Пересекши двор, я остановился среди деревьев, чтобы перевести дух. Было так приятно никого не видеть. Нет людей — нет и чудовищ. Я сделал три глубоких вздоха, а затем услышал треск веток позади. Повернувшись на звук, я увидел Джеральда Андерсона. Он был на пару классов старше. Главный задира в школе. Но меня он никогда не трогал. Я был слишком тих и робок, и потому не привлекал его внимания.

Я в ужасе задержал дыхание, готовясь увидеть очередного отвратительного монстра. Но Джеральд был совсем один. Никаких чудовищ. Он окинул меня взглядом, покусывая сигарету.

— Ты тот азиат из девятого класса?

— Да.

Беспокойство обвил меня словно удав. Депрессия навалилась мне на спину.

Джеральд подошёл ближе.

— Похоже, у тебя день не задался.

Его голос был монотонным, даже успокаивающим. Уже давно никто не обращал на мои страдания никакого внимания.

— Это так, — мой голос дрожал. Беспокойство прошептал:

— Ты звучишь как ссыкло.

— Порою жизнь становится тяжёлой, — сказал Джеральд, — и становится непонятно, зачем мы вообще живём.

— Да, наверное, — удивлённо пробормотал я.

Он продолжил:

— В чём вообще смысл этого вечного бремени, если взамен мы получаем лишь несчастье? Я не испытываю эмоций. Мой психиатр назвал это социопатией. Но я ведь очень социальный человек! Я ведь говорю с тобой прямо сейчас, верно?

Я не понимал, к чему он клонит. И не видел смысла продолжать разговор. Но Беспокойство начал шевелить мои губы за меня:

— Верно.

Джеральд подошёл почти вплотную.

— Убейся.

На меня посыпались зубы-слёзы Депрессии. Она ликовала.

— Что?

— В жизни нет смысла. Самоубийство — лучший выход. Я об этом многим рассказываю. В прошлом апреле я уговорил Сэма сделать это, и, готов поспорить, теперь он счастлив, — Джеральд провёл рукой по своим волосам. — Тебе стоить убить себя, пацан. Ты тоже будешь счастлив.

Депрессия крепко прижалась ко мне. По моему телу растекался её кровавый гной.

— Ты правда так считаешь?

— Да, — он ущипнул меня за руку. Я вздрогнул.

— Ты больше не почувствуешь боли, — Джеральд отошёл и усмехнулся. — Но делай что хочешь, мне как-то пофигу.

Он отвернулся и зашагал в направлении школы, пока не скрылся внутри здания.

Я вернулся домой. Теперь я тут. Сижу на полу ванной и набираю этот текст. Я должен сделать это быстро, пока родители не пришли домой.

Депрессия включила воду. Ванна наполняется. Беспокойство уже держит бритву. Он шепчет:

— Ну же, покончи с этим.

Депрессия подносит мою руку к лезвию.

Простите, я больше не могу жить с этим кошмаром. Я не могу жить, зная, что они повсюду. Они есть у всех, кроме Джеральда. Наверное, ему такой демон и не нужен.

Прощайте. Надеюсь, вы совладаете со своими Депрессией и Беспокойством. У меня не получилось.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

В детстве я, наверное, был тем еще маленьким гаденышем. Не могу утверждать определенно, ведь речь идет еще о годах, проведенных мною в детском саду нашего небольшого провинциального городка. Воспоминания из того возраста представляются мне записками из кривых, написанных усердным кулачком трогательных букв, выведенных на истончившихся обрывках бумаги. Этакие вспышки памяти об отдельных ярких событиях, какими их воспринял только лишь формирующийся детский разум. Убежден, что именно из этих обрывков, многократно переписанных палимпсестов, и складывается калейдоскоп человеческой личности, каковой бы она ни стала в итоге. Очаровательные детские воспоминания... Но есть среди них воспоминания и другого рода — очень, очень темные. Позвольте угадать: такие есть и у вас. Каким-то образом детство совершенно обычных, нормальных людей оказывается, зачастую, неиссякающим источником как пронизанных светом и теплом картинок, так и самых чудовищных кошмаров, что влияют на человека, осознанно или нет, до конца его дней, преследуя его и даже определяя его судьбу.

Об одном из таких воспоминаний я и хочу вам сегодня рассказать.

Мою детсадовскую группу в те дни объединили с другой, расположенной в другом конце коридора. Возможно, ремонт в помещениях нашей группы был тому причиной. Как бы то ни было, временной группе стало вдвойне веселее, а у нянечек и воспитательниц, надо полагать, прибавилось поводов для головной боли. В новой группе я познакомился с не слишком общительной девочкой по имени Настя. У Насти всегда при себе была удивительная игрушка — человечек, сплетенный целиком из прозрачных (но пожелтевших от времени) трубочек от капельницы. То был закат страны Советов, и у нас только начали появляться замечательные яркие китайские игрушки, имеющие, правда, свойство быстро ломаться в детских руках. Играть в поломанную игру «юный водитель» и строить форты из больших фанерных кубиков быстро надоело. Этот же человечек сразу привлек мое внимание: размером сантиметров в пятнадцать, он был сделан, как мне тогда показалось, с удивительным талантом. Кто-то явно потратил много часов за плетением, особенно много трубочки ушло на прямоугольник «тела». Настя сказала, что человечка для нее сделал в больнице ее папа, когда она очень сильно заболела. Короче, я захотел человечка себе.

Однако Настя, девочка ужасно тихая и болезненная, способная целыми днями сидеть в углу и возиться сама по себе, становилась по-настоящему опасна, когда речь заходила о просьбах дать поиграть с ее человечком. Я несколько раз подступался с предложениями обменять его на что-то из своих мальчишеских сокровищ, но все впустую, а когда единственный раз попытался отобрать игрушку силой — оказался в медкабинете с кровящей головой. Тихая Настя, одной побелевшей рукой вцепившись в начавшего растягиваться человечка, другой, не задумываясь, обрушила на меня игрушечную кухонную плиту (такую, с конфорочками), сделанную из металла. Помню, как медсестра обсуждала с воспитательницей необходимость наложения швов, пока я в голос ревел, сидя на покрытой клеенкой кушетке.

Я отступился. Но я не был бы маленьким гаденышем, если бы все закончилось на этом. У меня в анамнезе уже было как минимум две кражи, о которых я могу вспомнить, совершенные со всей доступной дошкольнику изобретательностью. Однажды в гостях я нашел в ящике стола калькулятор и забрал его себе, а по пути домой оторвался от родителей и скрылся в кустах возле дома. Там я вытащил батарейки и разбил экранчик камнем, после чего показал калькулятор маме, как будто только что нашел его под окнами. Так мне хотелось его разобрать. В другой раз я спер у одногруппника игрушку из киндера: мне очень понравился крокодильчик, сидящий внутри яйца, которое можно было открыть. А самим крокодильчиком можно было рисовать. Одногруппник не хотел дарить или меняться — что ж, тем хуже для него.

И я разработал план. Мне нужен был этот плетеный человечек. Но уже не для игры.

В сон-час у нас всегда изымали все игрушки и оставляли их в шкафчиках для одежды в предбаннике. Во время сборов на прогулку я запомнил, какой шкафчик принадлежит Насте (кажется, на нем была нарисована малина). В один из «тихих часов» я отпросился в туалет, дверь в который находилась прямо напротив раздевалки. Не ушло много времени на то, чтобы пробежать до нужного шкафчика и достать человечка, после чего я закрыл дверь в туалет-умывалку и на всякий случай привалился к ней, так как на двери не было никакого шпингалета. На моей голове все еще красовалась огромная шишка от того удара, знаете ли. Так что я с трудом подцепил хвостик трубочки и начал расплетать человечка.

В тот же момент из спальни раздался дикий визг. Визг приблизился мгновенно — я не понимаю, с какой скоростью ей надо было бежать ко мне, — и в дверь заколотили с такой силой, что я едва не упал, но тут же собрался и уперся ногой в ближайшую раковину. Я как мог быстро продолжал расплетать трубки. Она больно ударила меня, и не будет ей больше вообще никакого человечка, вот и все.

Настя визжала как сумасшедшая, почти без слов, слышно было только «прекрати», «хватит» и «не надо». Шквал ударов кулаками в тонкую дверцу стал попросту непрерывным. Я закончил с головой и оторвал человечку обе руки. Настя тем временем, видимо, начала врезаться в дверь всем телом, отчего каждый раз между дверью и косяком образовывалась большая щель, хотя я и упирался изо всех своих детских сил. Крики воспитательниц только усилили ощущение неправильности происходящего; да, я очень испугался, но был намерен закончить во что бы то ни стало. Это был вопрос мести или возмездия за ее несговорчивость. Кажется, они пытались оттащить девочку от двери. Я успел расплести верхнюю часть туловища игрушки, прежде чем взрослые силой открыли дверь и отволокли меня в спальню. Хрипевшую и кашляющую Настю прижимали к паласу в раздевалке, так что я увидел только ее взлетающие и колотящие в пол ноги. Еще я увидел красные разводы по всей наружной стороне выкрашенной белой краской двери и шокированные лица вышедших из спальни одногруппников. Красными брызгами был покрыт и халат несшей меня нянечки, а ее лицо стало каким-то плоским от ужаса. Я не понимал, что же там произошло. Не понимаю и сейчас, а догадки предпочту оставить при себе.

Полурасплетенная игрушка осталась у меня, и никто ничего об этом не сказал. Взрослым было не до того. Я закопал ее в углу двора за верандой во время прогулки — после того, как понял, что не могу починить ее как было. Настя не вернулась в группу, а потом нас перевели обратно в наше помещение. Воспитательницы ходили мрачнее тучи, родители перешептывались в раздевалке. Шепотом же среди ребят распространялись слухи, что Настя сошла с ума от той болезни, которой болела раньше, а потом умерла, «совсем-совсем» умерла.

Вот и вся история. Все, что я помню. Хотя я не готов сказать наверняка насчет того детского «совсем-совсем». Понимаете, не поставил бы на это, не пошел бы ва-банк. Классе так в шестом или седьмом я перекопал весь угол территории своего старого детсада, нашел и отмыл половину человечка, сплетенного из трубок от капельниц. Сейчас он лежит у меня на книжной полке. Иногда, особенно когда напиваюсь, я беру его и разглядываю, кручу в руках. Уверен, сейчас я смог бы сплести его заново, «починить как было». Интересно, придет ли тогда за своей игрушкой девочка Настя? Начнет ли стучать в мою дверь?
♦ одобрила Инна
Автор: Екатерина Коныгина

Ира лежала за кустом, вжавшись в мох. Ей хотелось стать незаметной, слиться с болотной грязью, закопаться туда по ноздри. И ещё чтобы сердце стучало тише.

Немцы бродили между деревьями. Их головы были опущены и, казалось, они что-то высматривают в подлеске. Несмотря на отсутствие глаз в глазницах видели немцы прекрасно. Трое подростков, отправившихся на места боёв Великой Отечественной, убедились в этом на собственном опыте.

Ира осторожно глянула направо и зажала рот ладошкой. На сосне висел труп Тиньки. Немцы насадили Тиньку на сук. Будучи схвачен, Тинька сначала орал «Хайль Гитлер!» и ещё какие-то слова на немецком, похожие на заклинания, а потом просто кричал и, видимо, пытался вырваться. Но всё это быстро сменилось воплем, перешедшим в стон. Ира догадывалась, что ничего хорошего с Тинькой не произошло, но видеть — это совсем другое. Мёртвый Тинька был похож на марионетку, небрежно наброшенную на крючок. Он и при жизни был худощав, а после смерти так вообще стал напоминать своих костлявых убийц. Это напугало Иру ещё сильнее — она вдруг подумала, что мёртвый Тинька тоже может ожить и присоединиться к своим убийцам.

Гибель Тиньки дала Ире с Мишкой шанс. Пока немцы возились с Тинькой, подростки смогли от них оторваться. Шустрые на коротких дистанциях, способные на стремительные рывки-прыжки, бегать монстры не умели. Поэтому ускользнувшие подростки решили, что опасность миновала.

Радость была недолгой — выяснилось, что они находятся на полуострове, с трёх сторон окружённом болотом. Но подростки не растерялись. Мишка предложил план: Ира прячется, а он, Мишка, пытается подальше от неё перейти болото и позвать помощь. Даже если у него не получится, немцы, скорее всего, отвлекутся на плеск. А, значит, Ира сможет или обойти немцев по другой стороне полуострова, или хотя бы замаскироваться. Ира согласилась — она понимала, что будет Мишке обузой. Идти по болоту вдвоём и легче, и безопасней — но лишь тогда, когда торопиться некуда. Когда же за тобой гонится орава монстров, которые из этого болота и вылезли, ситуация меняется. Спасая оступившегося неумеху, потеряешь драгоценное время, в результате чего и его не вытащишь, и сам погибнешь. Мишка был опытным подходником и по болоту передвигаться умел. Ира же особой спортивностью не отличалась и на природу выбиралась редко. Поэтому с ней его шансы сильно падали.

Удалась ли Мишке его задумка, Ира не знала. Немцы, действительно, отвлеклись на плеск — но, к сожалению, не все. Половина осталась бродить поблизости. Сначала Ира думала, что мертвецы ищут оружие, но выкопанный подростками хлам их не заинтересовал. Лишь один мертвец вытащил из кучи железок практически целую каску и нацепил на голову. Несколько немцев были в касках изначально. Ещё у некоторых имелись ржавые кинжалы, чудом державшиеся на полусгнивших ремнях. Но это и всё.

Ира еле слышно вздохнула, тихонько вытащила из кармана мобильник и посмотрела на экран. Чуда не случилось — аппарат был разряжен. Как и у Мишки. Как и у Тиньки. Телефоны подростков разрядились сразу по прибытии на место, но тогда это никого не встревожило. А Тинька так вообще счёл разрядку телефонов хорошим знаком.

Неожиданно один из мертвецов, проходивший рядом с Ирой, нагнулся и что-то подхватил с земли. Ира услышала писк — немец поймал мышь. Секунду он пялился на несчастного зверька пустыми глазницами, а потом что-то такое сделал... Что именно, Ира не поняла, да и не хотела понимать, поэтому сразу зажмурилась. Писк прекратился. А мертвец отбросил то, что мгновение назад было мышью, прямо к Ире — девочка поняла это по близкому звуку падения. Открыла глаза и увидела мышиный скелетик, обтянутый высохшей шкуркой. Скелетик лежал на спине, задрав вверх лапки, и скалился крошечными зубками. Казалось, мёртвая мышь смеётся над Ирой — да так, что свалилась на спину и вот-вот задрыгает конечностями, содрогаясь от хохота.

Ира взвизгнула в ужасе, зажала себе рот, но было поздно — в её сторону повернули головы сразу несколько немцев. А ближайший ещё и подобрался для прыжка. Это был конец; Ира видела, как немцы поймали Тиньку, и понимала, что ей от мертвецов не убежать.

Время остановилось — и тут же рвануло вперёд, словно напуганное прозвучавшим из леса выстрелом.

Череп ближайшего немца разлетелся, и обезглавленный мертвец осыпался кучей мусора. Остальные развернулись на звук и побрели туда, образовав подобие строя. Выстрелы продолжали звучать, и головы мертвецов одна за одной слетали с плеч — даже у тех, кто был в каске...

А потом выстрелы стихли, и из-за сосен вышел колоритный дед в ватнике и с ружьём на изготовку. Из-за деда осторожно выглядывал чумазый Мишка.

Костёр потрескивал, согревая подростков и освещая полянку, на которую они переместились по настоянию деда. Деду шёл десятый десяток, но он по-прежнему работал здесь лесничим.

— Пенсию, конечно, плотют, — вздыхал дед, помешивая варево в котелке. — Но с зарплатой лесника оно всё ж повеселее. К тому же в лесу покупать нечего. Ну, выберешься в посёлок раз в месяц за крупами... Да и привык я. Воздух, грибы с ягодами, травы... Места тут здравные. Только то место, куда вас черти занесли, плохое, гиблое...

Ира жалась к Мишке и смотрела в огонь. Мишка отдал ей свитер, укутал в сухую куртку, но девочку по-прежнему трясло. То ли никак не могла отойти от пережитого, то ли простудилась.

Дед снял с огня котелок, разлил отвар по алюминиевым кружкам в деревянных подкружниках и протянул две подросткам:

— Держите, только не обожгитесь. Пейте помаленьку, но обязательно до дна. Особенно тебя это касается, внучка.

Ира покосилась на мешок с останками Тиньки. Снятый с дерева подросток выглядел, как та мышь — скелет, обтянутый кожей. Дед перехватил взгляд Иры, перекрестился:

— Снесу вниз по Кривому ручью — знаете такой?

Ира не знала, но Мишка кивнул. Он давно жил в городе, но был родом из этих краёв.

— Там ниже овраги, — продолжил дед, отхлебнув из кружки. — Там и оставлю. Скажете, что туда ходили. Будут искать, ну и найдут... попозже. Правду говорить нельзя, не поверют. Даже в войну не верили. Я тогда малец был — как вы сейчас. Немец к Пскову рвался, а наши окопались на опушке и не пущают. Танки по болоту не прошли, поэтому немец сначала бомбы кидал, а потом послал этих...

Дед опять пригубил кружку, убедился, что подростки тоже глотнули отвара, и продолжил:

— По ним стреляешь, а они идут. Страшно было, особенно вблизи. Мундиры в клочьях, а им хоть бы хны. Наши драпанули, конечно... некоторые. А политрук догадался в голову бить. Издалека попасть трудно, но рядом-то попроще. Мы их и прикладами, и лопатками... Оказалось, не бессмертные они.

— А те, в болоте? — спросила Ира. Её уже не знобило, зато накатила слабость и какая-то тоска.

— Те? — переспросил дед. — Мы уходили, гати за собой снимали. А они как пёрли, так и прут. Ну и притопли. Мы сочли, амба. Но вишь как — покуда голову чудищу не разобьёшь, не подохнет, сколько б ни гнило.

Дед допил отвар, поставил кружку на землю и добавил:

— Мы их санчасть взяли. Они нашим головы резали, а заместо их свои мёртвые приживляли. У них они в ящиках лежали, что твои консервы. Потому и звалась их дивизия «Мёртвая Голова», политрук в трофейных бумагах прочитал. А когда тело портилось, они голову сымали и на свежее тулово присаживали. И чудище снова в бой пёрло, как новенькое. Бумаги те политрук командованию переправил, да не поверили нам. И вам не поверят, потому — молчок! А сейчас — до ветру и спать!

Мишка спал, свернувшись в углу палатки. Под елью на лапнике похрапывал дед. А Ира вспоминала Тиньку. Тиньку по прозвищу Фашист, который только вчера показывал Ире с Мишкой пожелтевшие документы на немецком и восторженно вещал:

— Говорю же — суперсолдаты Верхмахта, неуничтожимые и непобедимые! Не могли их уничтожить, невозможно это! Главное — приказ чётко отдать. А они приказа слушаются. Высшая раса! Вот приедем на место, определимся, где они лежат, я и скомандую. Вот увидите, что тогда будет, ребята, вот увидите! Послушайте, как оно звучит, это ж язык древних магов, не иначе!..

«Для тебя уже ничего не будет, Фашист», — отстранённо подумала Ира, повернулась на бок и уснула. Поэтому и не услышала, как тихо поднявшийся дед подбирает топор и направляется к палатке.

А обер-лейтенант фон Винцерталь никуда не торопился. Сонный отвар надёжно усыпил надоедливых подростков, которые так неожиданно подняли его однополчан. Хорошо ещё, что нахватавшийся тайных знаний школяр быстро погиб. Ещё немного, и произнесённые им заклинания окончательно умертвили бы и поднятых эсэсовцев, и самого обер-лейтенанта. Но удача не покинула старого разведчика. А он-то никак не мог придумать, откуда ему взять новое тело взамен обветшавшего! Конечно, пересаживать собственную голову на другое туловище, тем более, подростковое — дело не из лёгких и приятных. Но Винцерталь проделывал подобную операцию не в первый раз, поэтому особо не беспокоился. Тем более, что рядом имелась девка — идеальная подпитка на сложный послеоперационный период.

Аккуратно откинув полог палатки, лесник отложил топор, ухватил мальчишку за ноги и потащил наружу. Тот задёргался, но предсказуемо не проснулся. Ещё несколько минут — и не проснётся уже никогда. Некому будет просыпаться.

Девка тоже заворочалась, но тоже не проснулась. Винцерталь расстегнул ворот и нащупал на своей шее проволочную петлю, грубо вживлённую в плоть. Если её дёрнуть, голова почти совсем оторвётся от тела, но связи с ним не утратит. И у старого разведчика будет пара минут на то, чтобы приложиться страшным разрезом к обезглавленному телу подростка. А дальше всё произойдёт само собой.

Лесник развернул мальчишку поудобней и подобрал топор. Девка в палатке опять шевельнулась и что-то пробормотала во сне. Фон Винцерталь почувствовал неприятный холодок; бормотание девки несло угрозу, надо было её заткнуть. Немного замешкавшись, лесник бросил топор и полез в палатку. Но было уже поздно — шёпот девчонки обрёл строгие формы магического приказа, и Винцерталь понял, что это конец. Глаза разведчика провалились в глазницы, язык расползся слизью и быстро мертвеющая голова с тихим стуком упала со скукожившейся шеи.

А Ире снился вчерашний спор с Тинькой. Обладая прекрасной памятью и музыкальным слухом, она быстро поставила Фашиста на место:

— Ха, да не так это должно звучать! Забыл, что у меня мама немецкий преподаёт? Если это старый выговор, там произношение иное. Мишка, сравни, у кого складней получится.

— Да откуда ж мне знать?

— Не надо знать. Просто зацени, у кого складней получается, на слух.

И девочка, отобрав у ошарашенного Тиньки старинные листы, принялась нараспев читать с них малопонятные, но чарующие строфы, выведенные готическим шрифтом.
♦ одобрила Инна
2 мая 2016 г.
Был у нас когда-то домик в украинском селе, в Винницкой области, купленный ещё во времена СССР, когда страна была одна, и передвигаться было проще. Типичная украинская мазанка из глины и конского навоза. Разве что соломенную крышу бабушка с дедушкой поменяли на шиферную. Мы с бабушкой обычно жили там всё лето, а дедушка, папа и мама приезжали лишь на недельку-две в отпуск.

И вот в конце июня 1996 года, в последнее моё лето перед школой, когда мы с бабушкой жили там одни, по ночам из угла комнаты начал раздаваться стук. Такой ритмичный глухой стук, как костяшкой пальцев по крепкой дубовой мебели. Три таких негромких удара за полторы-две секунды прозвучат — и тишина секунд десять. И так почти всю ночь.

Я не скажу, что мне тогда было страшно, мне, скорее, было просто любопытно, что это может так стучать, потому что стучать там было просто нечему. Звук раздавался из угла, в котором кроме холодильника ничего не было, обе стены на улицу не выходили, так что вариант с какими-нибудь ветками тоже отпадал. Бабушка мне постоянно говорила, что это птицы по крыше стучат, и я на этом успокаивался. Хотя сомнения всё равно были, потому что звук исходил не сверху, а именно из угла. Но, повторюсь, страха не испытывал, и бабушкиного объяснения мне было полностью достаточно. Где-то через неделю стук прекратился. Ну, прекратился и прекратился, и черт бы с ним.

Только потом, через несколько лет, когда я немного подрос, бабушка мне рассказывала, что в то время места себе не находила. Страшно было до одури. Она тот угол исследовала вдоль и поперёк. Стучать там не могло ровным счётом НИ-ЧЕ-ГО, тем более так неестественно ритмично. Дошло до того, что она, махровый-матёрый материалист советской закалки, попросила помощи у местных бабок, угол окропили святой водой, чуть ли не ксёндза вызывали (село было католическое). Как это прошло мимо моих глаз — ума не приложу.

А теперь самая мякотка, почему это вызвало у бабушки такую «нездоровую» реакцию: стук начался ровно в ту ночь, когда в Москве умерла моя мама. Бабушке сообщили сразу по мере возможностей, мобильников тогда не было, а стационарный телефон был один на всё село, у фельдшера. Мне пока ничего не говорили, отец хотел сделать это лично, потому я и был «счастлив в неведении». Вот местные бабки как раз и сказали, что это мама попрощаться приходила, а комнатку надо освятить.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Своё детство я провёл в страшном голоде. Из пяти братьев и сестёр я был самым старшим, и потому не прикасался к еде, пока они не отобедают. Война приближалась к нам со стороны побережья, а наши урожаи неумолимо скудели. Вся съестная дичь либо покинула округу, либо уже была зарублена другими деревенскими семьями.

Мой отец был человеком весьма рациональным и предусмотрительным, поэтому мы держали двух наших последних кур в живых до самой осени, когда трава и древесная кора либо попросту иссякли, либо стали совсем несъедобными. Соседи знали, что у нас есть куры, и отец был вынужден целыми ночами их сторожить. Ему пришлось убить одного мальчишку из близлежащего городка, который сошёл с ума от голода и попытался сжечь наш домик.

Впоследствии от курочек остались лишь кости, а потом и они стали хрупкими и похожими на кашицу после бесконечных варок, и родители попросили меня вместе с двумя братьями отправиться на сбор жуков и мышей-полёвок. Мы хотели есть, но пока ещё не голодали. Так было до первого похолодания. В тот день мы проснулись с осознанием того, что ничего пригодного в пищу у нас не осталось. Родители начали обсуждать неотвратимое: отец должен был пойти к побережью и продать одному из, пусть и пьяных в стельку, зато высокооплачиваемых солдат дедушкины карманные часы. В нашем доме больше не было никаких ценностей — ничего, что сгодилось бы для дальнейшего семейного наследия.

Я не хотел, чтобы отец уходил: боялся, что без него нагрянет война, а я был слишком мал и слаб для того, чтобы защитить нашу семью. Я упрашивал его остаться, но он был неумолим и пообещал вернуться через пару недель. Мне было так страшно… и, пока мама паковала отца в дорогу, я умышленно наступил на часы и сломал их, а потом положил обратно в папин прогнивший стол.

Мама не прекращала плакать в течение нескольких дней. Отец всеми силами пытался её утешить. Они вместе отдирали слои кожи от отцовских ботинок, чтобы сварить их. На следующий вечер мама нашла мёртвую крысу и сварила её в талой воде, чтобы избавиться от заразы. А на ужин следующего дня мама накормила нас крысятиной.

Той ночью мой младший брат Альберт никому не давал уснуть, рыдая от голода. Он молил Бога вернуть наш былой сад и скот, вернуть рагу из говядины, пирожки и ягнятину. От его слов все наши желудки начали стонать, и он прекратил нас пытать, лишь когда я накричал на него с просьбой замолчать. Из соседней комнаты был слышен мамин плач.

Отец несколько часов подряд поглаживал безутешного Альберта по голове, а потом вернулся в комнату к маме, закрыв за собой дверь. Альберт не прекращал стонать до самого рассвета. Было слышно, как отец возился с часами, пытаясь их починить. Страх войны уже давно угас на фоне невыносимого голода, и я искренне надеялся, что у отца всё получится.

Он работал над часами весь день, с утра до вечера. Селия, одна из моих сестёр, нашла мёртвых сверчков в стенах заброшенной пекарни. Пока мы с хрустом их поедали, отец вышел из спальни вместе с мамой. Он улыбался, и такой улыбки я не видел на его лице с момента рождения моей самой младшей сестрёнки. Отец счастливым голосом объявил, что починил дедушкины часы, а также о том, что солдаты устроили лагерь неподалёку. Он пообещал, что уже через три дня будет дома, имея при себе морковку, ягнятину и пирожки, которых нам хватит на целый год вперёд!

Мы начали хлопать в ладоши, услышав радостную новость, которая тогда казалась чем-то чуждым и непривычным. Отец поручил нам подыскать для мамы какие-нибудь миловидные безделушки, чтобы она могла накрыть для нас праздничный стол. На следующее утро он дал нам пожевать кусок резины с маминой обуви, поцеловал каждого и поклялся вернуться так скоро, что мы не успели бы оглянуться.

Весь день мы собирали лошадиные подковы и осколки битого стекла, а затем надели подковы на обрубок бечёвки, чтобы подвесить их над столом в качестве украшения. Ещё мы к свободным кончикам бечёвки привязали осколки стекла, надеясь, что они будут сиять в бледном свете кухонной лампы. Домой мы двинулись к закату, довольные проделанной работой и находясь в предвкушении завтрашнего дня.

Дом ещё не показался в поле зрения, а я уже учуял целый букет из ароматов: лук, куриный бульон, ягнятина, даже конфеты! Я рванул вперёд, к еде, по пути роняя всё, что мы успели насобирать. Распахнув дверь, я увидел маму, стоящую перед печью — она готовила в тихом благоговении. Я крепко обнял её и спросил, не вернулся ли отец домой.

— Да, малыш. Ему повезло встретить богатого наёмника по пути, который без всякого торга купил часы твоего дедушки.

Я обнял её ещё крепче и уселся за стол, пока остальные дети, запыхавшись, заходили в дом. Они быстро расселись по местам, преисполненные нетерпения. Отец вышел из спальни и занял своё место. Мама уже подносила блюдо с варёной ягнятиной, посыпанной приправами и исходившей паром. Она одобрительно кивнула, и мы начали руками поедать сочное мясо, хватая его прямо из общей тарелки.

После ужина мы разлеглись по кроватям с животами, наполненными до отвала. Никто не сказал ни слова с начала трапезы. Мы досыта наелись и на следующий вечер, и после него, и после. Но постепенно вместе с запасами пищи начало иссякать и мамино здоровье. С каждым днём в ней оставалось всё меньше жизненных сил, и в конце концов дошло до того, что мы с братьями и сёстрами дрались друг с другом, стремясь урвать кусок сырого мяса, а наша обессиленная мать понуро лежала неподалёку.

Снова наступил голодный вечер. Счастье, одурманивавшее меня, стало угасать, и мои воспоминания о прошедших днях начали проясняться. Я вспомнил, что ягнятина, которую я так бешено поедал, была чересчур сладковатой, а слабые, практически неуловимые нотки в её запахе, которые я всё же приметил, были мне незнакомы.

Кажется, мама ничего не ела с того момента, как отец вернулся с провизией. Вместо этого она каждый раз неподвижно сидела за столом, молча глядя на мясо, которое мы потребляли с бешеным аппетитом.

А отец? Я не слышал его голоса с того утра, когда он ушёл из дому. Его стул был пустым. Моя память постепенно восстанавливалась, и вскоре ко мне пришло осознание того, что отца не было ни на одном из недавних ужинов. В последний раз он сидел за столом, когда срезал с маминой обуви резину.

Я долго не мог заснуть, пленённый голодом и страхом. На следующее утро я спросил у мамы, куда подевался отец, и она ответила, что он ушёл служить в армию, а затем отправила нас обдирать кору с кустов. Отец так и не вернулся.

Наверное, тогда я не догадался о произошедшем просто потому, что одна мысль о подобном казалось отвратительной и невозможной. А ещё я был чрезвычайно голоден. Но вскоре мама скончалась и перед смертью открыла мне всю правду. В своём скромном завещательном списке она упомянула маленькую коробку, в которой не оказалось ничего, кроме сломанных карманных часов.

Должно быть, мама хотела, чтобы я помнил. О том, как наш единственный шанс на выживание был мной же и уничтожен. О последнем любящем объятии отца перед тем, как он выслал нас на сбор украшений для стола. О вкусе слегка зачерствелого сероватого мяса. Гнилостный запах, которым веяло от маминой спальни и который с каждым днём становился всё сильнее.

Ради своей семьи мой отец пожертвовал всем, чем было возможно. На протяжении своей дальнейшей жизни я непрестанно сокрушался о том, что у меня не осталось ничего на память о нём. Никакого наследия, которое я мог бы передать будущим поколениям.

Зато теперь у меня есть эти часы. И я ни за что не отдам их своим детям. И не потому, что их стекло расколото. Не потому, что механизм раскрошен в прах.

А потому, что на этих часах лежит проклятье, которое я вынужден нести с собой до самой смерти… ведь сладковатый запах мяса так и не выветрился из их блестящего металла.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Пятнадцать лет назад с моей семьёй произошло нечто ужасное. Чтобы оправиться от шока, мне потребовался не один год терапии и лекарств. Но я всё ещё помню. Не могу выкинуть некоторые моменты из своей памяти — они словно застыли там. И они пугают меня, не дают спать по ночам. Я хочу забыть. Просто не могу.

Мой лечащий врач посоветовала всё это записать. Сказала, что это несколько облегчит мои воспоминания. Не уверен, что верю ей, но я попробую. У меня нет выбора. Я хочу прийти в себя. Не могу больше так жить.

Есть пара вещей, о которых вы должны знать перед тем, как я начну:

Первое. Моя семья не доверяла технологиям. У нас не было телевизора, компьютера, телефона, ничего. Отец считал, что от таких вещей загнивает мозг, и не стеснялся говорить об этом при окружающих.

И второе. Моя семья очень ценила спокойствие. Наш дом стоял на холмах, и проехать к нему можно было лишь по грунтовой дороге. У нас не было соседей. Никакой компании. Только мы. Мама, папа и братик Джей. Мама обучала нас на дому, а отец ездил на машине в город и работал в местном банке.

Не могу сказать, что наша семья была несчастной. Моя мать, Энн, была заботливой, очень доброй и нежной с нами. Она была спокойной, покорной женой. Мой брат, Джей, был на два года младше меня. Я всегда его любил. Он часто баловался, и мне нередко приходилось оправдывать его перед родителями.

Нашего отца звали Генри. Он был человеком старой закалки. Строгим, но честным. Он верил в нравственность, верил в то, что нужно быть примером для подражания, был настоящим трудягой, полностью обеспечивая нашу небольшую семью.

Так было, пока всё не покатилось к чертям.

Так было, пока мой отец не изменился.

Был завтрак. Я сидел за столом, радостно уплетая свой тост. Мой шестилетний брат сидел напротив и пил молоко, громко хлюпая. На кухню вошёл отец и попросил Джея вести себя прилично, а затем чмокнул маму в щёку, желая ей доброго утра.

Мама улыбнулась и помогла отцу завязать галстук, сообщила о том, что обед уже упакован и пожелала хорошего дня. Отец накинул свою спортивную куртку и подобрал чемодан с кухонной тумбы. Он слегка потрепал мои волосы и наклонился ко мне.

— Будешь сегодня вести себя хорошо, сынок? — спросил он. Я чувствовал запах его одеколона и разглядывал его гладко выбритое лицо. Он был привлекательным мужчиной, высоким и широкоплечим. Я всегда смотрел на него с почтением и восхищался им.

— Да, пап. Я буду вести себя хорошо, — ответил я.

С улыбкой папа подошёл к моему брату и спросил у него то же самое. Тот пожал плечами, глуповато улыбнувшись. Один из его передних зубов расшатался и стоял криво. Он часто его теребил. Безрезультатно.

— Может, сегодня он, наконец, выпадет, — сказал отец, изучая упрямый зуб.

Он поцеловал Джея в лоб и попрощался с мамой, отправив ей воздушный поцелуй, а потом вышел из дома. Доедая тост, я слышал, как он завёл машину и поехал вниз по пустынной дороге.

Мама, убирая со стола тарелки, велела нам с Джеем закругляться и готовиться к занятиям. Я терпеть не мог учиться, как и все дети. Мне учёба казалась пустой тратой времени и навевала тоску. Леса и холмы были куда интересней, нежели учебники и карандаши.

С ленивым стоном я стряхнул с рубашки крошки и повёл Джея в нашу комнату, готовиться к урокам.

Сейчас я сделаю небольшую паузу. Мне становится плохо от мыслей о том, что… произошло в тот день. Мой психиатр думала, что это поможет? Даже не знаю. Я, правда, не хочу об этом думать, а тем более записывать. Может, в этом и смысл? Взглянуть своему страху в лицо, и тогда с ним будет проще смириться? Я не буду пытаться постичь психологию. Но от воспоминаний мне становится тревожно. То утро было таким хорошим. Таким нормальным. Наш домик на холме был окружён спокойствием. Мы и подумать не могли о том, что нас ждёт. Да и откуда нам было знать?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна