Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

24 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: manen_lyset

— Отдай мне свои крекеры, — угрожающе потребовал Томми.

— У меня их нет.

— Тогда бисквиты, — он сказал, не уменьшая напор.

— Их тоже у меня нет!

— Ты знаешь, что это значит? — он кивнул на ржавую железную дверь, и его глаза сузились. — Ты идёшь в подвал!

— Нет!

С Томми нельзя было спорить. Его оставили на второй год из-за плохих оценок, а это значило, что он самый старший в нашем классе. Все боялись его, и другие задиры быстро влились в его тусовку. Он мог делать всё, что угодно. Томми был больше и быстрее меня. Не успел я сделать пару шагов, как он уже держал меня за воротник. Он открыл дверь, швырнул меня в темноту и сразу же закрыл за собой дверь. Я пытался открыть её, но, судя по всему, он держал её всем своим весом. Единственным возможным выбором было спуститься и попробовать включить свет.

Подвал нашей школы — по-настоящему страшное место, и нам не разрешали туда ходить. Это не останавливало Томми от использования подвала в качестве личной тюрьмы. Дверь была в укромном уголке за лестницей, в задней части здания, вне зоны видимости камер. Всё, что Томми оставалось сделать, это поставить пару наблюдателей в коридоре, и идеальное место для издевательств готово. Он донимал слабых одноклассников и угрожал, что запрёт нас, если мы не отдадим ему наши завтраки. Обычно все подчинялись. В тот день была моя очередь, но мама ещё не купила продукты на неделю, и у меня не было крекеров.

Я не знаю, что было хуже: страх неизвестности или вероятность, что услышанные мною слухи окажутся правдой. Я никогда до этого не встречал кого-либо, кто пережил нахождение в подвале, но многие люди рассказывали о Человеке-часах. Говорили, что если ты будешь находиться в темноте достаточно долго, то услышишь его шёпот «тик-так, тик-так, тик-так» из всех углов комнаты. Количество тиков означало количество оставшихся лет в твоей жизни. Если подумать, то это звучало глупо, но для ребёнка это было страшно.

Пока я находился в тёмной комнате, я нервно ощупывал цементные стены и пытался найти проход. Я надеялся, что мне удастся найти другой выход. Моё сердце стучало быстрее и быстрее, пока я спускался по лестнице. Я жалел, что не прихватил тяжёлый степлер со стола, когда заметил, как Томми уставился на меня на предыдущем уроке. Так я хотя бы имел что-то, чтобы защититься. Что я буду делать, если придёт Человек-часы? Из углов комнаты я услышал шаркающие звуки и взвизгнул.

— Кто здесь? — я крикнул, прижав сумку к груди.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я запаниковал. Я даже не думал считать тики. Я рванул вверх по лестнице и к двери так быстро, как только мог. Я в исступлении колотил по двери.

— Выпустите меня! — я кричал. — Человек-часы пришёл за мной! Пожалуйста, выпустите меня!

С другой стороны двери ответа не последовало. Не было даже смеха Томми и его друзей.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я дёрнул ручку и обнаружил, что дверь свободна. Я распахнул дверь и вырвался в пустой коридор. Томми наигрался и ушёл. Он решил поискать другого ребёнка, чтобы получить леденцы или что-нибудь ещё.

Стараясь скрыть слёзы, я побежал в туалет и спрятался в одной из кабинок. Я не хотел, чтобы одноклассники увидели, что я плачу. Я этого не переживу. Что важнее, я не хотел, чтобы это увидел Томми. Если бы я выказал слабость, он бы начал задирать меня в полную силу. Это было несправедливо, но это была жизнь в начальной школе.

Со временем я убедил себя, что один из дружков Томми спрятался в подвале, и что Человек-часы не существует. Это был единственный способ уснуть в ту ночь. С того времени я всегда имел при себе крекеры на случай, если Томми опять докопается.

Мне хотелось бы сказать, что Томми вскоре настигло возмездие, но прошло несколько лет, и я хочу про это забыть.

Мы только перешли в шестой класс. Я сильно вырос за лето, обогнав всех в своём классе — включая Томми. Мои родители отдали меня в спортивный лагерь, так что я стал и сильнее. Томми забыл о моём коротком заточении в подвале, но не я.

Он готовился доставать Питера, одного из тощих мальчиков в классе. Труляля и Траляля не отходили от Томми ни на шаг. Типично. Без Томми у них нет власти. Я наблюдал и ждал в лестничном колодце, пока они изводили бедного Питера, прижав его к двери. Я знал, что Питер не сможет «заплатить» Томми, потому что я временно взял шефство над его коробкой для завтраков: мне она была нужнее. Я ждал, пока Томми не откроет дверь, затем подскочил к нему и затолкал внутрь.

Его потрясённый вид стоил того. Питер побежал как испуганный кролик, а сообщники Томми последовали его примеру. Я думаю, они никогда не ожидали, что кто-нибудь даст сдачи, и не знали, как реагировать. С усмешкой я закрыл дверь за мгновение до того, как Томми попытался выйти.

Не имело значения, каким сильным он был, теперь я был сильнее и не давал открыть дверь. Его гневные крики и тяжёлые удары вскоре затихли, и я подумал, что он начал спускаться по лестнице, так же как я в своё время.

После того, как в течение десяти минут я не услышал ни звука со стороны подвала, я приложил ухо к двери. Я услышал приглушённый шёпот.

В этом-то и разница между мной и людьми наподобие Томми: он не думал о тех, кому делал больно, в отличие от меня. Его крики заставили меня почувствовать вину. Со вздохом я открыл дверь и позвал его:

— Ладно, чувак, теперь можешь выходить. Если ещё раз увижу тебя за этим занятием, то запру в подвале и выброшу ключи.

Томми рыдал.

Я закатил глаза:

— Я даже никому не скажу, что ты боишься темноты. Пошли.

Я начал слегка беспокоиться, когда он не ответил, так что я заблокировал дверь своей сумкой и спустился в подвал. Его силуэт смутно маячил в дальнем углу.

— Томми, давай, пошли, — я промямлил.

Тик… Так… Тик… Так…

Как только мои глаза приспособились к темноте, я начал различать силуэт и понял, что это не Томми. Это был большой, лысый и совершенно голый человек. Он сидел на полу, обняв ноги, и отстукивал время. Волосы встали дыбом на моей голове от вида его пятнистой гниющей кожи.

Неподалёку был Томми, который уставился на человека как олень на свет фар. Слёзы текли из его замершего лица. Я схватил его, сильно дёрнул и потащил его к лестнице. Томми вышел из ступора, только когда мы поднялись, и убежал, не сказав ни слова.

Я закрыл за собой дверь, пытаясь убрать из головы вид Человека-часов и думая, что мне делать. Рассказать учителю? Меня накажут, потому что я спустился в подвал. Побежать за Томми? Притвориться, что этого никогда не случилось?

Я решил пойти по следу из слёз и звукам плачущего Томми. Он нашёлся в той же кабинке туалета, где я прятался несколько лет назад.

— Эй, с тобой всё в порядке? — я спросил, неохотно пытаясь успокоить его.

— Т-ты тоже его видел? Ч-человека-часы?

— Ага…

— Сколько тиков?

— Эммм… Не знаю. Он всё ещё отсчитывал, когда мы ушли. Почему ты спрашиваешь?

— О-он тикнул только один раз для меня…

Я не знал, что ему сказать, поэтому я просто вышел из кабинки и начал пытаться успокоить его. Странно. Я годами ненавидел этого парня, но после произошедшего он как будто был другим человеком. При других обстоятельствах мы могли стать друзьями.

В скором времени мы вернулись в класс и никогда больше не разговаривали об инциденте. После этого он никогда не был прежним, он был помешан на часах и всё время оглядывался. Ровно через год Томми умер в автомобильной аварии.

Если честно, я рад, что не считал свои тики. Я не думаю, что смог бы жить со знанием того, когда я умру.
♦ одобрила Инна
23 февраля 2016 г.
Дети видят намного больше, чем взрослые. Это знают все уже давно. Но то, КОГО или ЧТО видел мой сын, привело меня тогда в дикий ужас. Я и сама много чего вижу, поэтому испугать меня трудно, я даже не подозревала, что ко мне может подобраться противный, липкий и парализующий страх.

Немного о нашем доме, чтобы понятнее было. Мой муж и его 2 знакомых на 4-ом километре за городом купили огромный участок земли. Каждый построил по магазину. Наше здание — это 1000 квадратных метров в 3 уровня: подвал, склад и 2 этажа под магазин. А после этого, чтоб всё рядом было, муж сверху построил дом. В Греции так обычно и делают. Мне эта затея не нравилась сразу, не люблю большие площади, к тому же я что-то там всё время не только чувствовала, но и видела, и слышала. Но сейчас не об этом. Это другой рассказ.

В полтора года мой сын много не разговаривал, но суть передать мог. И вот как-то утром он начал бегать по всему дому с задранной кверху головой, тыкать в потолок пальцем, смеяться и говорить «пули» (ударение на «и»), что с греческого на русский переводится «птица». Причем «птица» появилась в самой дальней комнате, где спали мы с мужем, там же была и детская кроватка. Бегал сыночка по комнате кругами, как пони в зоопарке, а потом побежал в коридор и холл. Там он сделал пару-тройку кругов, а потом сообщил, что птичка улетела. Меня поразило, как он смеялся, бегая за птичкой, такой чистый, задорный смех был.

Я задавала вопросы, хотела понять, как выглядела птичка, но удалось вытянуть только то, что она большая и белая. Вдобавок ребёнок изобразил, как птичка делала крыльями.

На смену «птичке» пришёл «алепус» (ударение на «у»). Подходит ко мне однажды мой ребёнок, делает круглые глаза и шёпотом мне говорит:

— У нас дома живёт Алепус.

— Не «алепус», а «алепу», — поправила я (алепу, по — гречески, лиса).

— Нет, алепус. Он похож на лису, и морда с зубами, но он не лиса. Алепус плохой, он меня укусить хочет зубками.

— Это ж когда он тебя укусить хотел?

— А всё время, он редко уходит.

Потом сын говорил, что алепус его укусил, и иногда начинал плакать и говорить, что боится его, и требовал прогнать.

А вот маму мою, когда она в гости приезжала, эта зверюга за руку тяпнула. Ночью. Ну, маман у меня не робкого десятка, молитву прочитала и алепуса выгнала. Утром всё возмущалась, что след на руке остался, внешний вид ей испортил, и что зверюга разбудила среди ночи, в ухо пыхтела, а у неё, между прочим, давление. Я-то ей не говорила ничего, чтоб не беспокоить. Так она сама мне и рассказала, и описала его: «Вроде как лиса, но не совсем, что-то не так. И зубки острые такие». Как она мне утром доложила:

— Ваша собачка меня укусила, ну или лиса, я не пойму.

И смех и грех!

Эта история продолжалась лет до четырёх. А потом...

Потом я хотела, чтоб вернулся алепус, но только не Это.

Стала я замечать, что ребёнок, когда с ним разговариваю, смотрит не на меня, а в сторону. И так постоянно. Я начала нервничать и спросила:

— Куда ты смотришь?

Сын ткнул пальцем справа от меня:

— Там ВТОРАЯ МАМОЧКА.

Честно? У меня побежали мурашки, начиная с ног и до ушей, а потом я почувствовала, как противно зашевелились волосы на голове. Пряча, как страус, голову в песок, эту тему я решила «проехать». Но... Не получилось. С этого дня я постоянно слышала о «второй мамочке». Например, если я говорила, что нельзя свешиваться с перил на балконе, то сын возражал:

— А вторая мамочка мне разрешает, и она злится на тебя, когда ты ругаешься.

Всё, что я говорила, Она переворачивала с ног на голову.

— А почему эта тётя, которая к тебе приходит «вторая мамочка»?

— А у неё и лицо, и всё-всё, как у тебя. Только она злая.

— Почему она злая?

— У неё лицо злое.

Иногда сын стоял, как приклеенный, у стеклянных дверей на балкон и смотрел куда-то далеко за территорию. Он махал ручкой кому-то. Оказалось, что второй мамочке, ей надо было уйти, но скоро она вернётся. Вы представить не можете, как я радовалась, когда Она уходила.

Последней каплей в этой истории стало то, что эта сущность показала моему сыну, где спрятан ключ, с помощью которого убирают заглушки из розеток. Это для детской безопасности делают. А потом, по словам сына, вторая мамочка показала, как гвоздик в розетку втыкать. В итоге ребёнка шибануло током 2 раза — хорошо, без последствий. До этого сына розетки не привлекали, а ключ от заглушек лежал так высоко, что я без стула достать не могла. Спрашивается, как он к ребёнку попал?

Пришлось привлечь все свои силы и сделать так, чтобы эта мамочка исчезла навсегда. Я не была уверена, что это за сущность, сын говорил, что она в доме не живёт, а обитает «ТАМ» — и показывал пальцем в поля. У нас вокруг фермерские хозяйства. Поэтому я не знала, получилось у меня или нет. Но ответ не заставил себя ждать. Подошёл мой сын, брови сдвинуты к переносице:

— Ты зачем вторую мамочку выгнала? А?

— Почему я-то?

— А она, когда уходила, мне сказала, что её первая мамочка выгнала, ты выгнала. И больше она не придёт. Вон она, уходит, уже далеко.

Сын влип носом в стекло, он смотрел. Он видел. А я даже смотреть не стала, мало ли, а то ещё вернётся.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Yarrr

В детстве нас с братом часто на летние каникулы отвозили к родителям отца. Бабушка и дедушка эти жили в селе, которое было расположено в излучине реки Слободянка. Сразу за околицей русло реки расходилось: правый рукав (старица) изгибался и шел окраиной колхозных полей, а левый уходил прямо в лес. Старица была широкой, но со спокойным течением, были в ней и глубокие омуты, и совсем мелкие броды, а новый рукав — наоборот, был узким и быстрым, к тому же со дна его били студёные ключи.

За тем местом, где река раздваивалась, на старом русле был небольшой песчаный пляж, очень любимый детьми. Назывался он «танины» или «русалочьи пески». По преданию, в старице жила русалка по имени Таня. Историю этой русалки мы не раз слышали от старших.

Давным-давно, когда русло было глубокое, на этом месте стояли мостки. И как-то раз пришла туда девушка по имени Таня бельё стирать. А с ней был маленький брат. И, пока она стирала, он то ли сам зашел в воду, то ли с мостков упал. Когда Таня заметила, его течением уже вынесло на стремнину. Таня бросилась в воду и попыталась до него доплыть, но как ни старалась, а его всё уносило, и ясно было, что он сейчас утонет. Тогда Таня взмолилась водяному. Попросила ее забрать, а брата — отпустить. И только она это прокричала, как ушла под воду камнем, даже не всплеснув руками напоследок. А мальчика почти сразу же к берегу притянуло. Там его другие бабы, которые всё это видели, достали.

И с тех пор, говорят, живет Таня в реке. Она стала водяному женой, а реке — хозяйкой. Пошаливала по-русалочьему обычаю. Но была у нее одна особенность — детей русалка Таня никогда не трогала и даже оберегала. Ни разу с тех пор в старице не утонул ни один ребенок. И все селянки поголовно, даже самые что ни на есть атеистки и коммунистки, своих детей пускали купаться только на «русалочьи пески».

Мальчишки звали ее «Тань-подкинь-плотвы». Они туда, где вода глубже и чище, закидывали свои удочки и обязательно кричали: «Тань, подкинь плотвы!». Вроде бы с шуткой, но возвращались наши рыбаки всегда с уловом, хоть улов тот был порой — кота не накормишь!

А мы, девчонки, звали ее ласково «Танечка». Накупавшись, мы садились в корнях ветлы, расчесывались и вели девчоночьи беседы, в которых часто фигурировала Таня. Нам она представлялась красавицей с длинными русо-зелеными волосами и в рубашке, расшитой чешуёй. Разумеется, нашей любимой игрой была игра «в русалку». Ей в подарок мы плели венки и бросали в воду. Еще у нас бытовало поверье, что если подарить Тане зеркальце, то будешь везучая в любви.

Помню, как-то раз (мне и моим подругам было уже лет по десять) мы играли вечером у крыльца одного дома. Не столько играли, сколько «грели уши» — на крыльце собрались поболтать бабушки. Говорили о том о сём и помянули Таню. Мол, не та уже Таня, стара стала. Вот раньше она озоровала! И пошли вспоминать: раз тракториста утянула в реку, другой — пастуха (молоденький совсем, только из армии вернулся), а то какого-то активиста-комсомольца приезжего... Но в тот момент меня поразило не это, а тот факт, что русалка, оказывается, тоже может постареть!

Когда бабушки расходились, я прицепилась к одной из них (со смешным, как мне тогда казалось, именем Груша) и спросила:

— Разве русалки стареют?

— Все стареют: и деревья, и горы, и русалки с водяными, и лешаки — все.

— Что же, Таня и умереть может?

— Непременно, умрет. Вот старица пересохнет — она и умрет. Русалка без реки не может.

Я поделилась своим открытием с подругами. Это нас так заворожило, что до конца лета у нас появилась новая игра «похороны русалки». Мы забирались повыше на косогор, выбирали промеж себя русалку, надевали ей на голову венок, а в руки давали букет цветов, клали ее на край косогора и скатывали вниз, «в реку».

Шли годы: я росла, старица мелела... Последний раз, помню, я приезжала в село на похороны своей бабушки (дед умер еще раньше). Поминки шли своим чередом, а я, устав от старческих разговоров, тихонько вышла из дома. Шла-шла и пришла на берег старицы. Бывший берег — от самой реки осталось лишь болотистое русло, заросшее осокой, да несколько бочажков там, где раньше были омуты. Я решила сплести венок, но почему-то, едва начав, устыдилась. И бросила недоплетенный — туда, где раньше текла вода. Было пусто, уныло...

Прошло еще несколько лет и совершенно случайно в соцсети я наткнулась на смутно знакомое лицо. Это оказалась Валя, одна из самых близких моих сельских подруг, с которой мы в детстве играли в русалку, а позже — бегали на танцы в клуб. Оказалось, Валя недавно перебралась в город, где я жила. Мы встретились, обрадовались друг другу. Разговорились. Я с интересом слушала «новости» о тех, кого помнила еще девчонками. И вот среди этих бесконечных «а помнишь?» мелькнуло сочетание «русалочьи пески».

— Что, старица, наверное, уже совсем высохла? — спросила я.

— Там целая история, — помрачнев, ответила Валя. — Объявился у нас «фермер» — сынок бывшего председателя, оттяпал знатный кус бывших колхозных полей. И понадобилось ему для орошения это русло. Договорился с кем надо, нагнал бульдозеров, экскаваторов, что-то углубил, где-то подсыпал — и снова пустил воду в старицу.

— Ничего себе! — удивилась я. — А Таня?

— А... ты в нее веришь? — осторожно спросила моя собеседница.

Я пожала плечами. Не то, чтобы я верила — скажем так, я не отрицала ее существования.

— Ты меня только за сумасшедшую не считай, — попросила Валя, — но бабки говорили, что Таня, как бы это сказать... переродилась, что ли. Ну в смысле — умерла еще раз, и ее снова заставили ожить. А то, что ожило — уже не было Таней, оно было злом. В общем, через год по старой памяти кое-кто еще приходил на бывшее место «русалочьих песков». Но однажды там буквально на мелководье затянуло девочку. Ее неделю искали. А через неделю пришли — лежит. Прямо на берегу. Как нарочно кто подложил! После этого детей уже поостерегли туда пускать. А без толку! То, что в реке жило — точно с цепи сорвалось. Животные, люди стали тонуть. Один раз трактор перевернулся в воду прямо. У кумы моей дочка — уже большая, в восьмой класс шла — погибла. А у фермера этого — сын. Зимой на снегоходе по льду катался и ушел прямо вместе со снегоходом под лёд. А лёд был толстый, полметра, наверное!

Журка — фермер этот, Журавлёв его фамилия — словно ополоумел. Решил воду спускать, сына искать, чтобы похоронить. Едва дождался весны, опять нагнал техники. Местные, конечно, ходили, смотрели, как эти бульдозеры в грязи да в иле копаются. Долго искали. А потом откуда-то с верховьев вода пошла — прямо вал, промыла всё русло, тут его и нашли. Говорят, что он лежал рядом со своим снегоходом, а вокруг — зеркальца, зеркальца. Маленькие. Много. Ну мы же — помнишь? — дарили. Всё мечтали счастье в любви добыть.
♦ одобрила Инна
20 февраля 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Alisa293

Хочу рассказать историю моего детства. В ту пору мне было лет 11. Мы жили тогда в глухой деревне, в километрах 800 от нашей родины, куда отца тогда перевели по работе. Сообщение в те годы было неважным, особенно зимой. Однажды утром, когда, как обычно, мама собиралась на работу, а меня растолкала, чтобы дать наставления и закрыть за ней дверь, мы услышали стук. Когда мы с мамой открыли, то увидели на пороге довольного деда. Надо сказать, что путешествовал дед своеобразным способом, исключительно на попутках. В нашу глухомань и сейчас-то никто не рискует так добираться, а уж в то время тем более. Уж очень много страшных случаев в дороге происходило в тех краях. Мы, конечно, очень боялись за деда, но его было не переубедить, он всех выслушает и сделает по-своему, несмотря на то, что частенько деду приходилось вполне прилично топать в ожидании попуток. Но, надо признать, никто деда не обижал.

— О-хо-хо! — тяжело и протяжно вздохнул дед.

— Что такое? — вздрогнула я, подумав, что ему тяжело с дороги.

— Одна-а-а-ко, вона как! — снова вздохнул дед, вытянув губы трубочкой.

Поняв, что дедовы вздохи не связаны с состоянием его здоровья, я завалилась спать. В последнее время со мной часто случались признаки непривычной слабости. Родители рано уходили на работу, брата уводили в детский садик, а я спала как убитая до школы. Несколько раз я просыпалась около 12 дня (училась во вторую смену) на полу с разбитыми губами, синяками и ссадинами, но что со мной происходило, я не помнила. Несколько раз я просыпалась от того, что меня тормошила соседка, которая замечала, что двери у нас были открыты настежь. Но я ничего не помнила, кроме того, как мама ушла, а я закрыла за ней дверь. Вот именно то, что я закрывала дверь, я помнила четко и в мельчайших подробностях, а дальше — ничего!

Но в тот день, когда приехал дед, все было по-другому. Я проснулась через полчаса после ухода мамы вполне бодрой и отдохнувшей. Сели с дедом пить чай.

— Ты потом мети давай пол! — заявил, пожевав губами, дед.

Я удивилась, но спорить с ним мама не разрешала. Поэтому, убрав со стола, я занялась тем, чем приказал дед...

— Чего плохо метёшь? Мети лучше, — командовал дед, следуя за мной по пятам, на что я, конечно, огрызалась, потому что никакого мусора на полу не было.

Но дед был неумолим, заставил меня мести где-то под порогами, под плинтусами на полу, и в конце концов я вымела из-под порога какую-то дрянь, разглядела там останки мышиной тушки, перья, какие-то сморщенные куриные лапки... Дальше разглядывать было некогда, так как меня стало рвать. Как ни странно, дед успокоился, даже казался очень довольным.

— Идет! — сказал дед многозначительно, хитро ухмыляясь в окладистую бороду, и, действительно, в дверь тихонько постучали.

— Алисанька! Девочка! — услышала я голос тёти Тамары, матери моей подружки, с которой я недавно познакомилась. — Открой мне!

С тетей Тамарой мы познакомились незадолго до приезда деда. Вернее, я познакомилась сначала с её дочкой на каком-то утреннике. Она была моложе меня, и мы с ней в школе встречались редко, но она показалась мне очень интересной девочкой. Подружка вскоре стала приходить ко мне очень часто и засиживалась допоздна. В один из таких визитов за ней пришла мама, так мы познакомились с Тамарой. Однажды я пришла к подружке сама, без предупреждения. Девочка вышла мне навстречу и стала кричать, что я ей надоела, что её заставляет дружить со мной мама. Я ушла, но она на следующий день пришла ко мне снова, плача и раскаиваясь в своих словах. Тамара же при моих родителях приходила крайне редко, хотя её дочь постоянно находилась у нас, поэтому я удивилась, узнав её по голосу.

— И кто же это? — ехидно спросил дед и, когда я объяснила, разрешил. — Ну, что ж, поди открой!

— Ты что делаешь, девочка? — ласково спрашивала тётя Тамара, заходя в дом. — Ты одна?

— А тебе, падлюка, какая разница? — выступил ей навстречу из-за меня дед. — Не ожидала?!

При этом тётю Тамару затрясло, лицо у нее вытянулось и побледнело, трясясь и заикаясь, она попятилась к двери. Я подумала, что женщина испугалась, не ожидая увидеть у нас деда (а он был высокого роста и широкоплечий), и пошла ей навстречу. Но не тут-то было! Оттолкнув меня, дед другой рукой вытолкнул тётю Тамару на улицу и выбросил ей в лицо собранный мной мусор.

Она зло закричала резким и противным голосом. Дальше я видела и слышала не все. Но из того, что видела, помню, что тетка зло орала, что она всем нам покажет, и дедова доченька (моя мама) ещё пожалеет, а наш сдержанный дед на это что-то бормотал и приговаривал:

— Вот упыриха-то! Кикимора! Я ужо жало-то тебе повыдергаю!

Потом все стихло, куда делась тетя Тамара, я не увидела. А вечером у меня поднялась температура. Помню, как дед поил меня отварами, что-то шептал, ходил за речной водой, из которой делал компрессы. Еще я сквозь сон слышала, как он ворчал на мать, говорил, что она очень неосмотрительна.

Через несколько дней, когда я выздоровела, дед уехал на попутках, а случаи крепкого сна у меня с тех пор прекратились... Когда я выросла, мама мне рассказала, что дед УСЛЫШАЛ, что со мной происходит что-то плохое, и поехал к нам. Как он потом говорил, что как раз вовремя, так как в доме у нас был подклад.

Ну вот и все. Да, Тамара с дочерью к нам перестали приходить, а местное сарафанное радио донесло маме, что уж очень Тамаре нравился наш служебный дом, в котором мы жили и который папе дали от работы...
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: amlib.ru

Автор: Проxожий

Небо черно, и только на западе, там, где совсем недавно село солнце, отдает в синеву. По горизонту горит тонкая полоска, похожая на растянутый в ухмылке безгубый рот, испачканный красным — такие прорезают выдолбленным тыквам в последний день октября.

Маленький Якоб отворяет скрипучую дверь и выбирается на улицу. Вечер студен, деревья неспокойны, дорога и тротуар усыпаны шепчущей опавшей листвой. Под качающимся жестяным колпаком уличного фонаря зудит пойманное в лампу-пузырек электричество, пятно света ползает по листьям — желтым, как воск, багряным, словно содранная коленка, коричневым, точно пятнышки на старческой коже.

Маленькому Якобу не положено быть на улице, но сегодня — празднество, обычные правила не действуют. Домишко, из которого выбрался Якоб, стоит на окраине. Для того, чтобы принять участие в забаве, нужно поспешать к центру городка. Якоб припускает во всю прыть между домами, чьи окна темны и слепы, белесым силуэтом скользит от фонаря к фонарю. Ветер швыряет в него из-за угла ворох листьев — Якоб покачивается от порыва, но не сбивается с бега.

Когда в домах все чаще начинают встречаться горящие теплой желтизной окошки, Якоб умеряет шаг, приглядывается. Первая дверь всегда заставляет его волноваться — не то из смущения перед визитом, не то по причине того, что праздник настал.

Якоб решает сперва войти в позднюю лавку — туда, по крайней мере, не придется стучать.

Звякает колокольчик. Внутри светло и натоплено. За прилавком стоит дородный усатый хозяин в сахарных колпаке и фартуке. На полках — пироги, крендели, булки. Якобу кажется, будто запах ванили щекочет ему нос.

Булочник клонится вперед, налегает животом на прилавок, густые светлые усы топорщатся, раздвигаемые улыбкой:

— Ну? У нас гости? Да какие страшненькие!

— Угостите, не то быть беде! — выдыхает Якоб. Собственный голос едва не пугает его.

— Хо-хо-хо! — закатывается булочник, откидываясь. Руки, упертые в бока, делают его вовсе схожим с сахарницей. — Пожалуй, я выбираю угощение.

Он поворачивается к полкам, берет пышную сдобу, протягивает ее Якобу. Якоб неловко подставляет мешок. Булочник с сомнением глядит на торбу, выхватывает сбоку бумажный пакет, помещает булку в него и лишь после этого вкладывает в мешок добычу Якоба. Якоб торопливо прижимает кулаки с зажатой в них тканью к груди, но булочник рокочет:

— Погоди!

Еще один пакет наполняется конфетами, стукливо катящимися из полукруглого совка, и попадает к Якобу в мешок.

— Спасибо, — шепчет Якоб.

— Вот теперь — беги, — разрешает булочник.

Колокольчик звякает еще раз.

На улице ветер бросается навстречу — Якоб закрывает от него ладонью булку, обернутую материей — мягкую, теплую, почти живую. Перебежав через дорогу, Якоб наобум устремляется к новой двери и гремит молоточком, болтающимся на петле, по металлической нашлепке.

Дверь распахивается, проем заполнен добродушной толстухой, поправляющей прическу.

Якоб открывает рот, ветер выдувает у него из зубов:

— Угостите... не то быть беде...

— Ах, ты, маленькое чудовище! — умиляется толстуха, прикладывая пухлые пальцы к подбородкам, наползающим друг на дружку, словно стопка блинчиков. — Проходи же!

Она спиной вдвигается в жилье, давая дорогу Якобу. Якоб шагает через порог.

В комнате, куда он попадает, много желтого цвета. Желтеют обои, чашка и блюдце на столе блестят сусальными ободками, и на руках толстухи — украшения из дутого золота.

— Сейчас я соберу тебе гостинцев! — чмокает толстуха. Похоже, она сама лакомка: рядом с чайной парой стоят тарелка с печеньем, варенье в двух фужерных вазочках и полная конфетница.

Героически расставшись со сладким выкупом, толстуха выпускает Якоба на улицу.

Очередная дверь снабжена звонком. Якоб придавливает кнопку. Ему открывает лощеный господин с тонкими усиками, во фраке, в белом жилете, при галстуке. Откуда-то изнутри доносится музыка — играет фортепьяно.

— Угостите, не то быть беде.

— Кто там? — слышится приглушенный расстоянием женский голос.

— Пустяки, дорогая, это просто монстр! — небрежно откликается господин, повернувшись вполоборота в сторону холла. Черные фалды фрака блестят и кажутся жесткими, будто накрахмаленными.

Сунув пальцы в жилетный карман, господин извлекает монетку и подбрасывает ее так, чтобы Якоб смог поймать:

— Купи себе угощение по вкусу, мальчик.

Дверь захлопывается.

Якоб продолжает поход. Ветер подталкивает его: скорее, скорее, времени остается все меньше, празднество имеет свои сроки! Деревья хрустят ревматическими сучьями, листья мечутся в ногах веселой толпой, фонари раскачиваются, качаются и подвязанные кое-где выдолбленные головы-тыквы с горящими красно-рыжими глазами и пастями.

Якоб стучится во все двери подряд. Сухая старуха с ласковыми морщинками у глаз, прервав ненадолго свое вязание, подносит ему яблоко — ее черный кот недоверчиво следит за Якобом. Супружеская пара средних лет задаривает конфетами — жена отчего-то смахивает слезинку, муж дымит трубкой. Одинокая женщина в длинной юбке и высоких ботинках — на унылом носу очки в железной оправе, волосы собраны в кренделек на темени — достает из скрипичного футляра коробочку и наделяет Якоба слипшимися мятными пастилками.

Мешок Якоба полон.

— Всё, — вздыхает ветер. Желтые окна гаснут одно за другим. Якобу пора в обратный путь.

Он спешит назад той же дорогой. Перед лавкой, которую он посетил первой, сахарный булочник вешает ставни. Заметив Якоба, булочник приветливо машет рукой.

Якоб сворачивает в переулок, а булочник возвращается восвояси, запирает дверь на замок и щеколду, задумчиво смотрит на полку, где среди рядов сдобы виднеется единственная щербина — здесь лежала подаренная булка. Булочник дергает стальную заслонку — в открывшемся перед ним в стене печном устье гудит пламя. Вздохнув, булочник принимается бросать сдобу в огонь — языки вьются, облизывают подачки. Папье-маше чернеет, плавится раскрашенный воск, конфеты взрываются бенгальскими роями. Из устья пышет жар, лицо булочника лопается, словно передержанный пирожок, в разрыве зеленеет лоснящаяся кожа. Лапа нашаривает выключатель, свет в лавке гаснет. В отблесках пламени порывисто движущаяся фигура продолжает разбирать декорации — празднество заканчивается.

Спешащий Якоб не видит этого. Не видит он и того, как толстуха в желтой комнате избавляется от парика, подносит пухлые пальцы к макушке и начинает стягивать с себя обличье, будто кожуру с сардельки — показывается голая бледная голова с блеклыми глазками, еще сильнее раздутая; это напоминает освобождение гусеницы, невесть зачем вздумавшей покинуть кокон. На сырой физиономии — три бородавки; та, что на носу, шевелит волосками, отрывается от кожи — паучок с тельцем-гнойничком осторожно перебирается на оттопыренную губу и там замирает. Тухнет лампа.

В доме поблизости лощеный господин ложится на пол, топорща хитиновые фалды, трескуче ползет, огибая мебель. Фортепьяно, сбившись, повторяет в темноте раз за разом обрывок одной и той же музыкальной фразы.

Якоб торопится. Срывает на ходу чью-то тыкву — внутри еще теплится свечной огарок. Уличные фонари блекнут, растворяются во мраке.

Старуха оставляет вязание, втыкает спицу в кота. Скупыми шажками подходит к подвальной дверце, спускается по ступеням, исчезает. Вскоре снизу раздается чей-то короткий истошный вопль, захлебывается, обрывается.

Ее соседи, супружеская чета средних лет, сидят без света, забившись по разным углам дома. Не видя один другого, одновременно встают и начинают пробираться навстречу друг другу — в руке мужа полоска бритвы, у жены в кулаке — кочерга. Погасшая трубка валяется в углу.

Где-то неподалеку женщина с унылым носом ладит из тонкой скрипичной струны петлю.

Желтые окна гаснут, гаснут, гаснут. Когда Якоб добирается до окраины, городок черен, как сама ночь.

Скрипит дверь. Отбросив ненужную уже тыкву, Якоб со свечным огарком в одной руке и мешком в другой поднимается и тихонько входит в комнатушку. Садится, медлит, оттягивая удовольствие, но особо мешкать уже нельзя — Якоб развязывает мешок и начинает рассматривать свои сокровища. Пестрые фантики скребутся друг о дружку, как потревоженные насекомые; шоколад, карамель, леденцы, нуга завораживают, манят, соблазняют. Якоб знает, что может взять всего одну конфету. Долго выбирает, перекладывая, тасуя сласти. Наконец, он останавливается на большом шарике-леденце, в чьей матовой толще виднеются невесть как вплавленные туда звездочки. Якоб вылущивает шарик из прозрачной хрусткой обертки и осторожно отправляет его в рот.

С конфетой за щекой счастливый Якоб выходит из комнаты и спускается по лестнице. Ему пора ложиться. На последней ступеньке свечной огонек гаснет, захлебнувшись в расплавленном воске, но Якобу уже не нужен свет. В углу подвала Якоб забирается в свой пыльный ящик и привычно устраивается в тесноте старых досок. Он закрывает глаза. На губах его, не видимых здесь никому, кроме пауков, которые вскоре заплетут ему лицо рыхлым войлоком, лежит слабая улыбка — Якоб сможет подняться вновь лишь через год, в ноябрьский канун, но сладкая конфета, покоящаяся в маленьком сухом рту, будет напоминать ему все это время о последнем празднике.
♦ одобрила Инна
17 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

В Нью-Йорке, в полумраке просторной библиотеки особняка под номером 891, одиноко стоящего в стороне от Риверсайд-драйв, собралась компания из трёх человек. Двое из них — специальный агент Алоиз Ш.Л. Пендергаст и его подопечная, Констанция — расположились в креслах перед потрескивающим в камине огнём. Со скучающим видом агент листал каталог бордосских винных фьючерсов, а сидящая напротив Констанция с головой ушла в изучение трактата под названием «Трепанация черепа в Средневековье: инструментарий и методики».

Третий предпочёл остаться на ногах и раздраженно ходил взад-вперед. Выглядел этот небольшого роста человечек смешно и необычно: на нём был фрак, а на груди расположилась висящая на серебряных цепочках целая связка разнообразных непонятных амулетов и безделушек, начинавших звенеть и бряцать при каждом движении гостя. Шагая, он опирался на трость-дубинку с набалдашником, вырезанным в виде скалящегося черепа.

Всё это время пустой желудок человечка громко и недовольно бурчал. Звали гостя мсье Бертан — это был пожилой наставник Пендергаста, в детстве преподававший ему уроки естественной истории, зоологии и других необычных дисциплин. Находясь в Нью-Йорке, учитель навещал своего давнего протеже.

— Это возмутительно! — заявил он на всю библиотеку. — Безумие, сплошное безумие! Боже мой, в Новом Орлеане я бы уже давно поужинал. Глядите, уже почти полночь!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— А куда подевались все жители? — спросил изумлённый Егор.

Они сидели на крыше пятиэтажного здания, такого же заброшенного, как и остальные дома в районе. Егор Казотов и два его новых приятеля.

— Пропали без вести, — ответил Генка Поленов, не по годам крупный паренёк. Настолько крупный, что «Поленом» одноклассники называли его только за глаза. — Исчезли в один прекрасный день, бросив свои вещи.

— Не может быть, — Егор недоверчиво огляделся.

Внизу, нагретая летним солнцем, жужжащая насекомыми, лежала улица города-призрака. Полуразрушенные дома вывалили на тротуар свои внутренности, словно самураи, совершившие харакири. Упавшие стены открыли пустые ячейки квартир. Из трещин в асфальте росли молодые деревья, разросшиеся кусты подступали к тёмным подъездам. Повсюду высились груды мусора, и одинокий облезлый пёс бежал вдоль обочины, отмахиваясь хвостом от мух. Небо над руинами уже окрасилось в багрянец, стало таким же рыжим, как рукотворные горы вдали.

— Да кого ты слушаешь? — фыркнул Саня Ревякин, самый авторитетный из ребят. Он уже закончил седьмой класс, и Егору было лестно, что старший Ревякин позвал его с собой исследовать окраины города. — Никто никуда не исчезал. Это посёлок Южный, здесь раньше жили работники рудника и их семьи. Батя мой отсюда, рассказывал, здесь и садик был, и кинотеатр, и даже стадион для собственной футбольной команды.

Саня свесил ноги с крыши и смачно, по-взрослому, плюнул вниз.

— Под землёй залежи руды обнаружили, лет десять назад. Решили расширять карьер. Посёлок попал в санитарную зону. Шахтёров расселили по новостройкам, а Южный до сих пор не снесли.

— Ясно, — сказал Егор, и добавил, на всякий случай: — Я так сразу и подумал.

— Было бы чем думать, — осклабился Поленов, пиная покорёженную антенну. — А люди здесь правда исчезали. Только позже. И до сих пор исчезают.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
9 февраля 2016 г.
Глаша была блаженной. У таких людей возраст трудно определить. Нельзя сказать наверняка, сколько им лет — тридцать-сорок, а может уже и все шестьдесят. Время почти не отражается на их лицах, протекая сквозь них. Но мне, в мои восемь лет, она казалась глубокой старухой.

Закутанная в тряпье, Глаша постучалась к нам в дом в том, далеком уже, январе семьдесят третьего года. Я был дома один и не слишком понял, о чем она невнятно бормотала, разобрал лишь то, что пришла к моей бабушке. Гостья уселась на табуретку у двери и с любопытством рассматривала меня. Я тем временем, как радушный хозяин, поставил чайник на плитку, вытащил из буфета варенье, из холодильника — масло, криво-косо нарезал хлеб. Пригласил за стол. Она прошла, не раздеваясь, лишь сняв шапчонку и уличную обувь — старые, растоптанные бесформенные чуни. С ужасом заметил, что на грязных босых ногах не хватало пальцев, а те, что были, торчали розовыми култышками без ногтей.

Чайник засвистел, я поставил его на стол и налил чаю в большую кружку. Глаша взяла кусок хлеба, не торопясь, с наслаждением стала пить горячий чай, закусывая его хлебом. Когда кружка опустела, подозвала меня к себе и вынула из-за пазухи какую-то несвежую тряпицу. Развернув, достала из нее кусочек сахара с налипшим к нему сором — нитками, грязью, кусочками махорки, и протянула мне. Я вежливо отказался от такого угощения. Не обидевшись, так же аккуратно завернула его в тряпицу и убрала. Пересела к печке, что-то бубнила негромко про себя, приоткрыв печную дверцу, кутаясь в свои обноски. Мне стало скучно, и я ушел в другую комнату, стал листать какую-то книжку. Как она ушла, честно сказать, и не заметил. Видел я ее тогда в первый и в последний раз в жизни.

Вечером рассказал бабушке о странной гостье и получил крепкий сухой подзатыльник.

— За что? — возмутился я. — Принял гостью, сидел с ней за столом. А то, что ушла, так не моя же вина.

— За то, что не взял сахар, — ответила бабушка и, помолчав немного, рассказала мне историю Глаши.

Во время войны вся семья ее умерла от голода. Такое в наших краях бывало редко, в деревнях всегда были крепкие связи — последним с соседом поделятся. Но они жили на дальнем хуторе, куда зимой было трудно добраться. Когда весной приехали родичи, то нашли только пять могилок и Глашу. Она всех и похоронила. Как смогла хрупкая женщина выдолбить могилы в мерзлой земле, осталось загадкой. Вот тогда умом и тронулась. Ушла и всю оставшуюся жизнь не останавливалась нигде больше чем на одну ночь. Люди заметили — она не видит разницы между знакомыми и незнакомыми, родными и чужими.

Но вот что интересно, поговаривали, Глаша заходит только в те дома, где живут хорошие люди. Не постучится в богатый дом, где живет начальство, а все больше по скромным избам, но куда заходила — там обязательно после ее визита людям не то, чтобы счастье приваливало, но вот болезни и плохие вести с тех пор эту семью обходили стороной. Уж как зазывали в разные места, однако куда пойти и к кому зайти решала сама. Ходила в жутких обносках, пытались люди ее одеть, но она всегда отказывалась и если брала, то самые негодящие вещи.

Однажды встретил ее зимой на дороге начальник райпотребсоюза. Вспомнив наставления жены и тещи, привез к себе, несмотря на протесты. Глаша ни есть, ни пить в том доме не стала. Чуть ли не силой отобрали у нее хозяева старые вещи, надели приличное пальто, шапку и валенки. Она ушла тут же, не задерживаясь. Выйдя со двора, все сняла и, как была, босой пошла по снегу. Тогда и поморозила ноги.

Кусочки сахара, завернутые в платочек, носила с собой всегда. Вот только угощала ими крайне редко, брали сахар у нее всегда с благодарностью, вроде как благословение было. Делиться тем кусочком было нельзя, кому дали — тот и должен съесть.

Через два года бабушка со мной отправилась в дальнее село к родственникам. Сначала долго ехали на автобусе, а потом шли по дороге, пока нас не подхватила попутка. Приехали уже затемно. Попив чаю, стали укладываться спать. Бабушку устроили на кровати, а меня с каким-то мальчишкой уложили прямо на столе. Столы в деревнях были большие. На полу никто не спал, да и холодно было внизу.

Засыпая, слушал разговор бабушки со старушкой, двоюродной сестрой моего деда. Разговор зашел о Глаше, умерла она год назад. Замерзла прямо на обочине у дороги, по которой шла, присела отдохнуть, да так и не встала. Нашли на следующее утро. Лицо было спокойное, даже словно улыбалась.

Родственница сокрушалась, что юродивых больше нет и не будет. До Глаши был старик — Проня, его все боялись, ругался страшно, проклясть мог. Еще раньше — Лизавета-убогая, добрая душа. До нее — одноглазая Акулина. Сколько помнит — всегда были юродивые, а вот сейчас перевелись. Не к добру это. Так и заснул под старушечьи причитания.

Когда много лет спустя, летом 97 года я приехал домой, бабушка уже умирала. Последние дни мы постоянно дежурили в больнице. Рак легких. Как все женщины у нас, пережившие войну, она много курила — все больше «Беломор». Сигареты с фильтром воспринимала как баловство. Бабушка похудела страшно, хотя и раньше была сухощавой, но во что превратилась — пугало, кожа да кости. По-прежнему не могла без курева. Зажигала папиросу, делала затяжку и начинала задыхаться. Несмотря на протесты врачей, я курил у нее в палате папиросы, чтобы она могла вдохнуть хотя бы немного табачного дыма.

Сознание у бабушки туманилось, силы уходили, постепенно восприятие мира сужалось. Она перестала узнавать знакомых, потом родственников, остались только ее дети — моя мама и дядя. Даже нас, своих внуков, уже почти не узнавала. Зато стала жаловаться, что в палате много людей, они толпятся и не уходят, не дают спать. Кого-то она признавала, с кем-то говорила. Сердилась, что не приходит муж. Нет, она помнила, что он погиб сорок с лишним лет назад, но если к ней приходят давно умершие люди, то почему не приходит он?

В тот вечер 12 августа я был у нее в палате. Скоро должна была приехать мама, сменить меня. Вдруг бабушка попыталась привстать и почти внятно сказала: «Здравствуй, Глаша, как хорошо, что ты пришла, — в тот момент я даже не понял, с кем она здоровалась. — Проходи, присаживайся, прости, чая у меня нет». Потек разговор, бабушка вслушивалась в тишину, что-то отвечала еле слышно. Потом заснула впервые за несколько дней, не задремала беспокойно, а именно заснула. Дыхание было тяжелым, но спокойным. Ночью позвонила мама: «Бабушка ушла, так и не проснувшись». Тут же помчался в больницу. Там была обычная суета, как бывает в таких случаях. Собравшись уже уходить из палаты, обратил внимание — на прикроватной тумбочке лежала серая тряпица. Развернул ее. И увидел пожелтевший от времени кусочек сахара…
♦ одобрила Инна
Автор: Favn89

Хочу поделиться с вами несколькими странными и, возможно, пугающими историями из своей жизни. Сразу скажу, что не претендую на высокий рейтинг, хорошие отзывы и так далее, да и множество историй здесь написаны куда более художественным и увлекательным языком. Но всё же добавлю и свой скромный вклад, тем более, что все эти события не являются плодом моего воображения.

У всех, наверняка, в детстве был воображаемый друг или же, наоборот, воображаемый враг — как правило, некая чудовищная сущность. С воображаемыми друзьями у меня как-то не сложилось, а вот свое личное чудовище было. Причем называл я его таким смешным, как кажется сейчас, словом — Страшна (с ударением на последний слог, возможно, сказываются татарские корни). Вида оно определенного не имело, скорее, олицетворяло некие абстрактные страхи. Но я фантазировал, в образе кого или чего оно могло бы передо мной появиться, причем образы всегда были разные — так, например, сидя на заднем сидении только что купленной отцом Тойоты, я отчетливо представлял, как оно идет за нашей машиной в виде огромного великана, состоящего из клубящегося черного тумана, на котором видны только лишь два красных маленьких глаза. Оставаясь дома один, я представлял себе (несмотря на солнечный день), что оно сейчас выйдет из-за угла коридора. Помню только два образа, в котором оно должно было выйти из-за этого самого угла — либо как большая змея, с недоделанной мордой, и вообще сама по себе будто из теста, вот она выползает и ползет вдоль стены, аккурат по плинтусу, не сдвигаясь ни на миллиметр, а второй раз оно выходило в виде просто какого-то незнакомого старика в обычной клетчатой рубашке. Я прекрасно осознаю, что это было лишь не в меру разыгравшееся воображение, но страшно мне от этих образов становилось просто до дрожи, до нервного припадка. А вот от случаев, о которых я расскажу ниже, страшно не было совсем, хотя должно было быть.

Первый случай произошел, когда мне было лет 5, мы тогда еще в общаге жили. Родители ушли по делам, а я в кровати лежал. Проснулся, но вставать не хотелось, а пасмурная погода за окном и равномерно серое небо только способствовали расслабленному состоянию. Я много слышал о случаях галлюцинаций, которые проявляются после пробуждения, но немаловажным в этой истории было то, что я к тому моменту уже проснулся окончательно и лежал не менее 20 минут, полностью осознавая себя и свое тело. В какой-то момент совершенно беззвучно по ту сторону окна свесились две длинные черные руки, похожие на обезьяньи, но, как мне кажется, у приматов таких длинных рук не бывает. Едва покачиваясь и подрагивая пальцами, повисели, а затем поднялись обратно. Страшно не было, попыток осмысления увиденного не было тоже. Не знаю почему.

Второй случай был, когда мы уже жили в квартире бабушки. Сейчас ей купили другую квартиру и отселили, но тогда она жила с нами. Мне лет 6-7. Я проснулся ночью от переполоха в доме — в комнатах включен свет, все взволнованные ходят по квартире, что-то высматривают. Из разговоров (да и из утреннего обсуждения на следующий день) понимаю, что в квартире всю ночь слышались тяжелые шаги. Я лежал, слушая разговоры взрослых, полностью уже пришел в себя, и сна не было, но и эмоций не было никаких. Внезапно я понял, что в комнате есть что-то лишнее. Приглядевшись, я увидел на подоконнике предмет, похожий на голову неправильной формы (примерно как у истуканов на острове Пасхи, но очень приблизительно), я смотрел на этот предмет, а потом он исчез. Рассказал матери, но уже не помню, придала ли она этому значение. Эмоций никаких это не вызвало.

Случай третий. Мне лет 12-13, сижу дома один, за окном — дождливый день, я играю в приставку, сидя в зале. Рядом с залом — двустворчатая дверь в прихожую, за дверью этой — темнота. Внезапно раздается звук, похожий на равномерное рычание, причем не животного и не человеческого происхождения. Он как-то внезапно начался, я не могу вспомнить переходный момент — тот самый, когда его не было, а затем он внезапно появился. Здесь мне на короткий промежуток времени стало не по себе, но я непонятно откуда знал, что нужно делать — я знал, что нужно просто сидеть и не вставать, я был абсолютно уверен в том, что поступить нужно именно так, а не иначе. Так я и сидел минут 10-15, после чего звук прекратился. Осмыслить событие не пытался.

Четвертый случай. Мне 20 с чем-то, пришел довольно поздно вечером домой, уже после наступления темноты, родителей дома еще не было. Дико проголодался за день, пошел на кухню есть, ел прямо из кастрюли, не включая свет (это к тому, что подходя к дому, родители бы увидели свет в кухне и знали бы, что я дома). Слышу — открывается входная дверь, заходят мама с отцом, я иду к прихожей (той самой, из третьей истории) их встречать и, пока я пересекаю зал, слышу внезапное прекращение родительских разговоров и мамин шепот: «Опять эти шаги». Когда я показался в полоске света, родители вздрогнули, у мамы вид был очень напуганный. Меня это неслабо озадачило, и я попросил объяснений, на что мне рассказали историю, как неделю назад они, так же придя домой, услышали точно такие же (мои! именно мои!) шаги из кухни, но когда источник шагов поравнялся с полоской света из прихожей, всё внезапно смолкло и родители поняли, что они в совершенно пустой квартире. Когда мне это рассказали, я испытал флэшбек к истории номер 2.

Пятый и последний случай. Мне 25. Проснулся я среди ночи, вырвавшись из невероятно страшного и тяжелого сна (рассказывать не буду, потому что до сих пор тяжело вспоминать), услышал звон колокольчика из кухни (на холодильнике висит колокольчик, при открывании дверцы он начинает звенеть). Полежал немного, звон не смолкал, и я отправился посмотреть, в чем дело. Только я прошел в кухню, всё затихло, естественно, кроме меня, там никого не было. Проверив окна и убедившись, что они закрыты и сквозняка нет, я отправился спать. Только я лег, как снова начался звон колокольчика, я снова пошел проверять... В общем, так было еще несколько раз, пока я понял безрезультатность этих хождений и решил просто лежать до утра. Спустя час звуки прекратились.

Пара строчек для размышлений — район, где я живу и где происходили означенные события, считается «кладбищенским»: у нас есть большое заброшенное кладбище (называется Центральное, Старое либо Моргородское), помимо него, при Российской империи в районе автобусной остановки находилось Инородческое кладбище — там хоронили людей из китайской, корейской и японской диаспор, там же стоял импровизированный крематорий, а при Сталине на территории района располагался пересыльный лагерь, где от болезней и истощения погибло немало людей (в том числе известный поэт Осип Мандельштам), а на территории девятиэтажки, где я живу, при строительстве гаражного кооператива в 1970-е годы регулярно человеческие зубы и кости находили.

Остальные истории в моей жизни были связаны с людьми, не с мистикой, и вспоминать их, наверное, не совсем в формате данного сайта, хотя вспомнить можно немало жуткого — и разбросанные части тела на месте крупной автокатастрофы в районе Вторая речка, и труп без лица, найденный в старых военных тоннелях (как объяснили нам — тогда еще 14-летним, — вызванные сотрудники милиции: кто-то прострелил ему голову из Сайги или чего-то подобного), и прокаженных, просящих милостыню возле храма на юге Вьетнама.

Но один случай, связанный с человеком, все же вспомню — недалеко от маминого места работы был магазин, в который я частенько ходил на предмет купить какой-нибудь сникерс или что-то подобное. И в один день ко мне на входе подошел какой-то отталкивающей внешности зачуханный мужик с совершенно безумным, неадекватным лицом и, глядя куда-то сквозь меня, начал уговаривать меня пойти с ним. Причем уговаривал он тоже не последовательно, я сомневаюсь, что кто-то бы на такие уговоры поддался: «Малой, хочешь, я тебя домой отведу? Или хочешь, на берег моря пойдем?» Я не растерялся, подошел к охраннику магазина и сказал, что вон тот мужик что-то от меня хочет. Охранник — молодой парень лет 20, — пошел смотреть в ту сторону, куда я указал, но мужик уже убегал, понял, что я взрослых на помощь позвал. И вот, в отличие от вышеперечисленной мистики, тут меня от страха начала бить дрожь, когда я начал вспоминать истории о подобных уродах и чем эти истории обычно заканчивались. Надеюсь, к нему в руки никто из детей не попался.

P.S. Не знаю, к чему относить последнюю историю — к мистике или к людям, но этим летом нашли мы на сопке Холодильник примечательнейшую находку. Там стоит форт Муравьева-Амурского — система еще с царских времен оставшихся укреплений, и в одном из убежищ для выкатных орудий обнаружили мы самодельный алтарь, со свечками, весь воском залитый, а вокруг по всему помещению куча лепестков роз разбросана. Так много лепестков, что вызывает сомнения в том, что это подростки развлекались, у которых на такое количество цветов попросту сэкономленных на школьных обедах денег не хватило бы.

P.P.S. Вот и всё. Хотелось бы окончить словами «возможно, в будущем расскажу что-нибудь еще», но надеюсь, что опыт столкновения с подобными вещами остался исключительно в прошлом. Выводы и предположения предоставляю делать читателям.
♦ одобрила Инна