Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

3 апреля 2016 г.
Первоисточник: zh-an.livejournal.com

Автор: Прохожий

После отбоя всегда начинались россказни и страшные истории. Так и в тот раз — не успел погаснуть свет, а Курок понес:

— А я про красные очки слышал. Жесть. Нацепишь — и все насквозь видишь. Через одежду. Или сквозь стены. В них в карты можно играть, всегда выигрываешь.

— Брехня, — сказал Костик.

— Так оно и есть, — зевнул Влад. — Мне тоже рассказывали. Давно уже. Подумаешь, нашел новость!

— Все равно брехня, — не унимался Костик. — Не бывает таких.

— А у меня эти очки были, — вступил вдруг Павля. Говорил он тихо, как-то безразлично даже.

— Врешь! — завелся Костик.

— Не вру, — сказал Павля. — Мне дядя привез. Из загранки. Я их надевал.

— Сквозь стенки смотрел?

— Нет, на соседку. Тетю Машу.

Влад заржал:

— Класс!

— Она как раз из своей двери вышла. Напротив живет, — объяснил Павля. — А я на себя очки сразу. Красные.

— Видел, что у нее под юбкой? — усмехнулся Влад.

— Ага, — сказал Павля шепотом.

— И что? — не выдержал Курок.

Павля ответил едва слышно:

— Нож. Большой. Спереди. Лезвие широкое.

Все как-то сразу примолкли.

— Брехня, — сказал Костик неуверенно.

— А она что? — не выдержал Курок.

— А она посмотрела на меня… так… И не сказала ничего. А я назад и дверь захлопнул.

— Так просекла твоя тетя Маша, что ты про нее впилил?

— Не знаю… Наверное.

— Не может быть. Зачем ей нож под юбкой? — не сдавался Костик.

— «Зачем», «зачем»… Людей резать! — выдал Влад. — Познакомится с кем-нибудь из вас: «Ах, Костенька!..» Или: «Курков, хочешь ко мне в гости, что-то посмотреть?..» Заведет в тихое местечко, поднимет юбку — и ножом: ррраз!.. По горлу. Или в сердце.

— Очень ей это надо, — отмахнулся Курок. — Кто же людей просто так режет?

— Просто так — никто. А по делу — очень даже, — встрял Димон. — И убийцы, и преступники, и милиционеры переодетые. Даже робота такого специального сделали. Снаружи как человек. А внутри — весь механический. И безжалостный.

— Точняк, — почесал пузо Курок. — Даже кино такое было. «Терминатор».

— Сам ты терминатор, — огрызнулся Димон. — Тот из будущего, фантастика. А я — про современного. Настоящего. Он с виду обычный пацан, не отличишь. Знакомится, тусит со всеми. Пока у него программа не сработает. А тогда всех мочит, не остановишь.

— Я не верю! — выкрикнул Костик.

— Напрасно, — пригрозил Димон. — Мне по секрету говорили.

— Так оно и есть, — поддержал Димона Влад. — Помните, две недели назад менты повсюду шарили? Это робот-убийца ребят положил. Шестерых. И с ними двух девчонок. Нам не сказали, чтобы паники не было.

— А зачем это ему? — спросил Курок.

— Не знаю, — пожал Влад плечами. — Может, чтобы перенаселения не было. Или чтобы все боялись. Его специально к молодежи отправляют. Старики сами мрут.

— Брехня, — заладил свое Костик.

— Ты и помрешь, заблуждаясь, — ответил Влад. — Когда тебя расчленят. Робот, может, уже среди нас. Затесался и выжидает.

— Ё, — вздохнул Курок.

— Ой, — подал голос Павля.

— А как его вычислить? — смутился Костик.

— Да никак. Он сам тебя вычислит.

— Он же внутри железный! — догадался Димон. — Скелет у него там, моторчики всякие… Значит, нужно магнитом проверять! У кого магнит есть?

— У Юрца! — вспомнил Курок. — Юрец! Где твой магнит?

— Юр! Юрец!

— Чего? — недовольно отозвался Юрец. — Я сплю уже.

— Гони магнит, робота искать будем, — приказал Димон.

Магнит у Юрца был сильный, от разломанного динамика.

— Подходи по очереди! — скомандовал Влад, отобрав инструмент у нацелившегося на магнит Димона.

— Так нечестно, — сказал Курок. — Может, ты сам робот. С себя начни!

Влад поводил магнитом по своим рукам и груди. Приложил ко лбу:

— Не липнет. Я чист.

— Теперь Юрца.

— А идите вы!.. — послал Юрец всех сразу, но магнитом его все же испытали.

— Не, Юрец не робот… Теперь Костика.

Влад поднес магнит Костику к груди, что-то звякнуло, и рука у Влада дернулась.

Павля заорал. Димон взвизгнул:

— Робот!

— Мудаки, — сплюнул Костик и вытащил из-под футболки большой плоский кулон на цепочке — знак доллара из блестящей стали.

Костик оказался не роботом.

И Димон.

И Курок с Павлей.

— Я же говорил, — выпендривался Костик. — Все вы врете. Какие ножи? Какие роботы? Для чего нас убивать?

— А чтобы кровь собирать, — сказал Курок.

— И что с ней дальше делать?

— В вены вкалывать. Чтобы молодеть и не стариться. Я читал про такое. Только крови нужно много. По доброй воле никто столько не отольет. Вот и приходится…

— Так оно и есть, — кивнул Влад. — По телевизору показывали. Берут шприц, и — бульк, бульк… Пять лет сразу долой. Или даже семь.

— Скажешь, что брехня, в глаз дам, — предупредил Димон Костика. — Надоел. А дело верное.

— Балаболы, — скривился Костик.

— Я вот что думаю, — протянул Димон. — А что это Влад у нас такой рассудительный? Наверняка он уже большой мужик. Только омолаживался раза два.

— Ага, — согласился Влад. — Но я не шприцем. Я у вас у всех по ночам понемногу крови отпиваю. Из горла. Так вкуснее.

— Правда, что ли? — удивился Курок. — А я ночью думал, ты целоваться ко мне лезешь. Хотел по хлебальнику тебе настучать. А ты для дела, оказывается… Ну, тогда не жалко.

Влад дал Курку по лбу:

— Будешь выступать, помрешь молодым!

— Дяденька, не бейте! — заслонился Курок руками.

— Психи, спать пора, — сказал Юрец. — Пока у всех глюки из-под кроватей не полезли.

— Угу, — хмыкнул Димон. — Придумали тоже: очки, кровь, железные скелеты…

— Брехня, — сказал Костик в десятый раз, но его не тронули.

Разбрелись по кроватям, поворочались, перебрасываясь словечками, и уснули.

А если разобраться, и впрямь брехня.

Какой там железный скелет? Скелет у современного робота из пластика. Прочного, немагнитного. Поэтому Курка никто и не разоблачил. А после полуночи программа дала ему сигнал, Курок поднялся и поубивал всех до единого, к чертовой матери.
♦ одобрила Инна
Автор: CoolStuff

История эта из моего детства. И пойдет она о стаканчике для ручек, карандашей и всяких других принадлежностей. «И что тут страшного?» — возразите вы. Не знаю, как у вас, а у меня был необычный стаканчик. Я ему даже имя дал — Бездонный.

Папа постоянно таскал мне с работы всякую канцелярскую всячину: ручки, карандаши, ластики, точилки. Поэтому в детстве мне всегда этого добра хватало по горло, и я никогда на уроке в школе не спрашивал ручек или карандашей, у меня всё было. Но вот однажды папа принёс что-то новенькое — чёрный пластиковый стакан. Еще одна странность, которую я осознал совсем недавно: я несколько раз спрашивал у отца, где он взял этот стакан, но не помню, совершенно не помню ни одного его ответа. А теперь отца уже нет, и спросить снова я не могу...

Вскоре я заметил, что содержимое стакана стало пропадать. Сначала подумал на своего шестилетнего младшего брата, но он клялся, что ничего не брал. Да и не водилось никогда за ним такое. Я решил проследить за тем, как исчезают в стакане вещи. Выгреб из него все свои ручки и карандаши — их было так много, что они не доставали до дна, держались за стенки. Взял старую шариковую ручку и бросил в стакан. Сначала она вроде бы стукнулась о дно, но потом резко провалилась куда-то вниз.

Стакан был настолько черным, что даже в светлой комнате его дно было трудно рассмотреть. Оно, вроде, было, просто матовый черный пластик не давал отблеска. Но стоило мелкому предмету коснуться этого дна, как оно оборачивалось плотной тенью, поглощающей карандаши и ручки, и не отдающей их обратно.

Разумеется, я побежал к маме. Она не поверила мне, но я приставал к ней, пока она согласилась пойти посмотреть. На ее глазах я кинул другую ручку в стакан, и знаете что? Не провалилась! Мама отчитала меня за то, что я своими фантазиями отвлекаю ее от домашних дел, и ушла. Как только за ней закрылась дверь, я обернулся к стакану — ручки в нем не было. До самого вечера я «скармливал» стакану все, что попадалось под руку. Кстати, и руку я тоже рискнул туда засунуть, она вошла до локтя — дальше не проходила по толщине. А сам стакан высотой был не больше пятнадцати сантиметров. Рука моя внутри не ощутила ничего. Буквально — ничего, даже попытавшись сжать руку в кулак, я не почувствовал своих пальцев. Чувствительность вернулась сразу, как я достал руку, но снова засовывать ее внутрь я не рискнул.

Но не это заставило меня выкинуть стакан. Рассматривая его со всех сторон, чуть не пробуя на вкус, я расслышал слабый шорох, что шел изнутри. Приложив стакан к уху, я постучал по дну ногтем. Шорох прекратился, но через несколько секунд возник снова, чуть громче, словно ближе.

Я бросил стакан в коробку старых вещей на чердаке.

Этот случай можно бы счесть за разыгравшуюся детскую фантазию, но дело в том, что недавно на чердаке я нашёл тот самый чёрный стакан. Я отдал его своему сыну, позабыв о том, что он без дна. Через несколько дней ко мне подошёл сын и сказал: «Пап, а у твоего стакана нету донышка, и кто-то скребется внутри. Иди сам посмотри».

Я сжег чёртов стакан на костре.
♦ одобрила Инна
25 марта 2016 г.
Первоисточник: urban-legends.ru

Эта история случилась, когда мне десять лет было, война только закончилась, мы жили в своем стареньком доме. Жили я, мамка, папа и мой родной дядя Степан. Был у нас большой сарай, в нём корову нашу запирали на ночь. Каждое утро мамка ходила доить корову, чтобы за завтраком попить парного молока. И вот однажды она приходит ни с чем, надоила от силы полкружки, и все. Так и на второй день, и на третий. Потом батя рассудил, что наше молоко кто-то ворует, то есть приходит ночью, выдаивает все и уходит. Вот мой батя с дядей и решили ночью подкараулить и поймать на горячем воришку. Я с ними тогда напросился.

Сели мы в кустах, рядом с сараем, и караулим. Где то в полночь видим — невысокое темное пятно в сарай зашло, и сквозь щели видно, как свет тусклый загорелся. Мы потихоньку подходим к сараю, батя с дядей впереди шли, каждый в руках топор нес. Отец ногой резко открывает сарай, мы забегаем и видим такую картину: на столике горит свеча, а возле коровы на маленьком табурете сидит свинья с человеческими руками и корову нашу доит.

Я тогда очень испугался, плакать начал, а батя тогда схватил свинью, повалил и держал, пока дядя Степа ей руки не отрубил. Она так орала, не как животное, а как человек... или это мне уже от страха показалось.

Потом она дернулась пару раз и успокоилась, умерла, как мы подумали. Ушли в дом… Я ночью глаз не сомкнул. Наутро все рассказали маме, она не поверила, мы повели её в сарай, а свиньи нет, только руки лежат. Поверила она или нет — не знаю. Но молоко больше не пропадало.

Где-то через год я гулял с пацанами и встретил бабку старую, она стояла, смотрела на меня злобным взглядом, а рук-то у нее не было. Я тогда быстро домой побежал и все рассказал, оказалось, эта бабка всегда в нашем селе жила, почти с хаты не выходила, и никто с ней не общался, как она без рук осталась — никто в селе так и не проведал.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

I

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привез из командировки отец, чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.

Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было — вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было все обожжено и оплавлено. Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.

Автора я вычислил без труда. Это был Г.Ш. (назовем его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.

Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Дима, носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.

— Вот, — грустно сказал я Гоше утром в школе, — какие-то уроды Буратину моего сломали. Теперь, — добавил я после паузы, — уж не знаю, что с ними будет.

— О да, — отвечал мне Гоша значительно, — теперь ты их отловишь по одному и…

— Да нет, — сказал я. — Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.

Гоша насторожился.

— Это очень плохая примета, — продолжал я, — это убойная просто примета. Хуже любой черной кошки. Буратино — это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?

— Ну, — отвечал Гоша, — я что-то такое слышал…

И я рассказал настоящую историю про Пиноккио.

II

Давным-давно, еще в средние века, жил в одном городе сапожник Карло Пиноккио. У него был единственный сын. Карло очень любил своего сына, потому что был уже старый, а жена от него ушла.

Но потом люди в городе стали умирать от странной болезни. Сначала они слепли, потом покрывались язвами, потом у них отнимались ноги, и они могли только ползать. Никто не проживал дольше трех дней. Людей заболевало все больше и больше. Они умирали так часто, что их не успевали отпевать и делать для них гробы. И умерших стали хоронить в огромных общих могилах. Но когда некому стало копать и общие могилы, их стали жечь. Тела складывали в штабеля, перемежая их с дровами и досками, чтобы лучше горело. Но пламя не занималось, удушливый чад заполнял все вокруг, дым заслонял солнце, и день превратился в ночь.

Днем и ночью над городом стелился серый дым и плыл колокольный звон. В дымной мгле, по узким улицам медленно двигались телеги, груженные мертвецам, а на козлах, с факелами, сидели солдаты в холщовых колпаках с дырками для глаз. Несколько раз Карло видел странных людей, сквозь дым напоминавших птиц. Это были врачи. Они кутались в длинные черные плащи и все были в масках с длинными деревянными носами. Носы были полыми, в них набивали благовония и травы, которые, как тогда считалось, защищали от тлетворного воздуха. Врачи не прикасались к зараженным, а в руках держали длинные тонкие стеки, которыми указывали на язвы больных.

В тот год умерли все, кто жил на улице Карло. Умер и его сын. Но сам Карло не умер. У него был, как бы сейчас сказали, иммунитет к болезни. Он ушел из города и поселился в небольшой деревушке, на отшибе, в маленькой хижине. Но все обходили хижину Карло стороной.

Потому что Карло тронулся умом.

Вместо сына он сделал себе большую, в рост человека, деревянную куклу. Кукла была сработана грубо и неумело (все-таки Карло был сапожником, а не столяром) — она была угловатой, нескладной, с длинным, как у птицы, носом и дырками вместо глаз. Но старый Карло закутывал ее в свой ветхий плащ, укладывал спать и усаживал за стол, и разговаривал с нею, как с человеком.

Местный священник назвал Карло идолопоклонником, и его перестали пускать в церковь.

Люди не говорили с ним, а мальчишки, завидев Карло, свистели и кидались в него камнями. Когда старого Карло разбил паралич, в полуобвалившуюся избушку никто не осмелился зайти. Дети подожгли избушку, и он сгорел там вместе со своей куклой.

А потом все эти дети исчезли — по одному.

Говорили, что за ними приходил ночью деревянный человек.

И с тех пор (выдумывал я на ходу, сам себе удивляясь) у итальянцев есть старинная пословица — «не обижай Пиноккио». Это вроде нашего «не рой другому яму».

Потому что есть поверье, что Пиноккио — деревянный человек — придет за тем, кто обидит его образ и подобие, его куклу.

В первую ночь, когда приходит Пиноккио, обидчик просыпается оттого, что слышит под дверью его шаги. Только мертвые деревянные шаги. А потом деревянной рукою Пиноккио три раза ударяет в дверь. И на третий стук у обидчика отнимаются ноги — его парализует до пояса.

Во вторую ночь Пиноккио входит в дом. Ему не страшны никакие замки, все задвижки и засовы размыкаются перед ним. Он просто открывает дверь и входит. Он высокий и угловатый, и весь закутан в темные одежды. Голову его скрывает капюшон, лица не видно в тени. И когда обидчик видит Пиноккио, его парализует полностью.

А потом Пиноккио приходит в третий раз. Он входит в комнату к обидчику, который прикован к кровати, и наклоняется. Деревянной рукой он откидывает капюшон, и тут обидчик видит его голову — круглую шершавую колоду, и его деревянный нос, длинный, как у птицы. И глаза.

Глаз у Пиноккио, строго говоря, вообще нет.

Есть два отверстия с шероховатыми краями, просверленные в голове насквозь. И когда обидчик смотрит в эти дыры, он не видит за ними ничего — ни рисунка обоев на противоположной стене, ни зрачка, ни просвета — только бесконечную, бездонную черноту.

Парализованный обидчик не может бежать. Он не может кричать — он только хрипит и ворочает во рту чужим, отнявшимся языком.

И тогда Пиноккио длинным ржавым стеком выкалывает обидчику глаза.

III

Вечером того же дня я зашел к Гоше забрать фломастеры, которые дал ему, чтобы он мог раскрасить контурные карты. Было уже поздно, родители Гоши все не приходили. Гоша явно не хотел оставаться один, но бравировал и не показывал виду. Я несколько раз порывался уйти, но он то демонстрировал мне новую рогатку, то книжку «Танки Второй Мировой», то зачем-то расспрашивал про отца…

Тут мы услышали, как внизу хлопнула дверь подъезда (на третьем этаже ее было отлично слышно). Гоша затих.

Кто-то стал подниматься по лестнице. Наконец-то, подумал я, его родители пришли.

Но шаги были какие-то странные. Наверное, то был пьяный или инвалид. Потому что очень уж медленно он поднимался, с каким-то скрипом и шарканьем, будто на костылях.

— К-кто это там? — вдруг спросил Гоша.

Я взглянул на него. Гоша был весь серый. Тут меня осенило.…

— Это стучат его мертвые ноги, — сказал я тихо.

Мы оба замолчали. Но тут шаги стихли.

Было слышно только тиканье часов. Прошло полминуты.

Ничего не было.

— Блин, ты достал уже, — проговорил Гоша, — Дима, ты, блин, ДОСТАЛ уже шутками своими.

Меня давно разбирал смех, но тут я стал смеяться уже в открытую.

Посмеялись мы, в общем. А потом я сказал — все, пора домой. Мать сказала быть дома в десять. Гоша вышел проводить меня в тамбур.

— Кстати, — обернулся я уже в дверях, — мы ведь не слышали, чтобы он заходил в квартиру…

— Ты идти хотел? Так иди, — сказал Гоша.

Он грохнул дверью за моей спиной, а я направился к выходу. Глаза мои не сразу привыкли к темноте — света на лестнице не было, лампочку разбили, и только через окна проникал слабый свет с улицы. Я спустился на два лестничных марша.

И остановился.

Внизу, в оконной нише, ссутулившись, кто-то сидел.

Было темно, и я мог смутно различить, что этот кто-то — длинный, нескладный, и сидит он, отвернув лицо в угол, не шевелясь.

Наверное, это пьяный, подумал я (бомжей тогда не было). Да, это пьяный, его не пускают домой. Или он ошибся. Бывает же по пьяни — зашел в подъезд и ошибся. И заснул.

Или это старик, и он поднимался по лестнице, ну да, он поднимался по лестнице, и устал, и присел отдохнуть, и я лучше поеду на лифте, сейчас поднимусь и поеду на лифте.

Я поднялся обратно на два марша и вызвал лифт.

***

Как закончить эту историю?

Разумеется, на следующий день Гоша пришел в класс. Живой и здоровый.

Но есть еще одна концовка. На днях я встретил на улице бывшего одноклассника. Мы не виделись сто лет и просидели весь вечер в кафешке. Он рассказал, что Гоша умер год назад.

Гоша курил в постели, заснул и задохнулся в дыму.
♦ одобрила Инна
11 марта 2016 г.
Автор: TaKitta girl

Странный был тогда день (это я сейчас понимаю), странным было все — от звонка Маришки, моей бывшей коллеги, в шесть утра в субботу до нелепой, страшной, неоднозначной развязки спустя несколько часов. Но разве придаешь значение странностям, если рабочая неделя позади, впереди два дня с великолепной перспективой полнейшего безделья, а за окном голубое безоблачное небо? Все вышеперечисленные факторы повлияли на мой положительный ответ Маришке, у которой «мама приболела... а поездка куплена заранее... и это всего лишь сутки, дорогая, посиди с Васькой, пожалуйста!»

Вот так и случилось, что пятилетний карапуз сидел на моей кухне пару часов спустя, жуя наспех сделанный бутерброд с колбасой и болтая ножками, а я судорожно перебирала все занятия, которые могли бы быть интересны пятилетнему Ваське в ближайшие 12-13 часов, потому что в 21:00, повинуясь строгим инструкциям его мамочки, я уже должна была уложить его спать. Решение было принято быстро, его мне продиктовало солнце, бьющее в окно, и звонкие голоса играющих под окнами детей — мы отправились на прогулку.

Первые странности (которые еще не бросились мне в глаза, но уже начали неприятно царапать где-то там, внутри) начались как раз-таки у подъезда, где Васька, что-то бубня под нос, налетел на большого грязного бродячего пса.

— Стоой, Васенька», — я постаралась не кричать, чтобы не испугать ребенка, но, видимо плохо, получилось, потому что Васька опешил и тут же заорал:

— Мамаааа! Мне страшно!!! К мамеее!!! — и спрятался за меня.

Собака не делала попыток напасть, она лишь пристально следила за нами взглядом, скалилась и поскуливала, как будто у нее что-то болело. «Бешеная?!» — стучало у меня в висках. Приговаривая: «Тихо, Васенька, тихо», — я отползала куда-то вбок, таща за собой хнычущего и упирающегося ребенка.

Дальше — больше. Мимо нас прошли две моих соседки по этажу — милые общительные бабушки (обычно, но не в тот день), странно, кричаще-пестро разодетые, — на мое приветствие они отреагировали нелепым квохтаньем и хихиканьем, неприятно искривляя губы, накрашенные одинаковой ярко-малиновой помадой. Пожав плечами, я продолжила свой путь, отвечая на бесконечные васькины «что?», «где?» и «почему?». Возле детской площадки, где я и планировала провести большую часть прогулки, я увидела единственную свободную скамеечку, и, отправив Ваську на разноцветные горки и качельки, с чувством выполненного долга я плюхнулась на лавку и огляделась вокруг.

Странность номер два. На эту странность я уже не смогла бы не обратить внимания, даже если бы захотела. Плюшевый мишка. Милый такой, серо-голубого цвета, с глазками-пуговками и клетчатым шарфиком, лежал себе и лежал возле лавки — и что бы в этом странного? Если бы не волна ужаса и какого-то неясного отвращения каждый раз, когда мой взгляд останавливался на нем. Внутри все сжалось, тошнота подступила к горлу, и резкая судорога скрутила мой живот— все дело было в игрушке, я точно знала, каким-то внутренним, звериным чутьем. Подбежав к Ваське, я схватила его за ручку и быстрым шагом, не оглядываясь, пошла в сторону дома.

Уже подходя к своему дому, я обратила внимание на странное (еще одно!) обстоятельство — такая прекрасная погода, разгар дня, и такая пугающая нелепая пустота вокруг: уже не играли дети в песочнице, не прогуливались мамочки с колясками, лавки были пусты, в окнах не видно было силуэтов, и даже звуки, обычные для улицы, были несколько приглушенными, словно эхо.

Дома мы позвонили Маришке (хотя связь была ужасной), и я, посадив Ваську перед телевизором, побежала готовить обед. Вернувшись в комнату с двумя тарелками макарон с сыром, я увидела, что по телевизору шел какой-то старый черно-белый фильм ужасов, где убийца в маске смешливого поросенка гонялся за своими жертвами.

— Вась, ну ты хоть меня бы позвал, что же ты эту ерунду смотришь? — проворчала я укоризненно, протягивая ему тарелку с едой. Пощелкав по каналам, я убедилась, что альтернативы не было: триллеры и новости — малоподходящее зрелище для ребенка.

Долго и бестолково тянулся остаток дня; за что бы мы с Васькой не брались — рисовать, что-то строить или просто читать — все нам казалось скучным, неинтересным, блеклым. Белобрысый пухленький Васька меня немного раздражал (и зачем я в это все ввязалась?), он, видимо, чувствуя мое внутреннее состояние, постоянно канючил и хныкал, прося то попить, то поесть, то просто требовал отвести его к маме. Словно мы оба предчувствовали нечто грозное, страшное, неотвратимое... Эта нервозность выражалась в наших мелких обидах и васькиных слезках, капризах и атмосфере недовольства.

Девять часов вечера пробили мои старые, доставшиеся от бабушки часы (почему я вспомнила Эдгара По, при чем здесь вообще он?) — и я, отогнав назойливую мысль, всучила Ваське стакан молока и печенье и, быстро постелив Ваське на своей кровати, начала его укладывать. Целый час уговоров, колыбельных и сказок — и вот, наконец, Васька провалился в сон, смешно надув пухлые детские губки. Я тоже недолго бодрствовала — сказалась накопленная за день усталость, и хотя раскладушка была старенькая и шаткая, я скорее отрубилась, нежели уснула.

Что-то разбудило меня, причем разбудило не резко и неожиданно, а как-то исподтишка, ужом вползая в мой сон. Я привстала на раскладушке и попыталась понять, что это было.

Комната была тускло освещена прыгающим пламенем свечи — хотя когда я ложилась, ночник горел в коридоре (по просьбе Васьки), и никаких свечей не было и в помине. Я бросила взгляд на кровать — Васька спал, сбросив одеялко и широко разбросав ноги и руки по кровати. Странный звук шел со стороны шкафа — и я повернула голову туда. Из зеркальной двери шкафа на меня смотрел Васька. Он был одет в подобие ночной рубашки, белой и просторной; и это его маленький кулачок сжимал свечку, от которой исходил неровный свет.

Он стоял и смотрел на меня — и только звук, звук скрежетания маленьких зубок, единственный оставшийся звук во всей вселенной поглотил мое сознание, заворожил меня, приковал меня к месту. Шелохнуться или двинуться я просто не могла, и единственное, что я могла делать — это наблюдать за происходящим в зеркале. Нечто, похожее на Ваську, долго стояло, не двигаясь, глядя мне прямо в глаза и бессильно скрежеща зубами. Потом маленькая ручка поднялась вверх и странным дерганным движением опустилась вниз. Вверх — вниз, вверх — вниз, вверх — вниз, как будто отмеряя секунды моей жизни. Умирая от ужаса, я наблюдала, как этими же рваными марионеточными движениями зеркальный Васька долго-долго шел в угол отражения моей комнаты, где целую вечность он опускался на коленки — маленькие розовые расцарапанные коленки — и его начало рвать кровью... скрежет прекратился, и сознание смилостивилось надо мной — я провалилась в благодатную тьму, без снов и видений...

Разбудил меня свет солнца, бьющий в окно, и телефонный звонок. Я подскочила в своей кровати, потянулась к телефону и машинально глянула на часы: 6:02 показывали они. Медленно, медленно я открыла телефон и посмотрела на определившийся номер — звонила Маришка.

— Алло, — бесцветным голосом ответила я.

— Дорогая, извини, что так рано беспокою, но тут ситуация... заболела мама... Не с кем оставить Ваську... не могла бы ты..., — пробивался к моему сознанию звонкий маришкин голосок.

Я оглянулась назад: комната была пуста, солнечный свет заливал окно, теплая кровать была гостеприимно распахнута.

— Нет, — ответила я и повесила трубку.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

Конверт выпал из стопки писем, которые Витя собирался отправить на помойку. Он нехотя перебрал старые бумаги и занес руку над мусорным ведром, как вдруг заметил матовый краешек с бликами темных пятен. В конверте оказалась фотография — шесть детей сидят на стульях, полукругом. Дойдя до кухни, Витя опустился за стол и принялся рассматривать черно-белый снимок — в голове зашевелились лица одноклассников, прорастающие сквозь толстую древесину памяти, будто грибы. Нет, это однозначно не его класс. Чем дольше Витя вглядывался в фото, тем более странным казалась изображенная на нем композиция — никто из детей не смотрел в кадр, кроме одного маленького мальчика, по возрасту явно выбивающегося из остальной группы. Ребятам было лет по десять, мальчику, устремившему взор прямо на фотографа — от силы шесть или семь.

Однако дел было невпроворот — Виктор отложил снимок и продолжил разбирать захламленную квартиру родителей. Они погибли полгода назад, и все это время что-то мешало парню вернуться в отчий дом, сперва горе и нежелание лишний раз переживать боль утраты, затем обстоятельства — командировка на три месяца. Это могло тянуться и далее, если бы не звонок юриста — пришел срок оформлять наследство. Тогда Витя решил предстать перед неизбежным и зашел в квартиру за документами. Казалось, родители до сих пор живут здесь. Мать варит на кухне грибной суп, а отец читает газету в кресле. Но призраки прошлого — словно карточный домик — быстро сложились перед новыми впечатлениями. Они исходили от Витиной комнаты.

— Неужели я здесь жил? — рассуждал Витя, садясь на свою кровать. Модели самолетов и танков, игрушечные динозавры, грамоты за отличную учебу. Ту жизнь отчеркнули плотной темной шторой, заглянуть за которую было почти невозможно.

А теперь еще фотография.

До вечера Витя искал нужные ему документы, периодически выносил коробки с мусором, пару раз курил и пил кофе — все это время его взгляд то и дело падал на снимок.

— Кто же вы такие?

Но дети молча глядели по сторонам, застыв в потоке старой советской хроники. Вдруг — как молния — девочка с краю показалась очень знакомой. Даже не она, а её кулон — лев с открытой пастью и глазами-бусинами. Такой носила Маша Давыдова — девочка из старшего класса. От внезапной вспышки воспоминаний Витя присел — да, Маша не расставалась с кулоном, она родилась в Санкт-Петербурге и считала льва своим талисманом.

— Вот бы глянуть на неё сейчас, — подумал Витя, открывая смартфон. Несколько минут он копался в поисковой строке социальной сети, улыбаясь глупым догадкам — неужели Давыдова до сих пор таскает этот кулон? Может, она уже и не Давыдова, времени много утекло, могла бы и замуж выйти.

— Нет… — прошептал Витя. Сердце проткнули большой цыганской иглой. — Маша не вышла замуж… Маша умерла.

На черной сцене памяти появился гроб, закрытый, заколоченный ржавыми гвоздями, словно гробовщик специально спрятал от всех Машину красоту. Он наслаждался ей в одиночку, склонившись над изуродованным телом — девочку убили, тогда эта новость была настоящим шоком для школы, отменяли занятия. Машу нашли недалеко от дома, горло сдавила тугая проволока, высохшие зрачки глядели в мутное осеннее небо, будто осознавали свою судьбу.

Витя закурил. Он ощущал необратимость процесса воспоминаний, ведь мальчика, стоящего рядом с Машей — в социальных сетях тоже не найти. Он погиб через месяц, зашел в лифт и надавил сразу на все кнопки — детская шалость — кабина остановилась, парень метался в желтом вертикальном гробу и пытался самостоятельно открыть двери. Кое-как получилось — в щели между этажами показались сбежавшиеся на шум взрослые, кто-то упрямо тянул ребенка, другие пытались сильнее разжать плотные губы лифта. А потом кабина поехала, превратив детское тело в кровавую тряпку.

— Чёрт, — прошептал Витя. — Двое из шестерых.

По центру снимка фотограф предусмотрительно расположил близняшек — Толю и Диму. Они оба смотрели в пол, уставшие, черно-белые куклы, маленькие узники в очереди на страшное воспоминание. И оно пришло.

Витя стоит на берегу пруда, лето, над битыми яблоками кружат мухи, а вдоль берега снуют мужчины. Через несколько мгновений они вытянут сеть с близнецами. Смерть сплела их воедино, а старухи с первых этажей долго шептались о печати проклятья. Такие линии, темно-коричневые, не свойственные окоченевшим телам — будто щупальце тьмы появилось из разверзшейся бездны ужаса и тронуло человека, обрекая на скорую гибель.

Вите стало не по себе. Он нашел отцовский запас коньяка и выпил почти целый стакан. Нет смысла дальше копать воспоминания, очевидно, что пятый ребенок тоже мертв. Однако судьба смотрящего в камеру мальчика по-прежнему была загадочной. Витя не знал его имени, этот ребенок явно не ходил с ними в школу, он будто появился из ниоткуда, чтобы совершить свой грозный ритуал — принести в жертву чудовищу пять невинных детских жизней.

— Все дети на этом снимке мертвы…

Чиркнув спичкой, Витя собрался сжечь фотографию. Пламя охватило нижний край, черно-белые краски стали синеть, а потом получился едкий зеленый дым, от которого сперло дыхание, а в глазах появилась резь. Снимок выпал из рук, приземлившись в раковину обратной стороной, и тут Витю окончательно накрыло. Он затушил пламя и медленно поднес снимок ближе к лицу. Эта надпись, сделанная детской рукой на обороте:

«Нашему младшему другу по туристическому клубу «Орленок» — Вите Кравцову».

Теперь ясно, почему Витя не помнит мальчика. Мальчик — это он сам. И, казалось бы, нужно крепко вцепиться в рассудок, подумать о том, почему проклятие обошло его стороной, но в глубине души Витя почувствовал холод, как будто плеснули ледяной водой на угли. А ведь и родители тоже!

В квартире стало тихо, а на матовой поверхности фотографии дрожало темное отражение Вити в ореоле эфемерных щупалец.
♦ одобрила Инна
8 марта 2016 г.
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

«Не буди его резко, ни в коем случае не буди, душа не успеет вернуться», — эту фразу я часто слышал от своей бабушки, когда сидел с младшим братом. Суеверная и седая старушка, с мутными, как ножки грибов, глазами, часто вспоминала историю, от которой у меня до сих пор мурашки леденят кожу.

Давным-давно в соседском доме случился пожар. Прямо посреди ночи загорелась кухня, пламя перешло на прихожую, семья, почуяв запах дыма, вскочила и спешно кинулась к спасительному выходу. Только младшая дочка спала очень крепко. В приступе паники мать влепила ей пощечину, девочка резко открыла глаза и заплакала. Хотя, когда горит дом и от пламени рушится крыша — какое кому дело до детских слёз?

Со временем семья построила новый дом, жизнь понемногу налаживалось, а вот с младшей дочерью начали твориться странные вещи. Это напоминало болезнь, когда один симптом следует за другим — сперва только шепот по ночам, на который жаловались остальные братья и сестры. Потом девочка отказалась обедать за общим столом. Её видели на пруду, опустив голову в мутную воду, она что-то вылавливала оттуда ртом. Спала она в песке, как змея, и часто рассказывала незнакомым людям о черных деревнях, где в домах не горят огни, а горят люди, и агония их вечна.

Родители не знали, что делать с дочерью, отец отселил её в сарай, чтобы не наводить ужас на остальных детей. Шептались, что девочка просто лишилась рассудка из-за пожара, но страшная тайна открылась немного позже.

Тем летом возле их крыльца остановилась передохнуть старушка. Мать вынесла ей стакан воды, завязался разговор.

— Все хорошо, живем, как можем, детей воспитываем, — говорила мать, но под внимательным взглядом пожилой женщины не выдержала и рассказала ей все о дочери.

Старушка нахмурила брови.

— Ты разве не знаешь, что нельзя будить спящего резко?

Мать развела руками, она хотела что-то сказать, но последняя фраза пожилой женщины надолго лишила её дара речи.

— Так вот, не удивляйся теперь. Ведь разбудила-то ты не свою дочь...
♦ одобрила Инна
5 марта 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Один-единственный раз в жизни мне было так страшно, что я чуть было не потерял сознание...

Мне тогда было 12-13 лет. Я пришёл домой из школы, усталый, голодный, замёрзший, так как после уроков мы играли в снежки часа два или три. Варежки мои намокли, руки были ледяные и даже слегка синеватые. На форменных брюках, ниже колен, образовалась броня из слипшегося снега, в сапогах хлюпало, шарф забыл в школе, но помню, что я был весел и счастлив, как только может быть счастлив ребёнок зимой, когда на улице солнце, двоек в дневнике не так уж и много, и к тому же, скоро новый год.

Подойдя к двери, я обнаружил, что забыл дома ключи. Это уже было не очень хорошо, ведь соседей я, по нашему городскому обычаю, не знал, мне было довольно зябко, и я был мокрый с головы до ног. Родителей дома не было, но, теоретически, дома был дед. Он давно болел, и я привык к тому, что он встречает меня после школы, разогревает обед, в общем, составляет компанию до тех пор, пока с работы не придут родители.

Отдышавшись, я начал трезвонить в дверь и трезвонил до тех пор, пока не услышал его ворчание и знакомое шарканье тапок по полу в прихожей.

Отчётливо запомнил этот момент... Только что я думал о том, что дед мог бы и поторопиться, вслушивался в звук открываемого замка, и вот уже, резко и страшно, меня окатывает с головы до ног удушливым, невозможным, горячим как кипяток осознанием, что деда похоронили десять дней назад.

От страха у меня отнялись ноги. Меня чуть было не вырвало и вырвало бы обязательно, если бы было чем. На секунду я, кажется, потерял сознание, привалился спиной к стене и огромными глазами смотрел, как медленно поворачивается ручка на такой знакомой, обитой выцветшим дерматином двери моей квартиры.

Я так и не смог войти домой. Отец обнаружили меня на подоконнике между этажами, окончательно продрогшего и испуганного, через два часа после того, как пришёл с работы. Я не хотел заходить в квартиру до тех пор, пока он не обошёл её всю и не сказал, что никого в ней нет и быть не может. Испуган я был так, что он не стал ругать меня за то, что два часа дверь в нашу квартиру была полуоткрыта. И ещё долго, до тех пор, пока в комнате деда не сделали ремонт, я боялся проходить мимо его пропахшей табаком, лекарствами и старостью комнаты.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: DoubleDoorBastard

Мой девятый день рождения был самым лучшим. Я получил набор трансформеров с Бамблби и Мегатроном, офигенно крутой торт в виде Оптимуса Прайма, который испекла моя мама, и пару раций. Отец сказал, что он играл с этими рациями, когда был маленьким.

— Иногда, сынок, — говорил он, похлопывая меня по плечу, — старые игрушки самые лучшие. Ты не поверишь, сколько удовольствия я получил с ними, когда был ребёнком, и теперь я хочу, чтобы ты тоже.

Поначалу я не знал, что и думать о рациях, но всё разрешилось само собой. У папы всегда была с собой одна рация, у меня другая, и мы переговаривались между собой, как будто мы Автоботы на секретном задании.

— Бамблби, это Оптимус, — он говорил мне. Мой папа и так изображал офигенный голос Оптимуса Прайма, а пощёлкивание рации делало его ещё лучше. — Я думаю, что Десептиконы планируют нападение на кухню, они хотят украсть твой обед.

Я изобразил вздох страха:

— О нет! Оптимус, что мы можем сделать?

Мой отец хихикнул. Ему нравился мой голос Бамблби.

— Я думаю, что они уже начали красть рыбные палочки, но если ты прибудешь сюда быстро, то мы ещё сможем отбить шоколадное мороженое Старскрима!

— Я прилечу на скорости света, Оптимус.

А затем мы одновременно сказали: «Автоботы, выдвигаемся!»

Вот так сначала это был подарок на отцепись, а затем один из моих самых любимых. Мы часами играли с рациями дома, в парке, даже ночью — если я пугался странных звуков, которые иногда исходили от подвала, всё, что мне нужно было сделать, это взять в руки рацию и нажать кнопку. Затем я слышал Оптимуса Прайма в исполнении папы и снова чувствовал себя в безопасности.

Но две недели спустя случилось нечто очень неприятное. Мой отец заказал звукоизоляцию в нескольких комнатах дома, чтобы мама могла играть на скрипке, и пока рабочие были в доме, папина рация пропала.

Неожиданно и бесследно.

Я плакал некоторое время, несмотря на то, что я большой мальчик. Мне так понравилось играться с папой, что я очень расстроился, что мы больше не сможем делать это. Он сказал, что скоро купит новые, но это меня не успокоило.

Однажды случилось кое-что странное. Я играл с фигурками трансформеров в своей комнате, когда услышал сигнал рации из-под кровати — как будто кто-то вызывал меня.

Я забросил свою рацию под кровать, когда папина рация пропала, но тогда быстро побросал игрушки и взял её. Я нажал кнопку приёма и услышал маленькую девочку, примерно моего возраста, она звучала очень взволнованно.

— Пожалуйста… Мне нужна помощь… Приди и спаси меня… — она звучала как раненый щенок.

— Какая именно помощь тебе нужна? — я спросил, чувствуя напряжение. Я уже не чувствовал себя Бамблби.

Она тихо рыдала, как будто была сильно ранена.

— Монстр, он отрезал мою руку вчера. На прошлой неделе он отрезал мне ногу, когда я пыталась убежать.

— Как у тебя оказалась моя рация?

— Я не знаю. Здесь так темно. Я боюсь. Я хочу к папе и маме.

Теперь я и вправду испугался.

— Где ты?

— Я не знаю, монстр забрал меня из дома и привёл сюда. У него белая маска и большой нож. Я думаю, что умру, если мне не поможет врач. Пожалуйста, помо…

Затем раздался скрипящий звук, как будто открылась дверь, и рация замолчала. Она убрала палец с кнопки.

После этого я ничего больше не слышал от девочки с рацией. Это выглядело как глупая, плохая шутка, но я держал рацию рядом с собой на случай, если она позвонит вновь. Я волновался за неё.

Через неделю рация начала сигналить, я дрожащим пальцем нажал кнопку приёма.

— Бамблби, это Оптимус, — голос папы был полон счастья. — угадай, кто нашёл твою рацию?

Я взвизгнул в восторге. Мой папа прямо светился, когда зашёл в комнату. Он держал в руках рацию и несколько раз нажал кнопку, чтобы показать, что она прекрасно работает. Я подбежал и обнял его.

— Где ты её нашёл?

— Она просто лежала в подвале. Наверно, выпала из моего кармана, когда я в последний раз туда заглядывал.

Смеясь, я крепко его обнял, а он обнял меня в ответ.

Мой папа самый лучший.
♦ одобрила Инна
24 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: manen_lyset

— Отдай мне свои крекеры, — угрожающе потребовал Томми.

— У меня их нет.

— Тогда бисквиты, — он сказал, не уменьшая напор.

— Их тоже у меня нет!

— Ты знаешь, что это значит? — он кивнул на ржавую железную дверь, и его глаза сузились. — Ты идёшь в подвал!

— Нет!

С Томми нельзя было спорить. Его оставили на второй год из-за плохих оценок, а это значило, что он самый старший в нашем классе. Все боялись его, и другие задиры быстро влились в его тусовку. Он мог делать всё, что угодно. Томми был больше и быстрее меня. Не успел я сделать пару шагов, как он уже держал меня за воротник. Он открыл дверь, швырнул меня в темноту и сразу же закрыл за собой дверь. Я пытался открыть её, но, судя по всему, он держал её всем своим весом. Единственным возможным выбором было спуститься и попробовать включить свет.

Подвал нашей школы — по-настоящему страшное место, и нам не разрешали туда ходить. Это не останавливало Томми от использования подвала в качестве личной тюрьмы. Дверь была в укромном уголке за лестницей, в задней части здания, вне зоны видимости камер. Всё, что Томми оставалось сделать, это поставить пару наблюдателей в коридоре, и идеальное место для издевательств готово. Он донимал слабых одноклассников и угрожал, что запрёт нас, если мы не отдадим ему наши завтраки. Обычно все подчинялись. В тот день была моя очередь, но мама ещё не купила продукты на неделю, и у меня не было крекеров.

Я не знаю, что было хуже: страх неизвестности или вероятность, что услышанные мною слухи окажутся правдой. Я никогда до этого не встречал кого-либо, кто пережил нахождение в подвале, но многие люди рассказывали о Человеке-часах. Говорили, что если ты будешь находиться в темноте достаточно долго, то услышишь его шёпот «тик-так, тик-так, тик-так» из всех углов комнаты. Количество тиков означало количество оставшихся лет в твоей жизни. Если подумать, то это звучало глупо, но для ребёнка это было страшно.

Пока я находился в тёмной комнате, я нервно ощупывал цементные стены и пытался найти проход. Я надеялся, что мне удастся найти другой выход. Моё сердце стучало быстрее и быстрее, пока я спускался по лестнице. Я жалел, что не прихватил тяжёлый степлер со стола, когда заметил, как Томми уставился на меня на предыдущем уроке. Так я хотя бы имел что-то, чтобы защититься. Что я буду делать, если придёт Человек-часы? Из углов комнаты я услышал шаркающие звуки и взвизгнул.

— Кто здесь? — я крикнул, прижав сумку к груди.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я запаниковал. Я даже не думал считать тики. Я рванул вверх по лестнице и к двери так быстро, как только мог. Я в исступлении колотил по двери.

— Выпустите меня! — я кричал. — Человек-часы пришёл за мной! Пожалуйста, выпустите меня!

С другой стороны двери ответа не последовало. Не было даже смеха Томми и его друзей.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я дёрнул ручку и обнаружил, что дверь свободна. Я распахнул дверь и вырвался в пустой коридор. Томми наигрался и ушёл. Он решил поискать другого ребёнка, чтобы получить леденцы или что-нибудь ещё.

Стараясь скрыть слёзы, я побежал в туалет и спрятался в одной из кабинок. Я не хотел, чтобы одноклассники увидели, что я плачу. Я этого не переживу. Что важнее, я не хотел, чтобы это увидел Томми. Если бы я выказал слабость, он бы начал задирать меня в полную силу. Это было несправедливо, но это была жизнь в начальной школе.

Со временем я убедил себя, что один из дружков Томми спрятался в подвале, и что Человек-часы не существует. Это был единственный способ уснуть в ту ночь. С того времени я всегда имел при себе крекеры на случай, если Томми опять докопается.

Мне хотелось бы сказать, что Томми вскоре настигло возмездие, но прошло несколько лет, и я хочу про это забыть.

Мы только перешли в шестой класс. Я сильно вырос за лето, обогнав всех в своём классе — включая Томми. Мои родители отдали меня в спортивный лагерь, так что я стал и сильнее. Томми забыл о моём коротком заточении в подвале, но не я.

Он готовился доставать Питера, одного из тощих мальчиков в классе. Труляля и Траляля не отходили от Томми ни на шаг. Типично. Без Томми у них нет власти. Я наблюдал и ждал в лестничном колодце, пока они изводили бедного Питера, прижав его к двери. Я знал, что Питер не сможет «заплатить» Томми, потому что я временно взял шефство над его коробкой для завтраков: мне она была нужнее. Я ждал, пока Томми не откроет дверь, затем подскочил к нему и затолкал внутрь.

Его потрясённый вид стоил того. Питер побежал как испуганный кролик, а сообщники Томми последовали его примеру. Я думаю, они никогда не ожидали, что кто-нибудь даст сдачи, и не знали, как реагировать. С усмешкой я закрыл дверь за мгновение до того, как Томми попытался выйти.

Не имело значения, каким сильным он был, теперь я был сильнее и не давал открыть дверь. Его гневные крики и тяжёлые удары вскоре затихли, и я подумал, что он начал спускаться по лестнице, так же как я в своё время.

После того, как в течение десяти минут я не услышал ни звука со стороны подвала, я приложил ухо к двери. Я услышал приглушённый шёпот.

В этом-то и разница между мной и людьми наподобие Томми: он не думал о тех, кому делал больно, в отличие от меня. Его крики заставили меня почувствовать вину. Со вздохом я открыл дверь и позвал его:

— Ладно, чувак, теперь можешь выходить. Если ещё раз увижу тебя за этим занятием, то запру в подвале и выброшу ключи.

Томми рыдал.

Я закатил глаза:

— Я даже никому не скажу, что ты боишься темноты. Пошли.

Я начал слегка беспокоиться, когда он не ответил, так что я заблокировал дверь своей сумкой и спустился в подвал. Его силуэт смутно маячил в дальнем углу.

— Томми, давай, пошли, — я промямлил.

Тик… Так… Тик… Так…

Как только мои глаза приспособились к темноте, я начал различать силуэт и понял, что это не Томми. Это был большой, лысый и совершенно голый человек. Он сидел на полу, обняв ноги, и отстукивал время. Волосы встали дыбом на моей голове от вида его пятнистой гниющей кожи.

Неподалёку был Томми, который уставился на человека как олень на свет фар. Слёзы текли из его замершего лица. Я схватил его, сильно дёрнул и потащил его к лестнице. Томми вышел из ступора, только когда мы поднялись, и убежал, не сказав ни слова.

Я закрыл за собой дверь, пытаясь убрать из головы вид Человека-часов и думая, что мне делать. Рассказать учителю? Меня накажут, потому что я спустился в подвал. Побежать за Томми? Притвориться, что этого никогда не случилось?

Я решил пойти по следу из слёз и звукам плачущего Томми. Он нашёлся в той же кабинке туалета, где я прятался несколько лет назад.

— Эй, с тобой всё в порядке? — я спросил, неохотно пытаясь успокоить его.

— Т-ты тоже его видел? Ч-человека-часы?

— Ага…

— Сколько тиков?

— Эммм… Не знаю. Он всё ещё отсчитывал, когда мы ушли. Почему ты спрашиваешь?

— О-он тикнул только один раз для меня…

Я не знал, что ему сказать, поэтому я просто вышел из кабинки и начал пытаться успокоить его. Странно. Я годами ненавидел этого парня, но после произошедшего он как будто был другим человеком. При других обстоятельствах мы могли стать друзьями.

В скором времени мы вернулись в класс и никогда больше не разговаривали об инциденте. После этого он никогда не был прежним, он был помешан на часах и всё время оглядывался. Ровно через год Томми умер в автомобильной аварии.

Если честно, я рад, что не считал свои тики. Я не думаю, что смог бы жить со знанием того, когда я умру.
♦ одобрила Инна