Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

18 февраля 2016 г.
Первоисточник: amlib.ru

Автор: Проxожий

Небо черно, и только на западе, там, где совсем недавно село солнце, отдает в синеву. По горизонту горит тонкая полоска, похожая на растянутый в ухмылке безгубый рот, испачканный красным — такие прорезают выдолбленным тыквам в последний день октября.

Маленький Якоб отворяет скрипучую дверь и выбирается на улицу. Вечер студен, деревья неспокойны, дорога и тротуар усыпаны шепчущей опавшей листвой. Под качающимся жестяным колпаком уличного фонаря зудит пойманное в лампу-пузырек электричество, пятно света ползает по листьям — желтым, как воск, багряным, словно содранная коленка, коричневым, точно пятнышки на старческой коже.

Маленькому Якобу не положено быть на улице, но сегодня — празднество, обычные правила не действуют. Домишко, из которого выбрался Якоб, стоит на окраине. Для того, чтобы принять участие в забаве, нужно поспешать к центру городка. Якоб припускает во всю прыть между домами, чьи окна темны и слепы, белесым силуэтом скользит от фонаря к фонарю. Ветер швыряет в него из-за угла ворох листьев — Якоб покачивается от порыва, но не сбивается с бега.

Когда в домах все чаще начинают встречаться горящие теплой желтизной окошки, Якоб умеряет шаг, приглядывается. Первая дверь всегда заставляет его волноваться — не то из смущения перед визитом, не то по причине того, что праздник настал.

Якоб решает сперва войти в позднюю лавку — туда, по крайней мере, не придется стучать.

Звякает колокольчик. Внутри светло и натоплено. За прилавком стоит дородный усатый хозяин в сахарных колпаке и фартуке. На полках — пироги, крендели, булки. Якобу кажется, будто запах ванили щекочет ему нос.

Булочник клонится вперед, налегает животом на прилавок, густые светлые усы топорщатся, раздвигаемые улыбкой:

— Ну? У нас гости? Да какие страшненькие!

— Угостите, не то быть беде! — выдыхает Якоб. Собственный голос едва не пугает его.

— Хо-хо-хо! — закатывается булочник, откидываясь. Руки, упертые в бока, делают его вовсе схожим с сахарницей. — Пожалуй, я выбираю угощение.

Он поворачивается к полкам, берет пышную сдобу, протягивает ее Якобу. Якоб неловко подставляет мешок. Булочник с сомнением глядит на торбу, выхватывает сбоку бумажный пакет, помещает булку в него и лишь после этого вкладывает в мешок добычу Якоба. Якоб торопливо прижимает кулаки с зажатой в них тканью к груди, но булочник рокочет:

— Погоди!

Еще один пакет наполняется конфетами, стукливо катящимися из полукруглого совка, и попадает к Якобу в мешок.

— Спасибо, — шепчет Якоб.

— Вот теперь — беги, — разрешает булочник.

Колокольчик звякает еще раз.

На улице ветер бросается навстречу — Якоб закрывает от него ладонью булку, обернутую материей — мягкую, теплую, почти живую. Перебежав через дорогу, Якоб наобум устремляется к новой двери и гремит молоточком, болтающимся на петле, по металлической нашлепке.

Дверь распахивается, проем заполнен добродушной толстухой, поправляющей прическу.

Якоб открывает рот, ветер выдувает у него из зубов:

— Угостите... не то быть беде...

— Ах, ты, маленькое чудовище! — умиляется толстуха, прикладывая пухлые пальцы к подбородкам, наползающим друг на дружку, словно стопка блинчиков. — Проходи же!

Она спиной вдвигается в жилье, давая дорогу Якобу. Якоб шагает через порог.

В комнате, куда он попадает, много желтого цвета. Желтеют обои, чашка и блюдце на столе блестят сусальными ободками, и на руках толстухи — украшения из дутого золота.

— Сейчас я соберу тебе гостинцев! — чмокает толстуха. Похоже, она сама лакомка: рядом с чайной парой стоят тарелка с печеньем, варенье в двух фужерных вазочках и полная конфетница.

Героически расставшись со сладким выкупом, толстуха выпускает Якоба на улицу.

Очередная дверь снабжена звонком. Якоб придавливает кнопку. Ему открывает лощеный господин с тонкими усиками, во фраке, в белом жилете, при галстуке. Откуда-то изнутри доносится музыка — играет фортепьяно.

— Угостите, не то быть беде.

— Кто там? — слышится приглушенный расстоянием женский голос.

— Пустяки, дорогая, это просто монстр! — небрежно откликается господин, повернувшись вполоборота в сторону холла. Черные фалды фрака блестят и кажутся жесткими, будто накрахмаленными.

Сунув пальцы в жилетный карман, господин извлекает монетку и подбрасывает ее так, чтобы Якоб смог поймать:

— Купи себе угощение по вкусу, мальчик.

Дверь захлопывается.

Якоб продолжает поход. Ветер подталкивает его: скорее, скорее, времени остается все меньше, празднество имеет свои сроки! Деревья хрустят ревматическими сучьями, листья мечутся в ногах веселой толпой, фонари раскачиваются, качаются и подвязанные кое-где выдолбленные головы-тыквы с горящими красно-рыжими глазами и пастями.

Якоб стучится во все двери подряд. Сухая старуха с ласковыми морщинками у глаз, прервав ненадолго свое вязание, подносит ему яблоко — ее черный кот недоверчиво следит за Якобом. Супружеская пара средних лет задаривает конфетами — жена отчего-то смахивает слезинку, муж дымит трубкой. Одинокая женщина в длинной юбке и высоких ботинках — на унылом носу очки в железной оправе, волосы собраны в кренделек на темени — достает из скрипичного футляра коробочку и наделяет Якоба слипшимися мятными пастилками.

Мешок Якоба полон.

— Всё, — вздыхает ветер. Желтые окна гаснут одно за другим. Якобу пора в обратный путь.

Он спешит назад той же дорогой. Перед лавкой, которую он посетил первой, сахарный булочник вешает ставни. Заметив Якоба, булочник приветливо машет рукой.

Якоб сворачивает в переулок, а булочник возвращается восвояси, запирает дверь на замок и щеколду, задумчиво смотрит на полку, где среди рядов сдобы виднеется единственная щербина — здесь лежала подаренная булка. Булочник дергает стальную заслонку — в открывшемся перед ним в стене печном устье гудит пламя. Вздохнув, булочник принимается бросать сдобу в огонь — языки вьются, облизывают подачки. Папье-маше чернеет, плавится раскрашенный воск, конфеты взрываются бенгальскими роями. Из устья пышет жар, лицо булочника лопается, словно передержанный пирожок, в разрыве зеленеет лоснящаяся кожа. Лапа нашаривает выключатель, свет в лавке гаснет. В отблесках пламени порывисто движущаяся фигура продолжает разбирать декорации — празднество заканчивается.

Спешащий Якоб не видит этого. Не видит он и того, как толстуха в желтой комнате избавляется от парика, подносит пухлые пальцы к макушке и начинает стягивать с себя обличье, будто кожуру с сардельки — показывается голая бледная голова с блеклыми глазками, еще сильнее раздутая; это напоминает освобождение гусеницы, невесть зачем вздумавшей покинуть кокон. На сырой физиономии — три бородавки; та, что на носу, шевелит волосками, отрывается от кожи — паучок с тельцем-гнойничком осторожно перебирается на оттопыренную губу и там замирает. Тухнет лампа.

В доме поблизости лощеный господин ложится на пол, топорща хитиновые фалды, трескуче ползет, огибая мебель. Фортепьяно, сбившись, повторяет в темноте раз за разом обрывок одной и той же музыкальной фразы.

Якоб торопится. Срывает на ходу чью-то тыкву — внутри еще теплится свечной огарок. Уличные фонари блекнут, растворяются во мраке.

Старуха оставляет вязание, втыкает спицу в кота. Скупыми шажками подходит к подвальной дверце, спускается по ступеням, исчезает. Вскоре снизу раздается чей-то короткий истошный вопль, захлебывается, обрывается.

Ее соседи, супружеская чета средних лет, сидят без света, забившись по разным углам дома. Не видя один другого, одновременно встают и начинают пробираться навстречу друг другу — в руке мужа полоска бритвы, у жены в кулаке — кочерга. Погасшая трубка валяется в углу.

Где-то неподалеку женщина с унылым носом ладит из тонкой скрипичной струны петлю.

Желтые окна гаснут, гаснут, гаснут. Когда Якоб добирается до окраины, городок черен, как сама ночь.

Скрипит дверь. Отбросив ненужную уже тыкву, Якоб со свечным огарком в одной руке и мешком в другой поднимается и тихонько входит в комнатушку. Садится, медлит, оттягивая удовольствие, но особо мешкать уже нельзя — Якоб развязывает мешок и начинает рассматривать свои сокровища. Пестрые фантики скребутся друг о дружку, как потревоженные насекомые; шоколад, карамель, леденцы, нуга завораживают, манят, соблазняют. Якоб знает, что может взять всего одну конфету. Долго выбирает, перекладывая, тасуя сласти. Наконец, он останавливается на большом шарике-леденце, в чьей матовой толще виднеются невесть как вплавленные туда звездочки. Якоб вылущивает шарик из прозрачной хрусткой обертки и осторожно отправляет его в рот.

С конфетой за щекой счастливый Якоб выходит из комнаты и спускается по лестнице. Ему пора ложиться. На последней ступеньке свечной огонек гаснет, захлебнувшись в расплавленном воске, но Якобу уже не нужен свет. В углу подвала Якоб забирается в свой пыльный ящик и привычно устраивается в тесноте старых досок. Он закрывает глаза. На губах его, не видимых здесь никому, кроме пауков, которые вскоре заплетут ему лицо рыхлым войлоком, лежит слабая улыбка — Якоб сможет подняться вновь лишь через год, в ноябрьский канун, но сладкая конфета, покоящаяся в маленьком сухом рту, будет напоминать ему все это время о последнем празднике.
♦ одобрила Инна
17 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

В Нью-Йорке, в полумраке просторной библиотеки особняка под номером 891, одиноко стоящего в стороне от Риверсайд-драйв, собралась компания из трёх человек. Двое из них — специальный агент Алоиз Ш.Л. Пендергаст и его подопечная, Констанция — расположились в креслах перед потрескивающим в камине огнём. Со скучающим видом агент листал каталог бордосских винных фьючерсов, а сидящая напротив Констанция с головой ушла в изучение трактата под названием «Трепанация черепа в Средневековье: инструментарий и методики».

Третий предпочёл остаться на ногах и раздраженно ходил взад-вперед. Выглядел этот небольшого роста человечек смешно и необычно: на нём был фрак, а на груди расположилась висящая на серебряных цепочках целая связка разнообразных непонятных амулетов и безделушек, начинавших звенеть и бряцать при каждом движении гостя. Шагая, он опирался на трость-дубинку с набалдашником, вырезанным в виде скалящегося черепа.

Всё это время пустой желудок человечка громко и недовольно бурчал. Звали гостя мсье Бертан — это был пожилой наставник Пендергаста, в детстве преподававший ему уроки естественной истории, зоологии и других необычных дисциплин. Находясь в Нью-Йорке, учитель навещал своего давнего протеже.

— Это возмутительно! — заявил он на всю библиотеку. — Безумие, сплошное безумие! Боже мой, в Новом Орлеане я бы уже давно поужинал. Глядите, уже почти полночь!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— А куда подевались все жители? — спросил изумлённый Егор.

Они сидели на крыше пятиэтажного здания, такого же заброшенного, как и остальные дома в районе. Егор Казотов и два его новых приятеля.

— Пропали без вести, — ответил Генка Поленов, не по годам крупный паренёк. Настолько крупный, что «Поленом» одноклассники называли его только за глаза. — Исчезли в один прекрасный день, бросив свои вещи.

— Не может быть, — Егор недоверчиво огляделся.

Внизу, нагретая летним солнцем, жужжащая насекомыми, лежала улица города-призрака. Полуразрушенные дома вывалили на тротуар свои внутренности, словно самураи, совершившие харакири. Упавшие стены открыли пустые ячейки квартир. Из трещин в асфальте росли молодые деревья, разросшиеся кусты подступали к тёмным подъездам. Повсюду высились груды мусора, и одинокий облезлый пёс бежал вдоль обочины, отмахиваясь хвостом от мух. Небо над руинами уже окрасилось в багрянец, стало таким же рыжим, как рукотворные горы вдали.

— Да кого ты слушаешь? — фыркнул Саня Ревякин, самый авторитетный из ребят. Он уже закончил седьмой класс, и Егору было лестно, что старший Ревякин позвал его с собой исследовать окраины города. — Никто никуда не исчезал. Это посёлок Южный, здесь раньше жили работники рудника и их семьи. Батя мой отсюда, рассказывал, здесь и садик был, и кинотеатр, и даже стадион для собственной футбольной команды.

Саня свесил ноги с крыши и смачно, по-взрослому, плюнул вниз.

— Под землёй залежи руды обнаружили, лет десять назад. Решили расширять карьер. Посёлок попал в санитарную зону. Шахтёров расселили по новостройкам, а Южный до сих пор не снесли.

— Ясно, — сказал Егор, и добавил, на всякий случай: — Я так сразу и подумал.

— Было бы чем думать, — осклабился Поленов, пиная покорёженную антенну. — А люди здесь правда исчезали. Только позже. И до сих пор исчезают.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
9 февраля 2016 г.
Глаша была блаженной. У таких людей возраст трудно определить. Нельзя сказать наверняка, сколько им лет — тридцать-сорок, а может уже и все шестьдесят. Время почти не отражается на их лицах, протекая сквозь них. Но мне, в мои восемь лет, она казалась глубокой старухой.

Закутанная в тряпье, Глаша постучалась к нам в дом в том, далеком уже, январе семьдесят третьего года. Я был дома один и не слишком понял, о чем она невнятно бормотала, разобрал лишь то, что пришла к моей бабушке. Гостья уселась на табуретку у двери и с любопытством рассматривала меня. Я тем временем, как радушный хозяин, поставил чайник на плитку, вытащил из буфета варенье, из холодильника — масло, криво-косо нарезал хлеб. Пригласил за стол. Она прошла, не раздеваясь, лишь сняв шапчонку и уличную обувь — старые, растоптанные бесформенные чуни. С ужасом заметил, что на грязных босых ногах не хватало пальцев, а те, что были, торчали розовыми култышками без ногтей.

Чайник засвистел, я поставил его на стол и налил чаю в большую кружку. Глаша взяла кусок хлеба, не торопясь, с наслаждением стала пить горячий чай, закусывая его хлебом. Когда кружка опустела, подозвала меня к себе и вынула из-за пазухи какую-то несвежую тряпицу. Развернув, достала из нее кусочек сахара с налипшим к нему сором — нитками, грязью, кусочками махорки, и протянула мне. Я вежливо отказался от такого угощения. Не обидевшись, так же аккуратно завернула его в тряпицу и убрала. Пересела к печке, что-то бубнила негромко про себя, приоткрыв печную дверцу, кутаясь в свои обноски. Мне стало скучно, и я ушел в другую комнату, стал листать какую-то книжку. Как она ушла, честно сказать, и не заметил. Видел я ее тогда в первый и в последний раз в жизни.

Вечером рассказал бабушке о странной гостье и получил крепкий сухой подзатыльник.

— За что? — возмутился я. — Принял гостью, сидел с ней за столом. А то, что ушла, так не моя же вина.

— За то, что не взял сахар, — ответила бабушка и, помолчав немного, рассказала мне историю Глаши.

Во время войны вся семья ее умерла от голода. Такое в наших краях бывало редко, в деревнях всегда были крепкие связи — последним с соседом поделятся. Но они жили на дальнем хуторе, куда зимой было трудно добраться. Когда весной приехали родичи, то нашли только пять могилок и Глашу. Она всех и похоронила. Как смогла хрупкая женщина выдолбить могилы в мерзлой земле, осталось загадкой. Вот тогда умом и тронулась. Ушла и всю оставшуюся жизнь не останавливалась нигде больше чем на одну ночь. Люди заметили — она не видит разницы между знакомыми и незнакомыми, родными и чужими.

Но вот что интересно, поговаривали, Глаша заходит только в те дома, где живут хорошие люди. Не постучится в богатый дом, где живет начальство, а все больше по скромным избам, но куда заходила — там обязательно после ее визита людям не то, чтобы счастье приваливало, но вот болезни и плохие вести с тех пор эту семью обходили стороной. Уж как зазывали в разные места, однако куда пойти и к кому зайти решала сама. Ходила в жутких обносках, пытались люди ее одеть, но она всегда отказывалась и если брала, то самые негодящие вещи.

Однажды встретил ее зимой на дороге начальник райпотребсоюза. Вспомнив наставления жены и тещи, привез к себе, несмотря на протесты. Глаша ни есть, ни пить в том доме не стала. Чуть ли не силой отобрали у нее хозяева старые вещи, надели приличное пальто, шапку и валенки. Она ушла тут же, не задерживаясь. Выйдя со двора, все сняла и, как была, босой пошла по снегу. Тогда и поморозила ноги.

Кусочки сахара, завернутые в платочек, носила с собой всегда. Вот только угощала ими крайне редко, брали сахар у нее всегда с благодарностью, вроде как благословение было. Делиться тем кусочком было нельзя, кому дали — тот и должен съесть.

Через два года бабушка со мной отправилась в дальнее село к родственникам. Сначала долго ехали на автобусе, а потом шли по дороге, пока нас не подхватила попутка. Приехали уже затемно. Попив чаю, стали укладываться спать. Бабушку устроили на кровати, а меня с каким-то мальчишкой уложили прямо на столе. Столы в деревнях были большие. На полу никто не спал, да и холодно было внизу.

Засыпая, слушал разговор бабушки со старушкой, двоюродной сестрой моего деда. Разговор зашел о Глаше, умерла она год назад. Замерзла прямо на обочине у дороги, по которой шла, присела отдохнуть, да так и не встала. Нашли на следующее утро. Лицо было спокойное, даже словно улыбалась.

Родственница сокрушалась, что юродивых больше нет и не будет. До Глаши был старик — Проня, его все боялись, ругался страшно, проклясть мог. Еще раньше — Лизавета-убогая, добрая душа. До нее — одноглазая Акулина. Сколько помнит — всегда были юродивые, а вот сейчас перевелись. Не к добру это. Так и заснул под старушечьи причитания.

Когда много лет спустя, летом 97 года я приехал домой, бабушка уже умирала. Последние дни мы постоянно дежурили в больнице. Рак легких. Как все женщины у нас, пережившие войну, она много курила — все больше «Беломор». Сигареты с фильтром воспринимала как баловство. Бабушка похудела страшно, хотя и раньше была сухощавой, но во что превратилась — пугало, кожа да кости. По-прежнему не могла без курева. Зажигала папиросу, делала затяжку и начинала задыхаться. Несмотря на протесты врачей, я курил у нее в палате папиросы, чтобы она могла вдохнуть хотя бы немного табачного дыма.

Сознание у бабушки туманилось, силы уходили, постепенно восприятие мира сужалось. Она перестала узнавать знакомых, потом родственников, остались только ее дети — моя мама и дядя. Даже нас, своих внуков, уже почти не узнавала. Зато стала жаловаться, что в палате много людей, они толпятся и не уходят, не дают спать. Кого-то она признавала, с кем-то говорила. Сердилась, что не приходит муж. Нет, она помнила, что он погиб сорок с лишним лет назад, но если к ней приходят давно умершие люди, то почему не приходит он?

В тот вечер 12 августа я был у нее в палате. Скоро должна была приехать мама, сменить меня. Вдруг бабушка попыталась привстать и почти внятно сказала: «Здравствуй, Глаша, как хорошо, что ты пришла, — в тот момент я даже не понял, с кем она здоровалась. — Проходи, присаживайся, прости, чая у меня нет». Потек разговор, бабушка вслушивалась в тишину, что-то отвечала еле слышно. Потом заснула впервые за несколько дней, не задремала беспокойно, а именно заснула. Дыхание было тяжелым, но спокойным. Ночью позвонила мама: «Бабушка ушла, так и не проснувшись». Тут же помчался в больницу. Там была обычная суета, как бывает в таких случаях. Собравшись уже уходить из палаты, обратил внимание — на прикроватной тумбочке лежала серая тряпица. Развернул ее. И увидел пожелтевший от времени кусочек сахара…
♦ одобрила Инна
Автор: Favn89

Хочу поделиться с вами несколькими странными и, возможно, пугающими историями из своей жизни. Сразу скажу, что не претендую на высокий рейтинг, хорошие отзывы и так далее, да и множество историй здесь написаны куда более художественным и увлекательным языком. Но всё же добавлю и свой скромный вклад, тем более, что все эти события не являются плодом моего воображения.

У всех, наверняка, в детстве был воображаемый друг или же, наоборот, воображаемый враг — как правило, некая чудовищная сущность. С воображаемыми друзьями у меня как-то не сложилось, а вот свое личное чудовище было. Причем называл я его таким смешным, как кажется сейчас, словом — Страшна (с ударением на последний слог, возможно, сказываются татарские корни). Вида оно определенного не имело, скорее, олицетворяло некие абстрактные страхи. Но я фантазировал, в образе кого или чего оно могло бы передо мной появиться, причем образы всегда были разные — так, например, сидя на заднем сидении только что купленной отцом Тойоты, я отчетливо представлял, как оно идет за нашей машиной в виде огромного великана, состоящего из клубящегося черного тумана, на котором видны только лишь два красных маленьких глаза. Оставаясь дома один, я представлял себе (несмотря на солнечный день), что оно сейчас выйдет из-за угла коридора. Помню только два образа, в котором оно должно было выйти из-за этого самого угла — либо как большая змея, с недоделанной мордой, и вообще сама по себе будто из теста, вот она выползает и ползет вдоль стены, аккурат по плинтусу, не сдвигаясь ни на миллиметр, а второй раз оно выходило в виде просто какого-то незнакомого старика в обычной клетчатой рубашке. Я прекрасно осознаю, что это было лишь не в меру разыгравшееся воображение, но страшно мне от этих образов становилось просто до дрожи, до нервного припадка. А вот от случаев, о которых я расскажу ниже, страшно не было совсем, хотя должно было быть.

Первый случай произошел, когда мне было лет 5, мы тогда еще в общаге жили. Родители ушли по делам, а я в кровати лежал. Проснулся, но вставать не хотелось, а пасмурная погода за окном и равномерно серое небо только способствовали расслабленному состоянию. Я много слышал о случаях галлюцинаций, которые проявляются после пробуждения, но немаловажным в этой истории было то, что я к тому моменту уже проснулся окончательно и лежал не менее 20 минут, полностью осознавая себя и свое тело. В какой-то момент совершенно беззвучно по ту сторону окна свесились две длинные черные руки, похожие на обезьяньи, но, как мне кажется, у приматов таких длинных рук не бывает. Едва покачиваясь и подрагивая пальцами, повисели, а затем поднялись обратно. Страшно не было, попыток осмысления увиденного не было тоже. Не знаю почему.

Второй случай был, когда мы уже жили в квартире бабушки. Сейчас ей купили другую квартиру и отселили, но тогда она жила с нами. Мне лет 6-7. Я проснулся ночью от переполоха в доме — в комнатах включен свет, все взволнованные ходят по квартире, что-то высматривают. Из разговоров (да и из утреннего обсуждения на следующий день) понимаю, что в квартире всю ночь слышались тяжелые шаги. Я лежал, слушая разговоры взрослых, полностью уже пришел в себя, и сна не было, но и эмоций не было никаких. Внезапно я понял, что в комнате есть что-то лишнее. Приглядевшись, я увидел на подоконнике предмет, похожий на голову неправильной формы (примерно как у истуканов на острове Пасхи, но очень приблизительно), я смотрел на этот предмет, а потом он исчез. Рассказал матери, но уже не помню, придала ли она этому значение. Эмоций никаких это не вызвало.

Случай третий. Мне лет 12-13, сижу дома один, за окном — дождливый день, я играю в приставку, сидя в зале. Рядом с залом — двустворчатая дверь в прихожую, за дверью этой — темнота. Внезапно раздается звук, похожий на равномерное рычание, причем не животного и не человеческого происхождения. Он как-то внезапно начался, я не могу вспомнить переходный момент — тот самый, когда его не было, а затем он внезапно появился. Здесь мне на короткий промежуток времени стало не по себе, но я непонятно откуда знал, что нужно делать — я знал, что нужно просто сидеть и не вставать, я был абсолютно уверен в том, что поступить нужно именно так, а не иначе. Так я и сидел минут 10-15, после чего звук прекратился. Осмыслить событие не пытался.

Четвертый случай. Мне 20 с чем-то, пришел довольно поздно вечером домой, уже после наступления темноты, родителей дома еще не было. Дико проголодался за день, пошел на кухню есть, ел прямо из кастрюли, не включая свет (это к тому, что подходя к дому, родители бы увидели свет в кухне и знали бы, что я дома). Слышу — открывается входная дверь, заходят мама с отцом, я иду к прихожей (той самой, из третьей истории) их встречать и, пока я пересекаю зал, слышу внезапное прекращение родительских разговоров и мамин шепот: «Опять эти шаги». Когда я показался в полоске света, родители вздрогнули, у мамы вид был очень напуганный. Меня это неслабо озадачило, и я попросил объяснений, на что мне рассказали историю, как неделю назад они, так же придя домой, услышали точно такие же (мои! именно мои!) шаги из кухни, но когда источник шагов поравнялся с полоской света из прихожей, всё внезапно смолкло и родители поняли, что они в совершенно пустой квартире. Когда мне это рассказали, я испытал флэшбек к истории номер 2.

Пятый и последний случай. Мне 25. Проснулся я среди ночи, вырвавшись из невероятно страшного и тяжелого сна (рассказывать не буду, потому что до сих пор тяжело вспоминать), услышал звон колокольчика из кухни (на холодильнике висит колокольчик, при открывании дверцы он начинает звенеть). Полежал немного, звон не смолкал, и я отправился посмотреть, в чем дело. Только я прошел в кухню, всё затихло, естественно, кроме меня, там никого не было. Проверив окна и убедившись, что они закрыты и сквозняка нет, я отправился спать. Только я лег, как снова начался звон колокольчика, я снова пошел проверять... В общем, так было еще несколько раз, пока я понял безрезультатность этих хождений и решил просто лежать до утра. Спустя час звуки прекратились.

Пара строчек для размышлений — район, где я живу и где происходили означенные события, считается «кладбищенским»: у нас есть большое заброшенное кладбище (называется Центральное, Старое либо Моргородское), помимо него, при Российской империи в районе автобусной остановки находилось Инородческое кладбище — там хоронили людей из китайской, корейской и японской диаспор, там же стоял импровизированный крематорий, а при Сталине на территории района располагался пересыльный лагерь, где от болезней и истощения погибло немало людей (в том числе известный поэт Осип Мандельштам), а на территории девятиэтажки, где я живу, при строительстве гаражного кооператива в 1970-е годы регулярно человеческие зубы и кости находили.

Остальные истории в моей жизни были связаны с людьми, не с мистикой, и вспоминать их, наверное, не совсем в формате данного сайта, хотя вспомнить можно немало жуткого — и разбросанные части тела на месте крупной автокатастрофы в районе Вторая речка, и труп без лица, найденный в старых военных тоннелях (как объяснили нам — тогда еще 14-летним, — вызванные сотрудники милиции: кто-то прострелил ему голову из Сайги или чего-то подобного), и прокаженных, просящих милостыню возле храма на юге Вьетнама.

Но один случай, связанный с человеком, все же вспомню — недалеко от маминого места работы был магазин, в который я частенько ходил на предмет купить какой-нибудь сникерс или что-то подобное. И в один день ко мне на входе подошел какой-то отталкивающей внешности зачуханный мужик с совершенно безумным, неадекватным лицом и, глядя куда-то сквозь меня, начал уговаривать меня пойти с ним. Причем уговаривал он тоже не последовательно, я сомневаюсь, что кто-то бы на такие уговоры поддался: «Малой, хочешь, я тебя домой отведу? Или хочешь, на берег моря пойдем?» Я не растерялся, подошел к охраннику магазина и сказал, что вон тот мужик что-то от меня хочет. Охранник — молодой парень лет 20, — пошел смотреть в ту сторону, куда я указал, но мужик уже убегал, понял, что я взрослых на помощь позвал. И вот, в отличие от вышеперечисленной мистики, тут меня от страха начала бить дрожь, когда я начал вспоминать истории о подобных уродах и чем эти истории обычно заканчивались. Надеюсь, к нему в руки никто из детей не попался.

P.S. Не знаю, к чему относить последнюю историю — к мистике или к людям, но этим летом нашли мы на сопке Холодильник примечательнейшую находку. Там стоит форт Муравьева-Амурского — система еще с царских времен оставшихся укреплений, и в одном из убежищ для выкатных орудий обнаружили мы самодельный алтарь, со свечками, весь воском залитый, а вокруг по всему помещению куча лепестков роз разбросана. Так много лепестков, что вызывает сомнения в том, что это подростки развлекались, у которых на такое количество цветов попросту сэкономленных на школьных обедах денег не хватило бы.

P.P.S. Вот и всё. Хотелось бы окончить словами «возможно, в будущем расскажу что-нибудь еще», но надеюсь, что опыт столкновения с подобными вещами остался исключительно в прошлом. Выводы и предположения предоставляю делать читателям.
♦ одобрила Инна
4 февраля 2016 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: София

В детстве я, стыдно вспомнить, была очень капризной и вредной девчонкой: чуть что не так — и в истерику. Натуральную такую истерику, со слезами в три ручья, диким ором, падениями на пол и разбиванием всего, что бьётся. А главное, по мне так и не сказать было — очаровательная такая малышка, вся в кучеряшках, кружавчиках, бантиках. Дед ремнём погрозит — и сразу же растает, мол, ну как такого ангелочка бить. А ангелочек, как что не понравится — опять за старое.

И вот однажды осенью вышла такая история. Мы с мамой стояли на остановке, совсем рядом с магазином игрушек. Помимо нас, на остановке стояло ещё человек пять — много народу, в общем. Но меня это не смутило: тогда я как раз сломала одну из старых кукол и принялась верещать, мол, купи новую, всё равно магазин рядом. Мама, естественно, никуда не пошла, просто шикала на меня то и дело: «Замолчи, замолчи», а люди косились, но молчали. Неловко делать замечания чужим детям и всё такое.

А потом к нам подошла та женщина. На цыганку похожа — волосы длинные, чёрные, вьющиеся, сама смуглая, на руке широкий браслет, серьги крупные, ещё и в платке поверх куртки. Улыбается, и золотой зуб изо рта торчит.

— Ай, какая хорошая маленькая девочка, такая красавица, вся в маму! — она ещё говорила так странно — слова тянула, как будто напевала. — А у меня для хорошей девочки подарок есть.

И достаёт из-под платка куколку — крохотную совсем, с её ладонь где-то. Главное, и куколка сама странная — они обычно беленькие все, улыбаются, а эта черноволосая, лицо хмурое и платок поверх платьица повязан такой же, как у самой женщины. Я сразу плакать перестала, хвать куклу — и давай разглядывать. Мама вздохнула, за кошельком полезла, да только цыганка её остановила:

— Не надо денег, красавица! Дарю, уж больно дочка у тебя хорошая!

Мама ещё несколько раз попыталась хоть сколько-то заплатить женщине — как же, от незнакомой женщины за просто так что-то взять, а цыганка отмахивалась всё, не надо, мол, ничего. А потом развернулась — и пошла от остановки, да так быстро, почти сразу из виду пропала. А кукла осталась.

Так с тех пор, как кукла у нас дома появилась, начала всякая чертовщина твориться. То плита сама собой включится — хорошо хоть у нас не газ был, то лампочки, едва их вкрутишь, взрываются, то ещё какая ерунда. И главное — каждый раз в той комнате, где что-то происходило, находили хмурую черноволосую куклу. Меня ругали — нечего игрушки разбрасывать. А я, уж на что маленькая была, говорила — не приносила я её туда. Да только кто же капризуле поверит? Я эту куклу постоянно с собой таскала, вот и думали родители — случайно роняю, а потом и вспомнить не могу, что тут оставила.

Ещё у меня, одна за другой, начали ломаться все остальные куклы. То голову им отломают, то руки-ноги отдельно сложат. Мама сначала злилась, даже пару раз меня отшлёпала — думала, я сама их ломаю, чтобы мне новые игрушки покупали. Так и получилось, что осталась у меня в итоге только одна кукла — та самая, цыганкой подаренная.

Как-то раз я проснулась среди ночи и увидела вдруг ту женщину с остановки. Она стояла в углу комнаты, у тумбочки с моими игрушками, и потрошила ножом плюшевую игрушку. А наружу как будто не вата вываливалась, а кровь текла, и руки у цыганки были все красные. Я хотела закричать, но она приложила палец к губам — и у меня совсем голос пропал. Потом она пропала, а ко мне сразу речь вернулась — я и принялась маму звать. Мама прибежала, а игрушка разрезанная на полу валяется, и куски поролона возле тумбочки. Тогда меня первый раз ругать не стали, тем более что я от страха и говорить связно не могла, только плакала и повторяла «Она тут была, она тут была»…

Я тогда здорово на куклу разозлилась — пока её мне не подарили, так и проблем никаких не было. Швырнула её об стену, так, что у неё кусочек руки откололся. Маленький такой пластиковый пальчик. Смотрю, а у неё выражение лица изменилось, брови ещё сильнее нахмурены и рот оскален, так, что зубы видны. А тут с кухни папа закричал: он как раз мясо для отбивных рубил. Я на кухню бегу, а там, на доске, рядом с мясом, что-то маленькое, в крови, и папа кричит, за руку держится. Потом врачи приехали, его в больницу увезли. Сказали, он тесаком, которым мясо рубил, себе по руке случайно ударил — и мизинец себе отсёк, хорошо, потом пришили.

Тут я поняла — нельзя куклу обижать, нужно её сразу убить, чтобы сделать ничего не успела. Вы вот смеётесь, а я тогда её уже как живое существо воспринимала, как ту цыганку — живое и очень-очень злое. Но при этом и страшно было — вдруг я её убью, а потом кто-нибудь тоже умрёт? Спать почти совсем перестала, ревела всё время. Думала — может, просто кому-нибудь передарить, да и забыть, пусть сам разбирается? Только подумала — и ночью мне опять та цыганка привиделась, пальцем погрозила, мол, не думай даже оставлять где или дарить, тебе же хуже будет.

На следующий день мы с мамой и бабушкой сидели в гостиной. Бабушка вышивала, а мама телевизор смотрела. А у меня кукла на коленях — я уже боялась её оставлять, вдруг кто случайно сломает, а потом плохо будет. И тут бабушка вскрикнула — случайно иголкой укололась, да сильно, так, что кровь выступила. Смотрю на куклу — а она улыбается, довольная такая! Тут я как разозлилась, как закричала:

— Меня мучай! А кроме — никого не трогай! — и вышвырнула её в открытое окно. Можете не верить, но я крик услышала — пронзительный, как будто человека, а не игрушку, с десятого этажа вышвырнула. Меня ругали, а я только плакала — и облегчение было, и страх, куда деваться.

Куклу потом во дворе не нашли, даже следов, и цыганка больше не появлялась. Такие вот дела. А я до сих пор, если цыганку какую или черноволосую куклу увижу, вздрагиваю.
♦ одобрила Инна
Автор: kangrysmen

Представляю вниманию читателей следующий случай из жизни моего дедушки, записанный под номером 2 в толстой и несколько потрепанной тетради. Записаны они в хаотичном порядке. Выстраивать по хронологии или систематизировать по другим критериям не хочется: за несколько лет их существования в виде рукописных текстов последовательность расположения прочно устоялась, и приводить истории здесь в ином порядке — это как... Затрудняюсь объяснить, — привычка, с позволения сказать. Итак, перехожу к повествованию.

* * *

Родни у нас было много, отец с матерью всегда всех радушно принимали, пусть даже иные и были, что называется, «седьмая вода на киселе». Потому на праздники и разные торжества собиралась в доме целая ватага из малознакомых мне людей, которые пили и ели во славу добрых хозяев. В подпитии они были не прочь излить чувства, поговорить по душам, дать мудрый совет или наставление. И уж очень обижались, когда ты не проявлял к ним должных родственных чувств... По-настоящему, до определенного момента, я был привязан лишь к самым близким, среди которых были мои дядя и тетя по отцовской линии. Жили они не близко, приезжали редко, мы к ним не ездили, потому что хозяйство оставить не на кого. Люди они были тихие и спокойные, вежливые. Сын их старше меня лет на пять, Егор, тоже мне нравился: спокойный, даже тихий, больше любил один посидеть, книгу почитать, чем со всеми.

Не знаю, почему так происходит, но именно с хорошими людьми чаще и случаются беды. Отец с матерью подумали, поговорили между собой, и решили меня отправить в гости к ним, чуть ли не на все каникулы. Меня спросить не посчитали нужным, ну да что уж тут, как можно было обижаться на родителей, тем более, что я и сам не был против. Сделали все быстро, на следующий день родители провожали меня на поезд. От отца — строгие инструкции, как вести себя в поезде и в чужом доме, от матери — обстоятельные указания, что и в какой очередности мне стоит из продуктов съесть, чтобы не испортилось в дороге. И еще:

— Смотри, дядю с тетей не утомляй, не балуйся. Чтобы не краснела за тебя, понял? Им и так сейчас тяжело, Егорки же не стало... Подумали с отцом, что с тобой веселее будет, отвлечься им нужно. И про то, как умер сын, не спрашивай ничего, если сами рассказать не захотят.

Новость эта, конечно, меня потрясла. Я хоть и знал уже в общих чертах, что есть смерть, но так близко с ней еще не сталкивался. Одно дело, когда в пасмурный день ты замечаешь траурную процессию и катафалк, понимая, что хоронят человека (два слова эти образуют страшное словосочетание, если вдуматься); другое, когда приходит осознание того, что хоронят человека, которого знал ты, говорил с ним, смеялся вместе с ним, прикасался к нему. И теперь его нет, в один момент просто не стало, будто никогда и не было вовсе. Ну да теперь не об этом.

На рассвете я сошел на небольшом сельском полустанке, где меня встретил дядя. Поздоровавшись по-мужски, без лишних сантиментов, мы сели в его грузовик и поехали по проселочной дороге. Дядя Вова, его так звали, внешне никак не показывал, что у них траур. На вид он был в обычном расположении духа; таким, каким я привык его видеть. Под тарахтение мотора он задавал вопросы, все больше о том, что нового в семье, в деревне, и прочее в таком духе. Причину моего приезда мы не затрагивали, делая вид, что ничего и не случилось вовсе. Оставшийся отрезок пути проехали молча, каждый в своих мыслях. Думаю, нужно было занять его разговором, отвлечь, но мне это не удалось, — даже на встречные вопросы дядя Вова отвечал неохотно.

Устроившись на сидении поудобнее, я через мутное стекло грузовика разглядывал местные пейзажи. Ничего интересного и необычного мне увидеть не удавалось, и скоро я задремал. Когда же проснулся, мы стояли посреди дороги. Дядя сидел за рулем и смотрел через открытое окно куда-то вдаль. В направлении его взгляда мне удалось увидеть только небольшое озеро, островками заросшее камышом и высокими тростниками; над водой еще клубился утренний туман, а роса на траве серебрилась в лучах восходящего солнца.

— Что там? — поинтересовался я.

Дядя вздрогнул от неожиданности, завел машину и ответил:

— Да показалось, что косулю увидел. Не бывает их тут, вот и остановился проверить.

Звук работы двигателя грузовой машины невозможно не услышать, и тетя уже стояла у калитки, едва мотор был заглушен. Она была одета в простое деревенское платье летних цветов и белую косынку. Конечно, я сразу очутился в ее объятиях. Прошлый раз они приезжали к нам около года назад, вместе с Егором. Не обошлось без восклицаний и удивлений, как же я вырос и возмужал. Может быть, так и было.

Когда вошли в дом, тетя Надя сразу засуетилась, сказала, что ей нужно закончить мытье полов. Действительно, по полу, то тут, то там, была разлита вода, только мутно-зеленоватая какая-то, грязная, где-то целыми лужами. Также внимание привлекли занавешенные простынями зеркала. Что это означает, я узнал позже. Чтобы не мешать мыть полы, мы с дядей вышли во двор.

Солнце поднималось выше и приятно грело лицо; поднялся легкий ветерок. Дядя Вова устроил мне целую экскурсию по огороду, роль музейных экспонатов выполняли грядки с растениями и овощами, он, с видом бывалого экскурсовода-агронома, рассказывал мне о полезных свойствах того или иного «экспоната», о культуре его выращивания, о том, что у каждого из них свой характер. Я, в свою очередь, внимал его рассказам с видом рвущегося к знаниям студента-ботаника. Но было действительно интересно, в какой-то степени.

Двое суток в пути не прошли даром, для восстановления сил требовалось хорошенько отдохнуть. Первым, что я увидел, проснувшись около двенадцати часов дня, стала фотография Егора на тумбе, заключенная в рамку. От беззаботного выражения ясных голубых глаз стало не по себе. Резким движением я поднялся с кровати и покинул комнату. Оказалось, я остался один. Когда осматривал дом на предмет интересных вещей или чего-то, способного помочь скоротать время одиночества, то и дело натыкался на фотографии Егора.

Дядя с тетей пришли под вечер, точнее, приехали, об их появлении возвестил шум грузовика. Они ездили по делам в районный центр, привезли продукты, какие-то таблетки. Похлопотав на кухне, тетя Надя накрыла на стол. Сели мы на летней кухне, когда солнце начало медленно опускаться за горизонт. Комары целыми полчищами пищали над нами, предпочитая лакомиться исключительно моей кровью, абсолютно игнорируя хозяев дома. Данный факт заставлял меня по-детски возмущаться такой несправедливой избирательности, что, кажется, веселило и дядю, и тетю. Скоро управившись с легким ужином, мы молча сидели и наблюдали, как остатки солнечного света растекаются по темнеющему небу, приобретая кроваво-красные оттенки. Или только я был увлечен этим процессом, а они думали о своих, далеких от меланхоличного созерцания, материях. Пожалуй, так и было. Внезапно тетя заговорила, не меняя направление взгляда, сухо и монотонно:

— Ты чай-то допей, из-за стола не вставай, пока чашка пустой не будет...

Сидели мы к близко к забору, где тропинка была уличная. Послышался близкий звук шагов, несколько человек шли. Неожиданно для меня тетя заверещала:

— Егорки-то нет нашего больше... Вот так вот раз, и нету... Как жить дальше, не знаю. Береги родителей, не огорчай, в...

Договорить она не успела, ком мгновенно подступил к горлу, из глаз брызнули слезы. Рыдание, больше похожее на вой, прекратил дядя Вова, — он быстро увел содрогающуюся супругу, попутно попросив прощения и пожелав мне спокойной ночи.

Мне и самому хотелось плакать, от увиденной истерики меня буквально трясло. Неудивительно, с детства был впечатлителен. Побродив по двору, я сумел успокоиться. И все же волновала мысль о том, что произошло, по какой причине погиб Егор. От внезапной болезни, либо же несчастный случай? Странно как-то это все, думал я. Скоро на улице похолодало, да и спать пора было, пошел в дом. Постелил себе постель, выключил свет. Довольно скоро я заснул, удобно устроившись в мягкой и прохладной постели.

Мне снилась вода, темная, даже черная, много воды. Она была абсолютно неподвижна, спокойна. Ни малейшей ряби не было на ее поверхности, ветер будто бы обходил воду стороной. Изредка гигантские облака, напоминавшие формой уродливых великанов, освобождали ночное небо, и на какое-то время на озеро сходил лунный свет, еще более усиливая страшную красоту этого места. Я находился здесь как невольный наблюдатель, откуда-то сверху, со стороны. Вдруг мне удалось различить два силуэта на воде, это люди, они плавали вдвоем. Кажется, это были молодые парень и девушка. Им явно было весело, они барахтались, дурачились. Парень обнимал девушку, она в шутку пыталась вырваться. Брызги разлетались на несколько метров от них, холодные капли касались моего лица. Все сильнее и сильнее, мое лицо стало полностью мокрым, вода стекала вниз по телу, ледяная вода обжигала холодом теплую кожу. Чувство тревоги нарастало, надо было проснуться, — тщетно. Затем я почувствовал прикосновение ледяных рук в перчатках, они будто обвили мою шею, все крепче сжимаясь кольцом. Усилием воли мне удалось вырваться из этого дурного сна, на выдохе я подскочил на кровати. Жадно глотал воздух, сердце бешено билось, отдавая пульсацией в висках. Ужасный сон.

Волосы были мокрыми насквозь, постель тоже. Едва я коснулся босой ногой пола, как почувствовал, что наступил в лужу из воды. Почему тут столько воды? Включив комнатную лампу, я отправился на поиски половой тряпки. Быстро собрав воду с полов, я поменял постель, вытерся полотенцем. Пытаясь найти рациональное объяснение феномену, исследовал каждую щель на потолке, каждое отверстие, — откуда-то эта вода натекла! Очевидно, прорвало трубу или что-то еще. На улице и намека на дождь не было. И вода сама была смешана с какой-то грязью, напоминающей то ли тину, то ли содержимое забившейся водопроводной трубы. Странно, нужно рассказать дяде, если он не спит. Как вовремя послышались чьи-то шаркающие шаги! Я вышел из своей комнаты, пошел навстречу шуму и действительно, это оказался дядя Вова. Он стоял у открытого кухонного шкафчика и что-то жадно пил из граненого стакана.

— Чего не спишь? И почему такой мокрый? — опередил меня дядя, застыв со стаканом в руке.

— Да сон приснился дурной. И, кажется, где-то трубу прорвало, у меня в комнате почти потоп был, сейчас вроде вытер, больше не течет, — отвечаю.

— Ну, может быть, кто его знает. Воду перекрою, а утром разберемся. Ложись спать, — скомандовал он, остервенело выплеснув в себя оставшееся содержимое стакана и зашагав прочь.

Нечасто мне приходилось видеть дядю в таком состоянии: всегда крайне вежливый и обходительный, сейчас он произвел эффект прямо противоположный. Следуя его примеру, я вернулся в постель.

Едва голова моя коснулась подушки, я заснул. С первых мгновений осознал, что вернулся на то же место, откуда удалось вырваться. Все та же ночь на озере, движущиеся по небу облака с необычайной скоростью, время от времени доносящийся до воды лунный свет, тишина, нарушаемая шумом с озера, в котором по-прежнему находятся те двое. Постепенно остальные декорации отошли на задний план, я мог все отчетливее рассмотреть молодую пару. Внезапно ощутил холод во всем теле, будто бы и я вошел в воду. Визги девушки, шум от их возни становились все объемней, я снова ощущал капли озерной воды на коже. Уже мог разглядеть лица. Меня начало трясти от холода и испуга, ведь парень — это не кто иной, как Егор. Здесь он улыбается, видны ряды белых ровных зубов. Но что они делали, нет, это была не игра! Егор топил девушку, оскалившись как помешанный, хватал ее голову, окунал в воду, держал все дольше и дольше. Все это под истерическое гоготанье Егора. Бедняжка пыталась вырваться, но он явно был сильнее. В один миг я оказался между ними, лицом к лицу с этой девушкой. Бледные черты красивого, утонченного лица изуродовал ужас, она жадно ловила воздух маленьким округлым ртом. Как ни старался я усилием воли покинуть этот сон, ничего не получалось. Тут исчез Егор, исчезло все, затихли звуки, сменившись нарастающим гудением, от которого закладывало уши. Такое слышится, когда окунаешься в воду с головой, задерживая дыхание. Время будто замедлило свой темп, каждое движение казалось растянутым на минуты. Видел я только ту девушку, ничего более, она стояла напротив меня в воде. С точностью до малейшей морщинки я наблюдал изменения в ее лице. Бледная тональность белого от ужаса лица постепенно сменилась на серый оттенок, по лицу пошли розовато-фиолетовые трупные пятна, кожа сморщилась, стала похожа на гусиную, глаза выкатились из орбит, стали зеленоватыми, с застывшим в них диким ужасом погибающей жизни... Я видел перед собой утопленницу, она медленно протягивала ко мне сморщенные ладони, кожа на которых распухла и была похожа на перчатки...

Каким-то чудом мне снова удалось вырваться из цепей этого ужаса, однако то, что я увидел, проснувшись, было не менее пугающим...

— Что вы делаете?! — вскрикнул я.

В комнате горело несколько свечей, тетя стояла у кровати и исступленно что-то бормотала себе под нос.

Дядя сидел на кровати, раскачиваясь вперед-назад, как маятник. Увидев меня, он еще больше оживился. Лихорадочно потер руки и произнес:

— А, проснулся. Наконец-то! Уже познакомились? Как тебе, нравится? Ха-ха-ха, она красавица, верно? Мы ей тебя, а Егорку она нам вернет! Она приходила, каждую ночь приходит! Ведь кровь-то одна в вас течет. Уж больно засиделся там с ней, домой пора!

Совершенно растерявшись, я переводил взгляд то на одного, то на другого, пытаясь уловить сдерживаемый смешок, они же шутят! Но с каждой секундой вера в неудачную и странную шутку все слабела. Никогда прежде не видел и не представлял, что люди могут быть такими, тем более те, кого ты, как казалось, знал. Чувства и ощущения мои были несколько странными, я не мог сфокусироваться на каком-либо осязаемом предмете, голова была полна абстрактными образами, все гудело. С каждым их словом я все более утрачивал связь с реальностью, комната закружилась, словно в калейдоскопе. Последнее, что я помню, это грубые незнакомые голоса, шум, возню. Дальше — полоса онемения и отсутствия внятного восприятия и себя, и всего, что есть вокруг.

* * *

Очнулся я на больничной койке в местном стационаре. Оказалось, что мне подсыпали некое вещество в чай, воздействующее на нервную систему, парализующее волю и одновременно усиливающее эмоциональную восприимчивость. Может быть, не совсем верно описал его действие, но врачи говорили что-то в этом духе. Скорее всего, мне рассказывали дядя с тетей что-то, пока я спал, что под действием вещества мой мозг превратил в мучивший меня кошмар.

Спасли меня по чистой случайности, увидел кто-то из местных, как те двое волокли меня, лишенного чувств, к озеру. Что касается того, что же произошло с Егором. Как мне рассказали, он был не совсем здоровым человеком, с детства любил над животными издеваться, вел себя странно, на человека ни с того ни с сего мог напасть, бормоча при этом какую-то чушь. Хоть и не всегда это было заметно, но периодами проявлялось. Последнее время особенно часто. А я в нем этого и не замечал даже. Но и видел-то я его несколько раз в жизни. Так вот, купались молодые девушки ночью в озере, забава у них, что ли, такая. Подруги уже на берегу сидели, а одна из них задержалась. Егор тоже по ночам бродить любил, подплыл к ней незаметно, черт его знает, может луна на него так подействовала или еще что. Подруги видели, как он топил ее, но помочь то ли не успели, то ли побоялись. А девушка эта сопротивлялась отчаянно, да с собой его на дно и утащила.

Жизнь с нездоровым, но столь любимым сыном явно не могла пойти на пользу психическому здоровью обоих родителей. А эта трагедия, гибель сына, гибель девушки по его вине — это стало последней каплей, после которой они лишились рассудка. И решили в своем безумии, что получится сына вернуть, меня на него обменяв. Жаль, конечно, их.

Вот только одного не могу понять, когда я впервые вошел в дом, потом когда просыпался, откуда появлялась эта мутная, перемешанная с тиной озерная вода?
♦ одобрила Инна
Я назвал ее, кажется, Олесей Свиридовой. Каждый раз, придумывая имя для человека, совершившего что-то мерзкое, испытываю какой-то иррациональный стыд перед людьми, носящими это имя. Вдруг им будет неприятно, что детоубийцу зовут так же? И рад бы брать что-то редкое, но редактор не пропустит — «Мы не желтая газета!» — его гордость этим фактом можно оценить в полной мере, только если знать, с какой похабщины он начинал свою редакторскую карьеру. Впрочем, я и сам понимаю, что статью о Фекле Тритатуевой всерьез не воспримут. Какая, казалось бы, разница, если после имени стоит «(имя изменено)»? Но поди ж ты. Приходится игнорировать свой мелкий заскок, мысленно извиняясь перед всеми Олесями.

Итак, шесть лет назад Олеся Свиридова (имя изменено) убила своего полуторагодовалого сына. Бросила его в бетонный колодец заброшенной стройки на окраине города, за полулегальным рынком, из десяти продавцов на котором один понимал по-русски. Рынок был последней остановкой 43 маршрута. Олеся плакала всю дорогу и прижимала сына к груди, укачивала его — это хорошо запомнила кондукторша, в силу глубины своих впечатлений от недавнего развода наделившая в своем воображении несчастную пассажирку мужем-козлом и свекровью-сукой. На конечной Олесю дважды просили покинуть автобус, она же только кусала губы и смотрела в окно. Водитель закрыл двери, желая напугать упрямую пассажирку заточением в раскаленном автобусе, открыл снова и пошел в салон — наводить порядок собственноручно, но был остановлен кондукторшей.

Та, по ее словам, решила проявить заботу о «брошенной женщине» и напоить ее чаем (7 рублей, в пластиковом стаканчике, 2 рубля — сахар, рубль — лимон). Когда уже несла стаканчик к автобусу (нелегкое дело, особенно если щедрая туркменка, разливающая в ларьке чай, налила до краев), увидела, что пассажирка с ребенком на руках спускается по ступенькам. Не отвечая на оклики, Олеся убрела в сторону пустыря, оставив кондукторшу с обжигающим стаканчиком и неудовлетворенным чувством милосердия, что вдвойне обидно. Неудивительно, что та смогла рассказать мне все это в таких мелких деталях.

Главное: Олеся плакала и не спешила к своей цели.

Однако пересекла пустырь и вышла к заброшенной стройке, не плутая, словно знала дорогу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
10 января 2016 г.
Первоисточник: scpfoundation.ru

Первый раз я не очень-то помню, мне про него родители рассказали. Сколько мне тогда было… пять лет? Да, наверное, пять или шесть. Папу одного из своих друзей увидел. Я тогда с воплями сбежал, кричал учителю, что на детской площадке чудовище. Меня отругали за то, что я грублю взрослым. А он на следующей неделе утонул. Свалился с лодки, когда рыбачил.

Нет, понял я, что к чему, лет так в одиннадцать. Бабушка моя тогда в больнице лежала.

Нет, не она. Её рак перешёл в ремиссию. Почти все другие пациенты. У большинства не было глаз. Это я, как правило, замечаю первым делом. А она умерла где-то в течение года.

Ты, блин, даже не представляешь. Все вокруг неё так толпились. Мать постоянно меня толкала, чтобы я с ней поговорил, за руку взял. А я только и видел, как с неё кожа по частям отпадает. Вот это больше всего вымораживало, понимаешь? Целую неделю каждый день меня возили в больницу, и каждый день я видел, как с неё всё что-то отпадает и отпадает. А все ходили, будто так и надо. Старались, чтобы ей комфортно было. За трупом ухаживали.

Нет, хрен там. Я уже достаточно большой был, понимал, что меня просто в психушку упекут. Они-то думали, что я плакал, потому что мы в больнице.

Ладно там, школу я как-то закончил. Ничем особенно не выделялся, поэтому пошёл в армию.

Ну да, теперь-то понятно, что сглупил. Как до передовой добрались, было ну просто… просто ад, понимаешь. Вот столовая, сидят в ней люди, высушенные. И говорят со мной, а я знаю, что они скоро помрут, и так мне это… Я пытался их останавливать, но ни разу не выходило. Нехорошо было.

Я-то тут не виноват. Проснулся как-то раз, а они все такие. Самое простое решение за всю мою жизнь — улетел первым же самолётом. Через неделю начались ковровые бомбардировки. Тут-то ГОК* меня и сцапала, само собой.

Что скажешь, выглядело очень «показательно». Армии до такого дела нет, но ГОК это как-то вычислили.

Не очень помню… Позывной у него был «Мандарин», что ли? Ладно, в общем, мы поболтали, всё утрясли. Они меня посадили в кабинет, группы составлять.

Ну, я не гарантировал, что всё удастся, но они всегда возвращались живыми. Чуть погодя до них дошло, что я браковал людей, а они всё равно помирали, пусть даже от сердечного приступа. Меня от этого дела отстранили.

Тут-то, ясно дело, до них дошло, что это может быть я их косвенно убиваю. Месяц меня под замком продержали, испытывали от и до, пока не убедились, что всё чисто. Потом сказали, что если ещё буду видеть у них мёртвых, то должен держать при себе. Мне это было серпом по голове, но я же говорю — что я мог поделать? Потом решили меня на полевую работу отправить — сам понимаешь, я же служил. И вот что скажу — я был лучшим. Снайперам помогал огонь корректировать. Естественно, они всегда попадали. Да я мог здания в одиночку зачищать чисто потому, что знал, что им необходимо умереть.

Хуже всего был этот взрыв в толпе. Сразу было ясно, что что-то будет. Повсюду покойники, а потом они взяли и выстроились ровным кругом. И в последние полсекунды, перед тем, как рвануло, я понял, что сейчас будет. Они все умрут, а остальные разбегутся. Смотрю я в центр этого круга, и — вот с места мне не сойти — эта сволочь смотрит прямо на меня. Конечно, я-то видел пустой череп мордой ко мне, а потом — шар пламени и шрапнель. В девяносто седьмом было, может, слышал.

Да, с действительной службы я уволился, сколько, лет шесть назад? Всё равно они меня иногда для важных дел вызывают.

А, нет, я не беспокоюсь. Они за мой придут и меня достанут.

Недели не пройдёт.

-------------------------------
* ГОК — глобальная оккультная коалиция.
♦ одобрила Инна