Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

12 апреля 2015 г.
В детстве я жил с матерью в деревенском доме. Дом был простой, двухкомнатный, коридор пронизывал кухню и обе комнаты без дверей. Тогда мне было 4 года, и я, понятное дело, боялся оставаться один дома. А матери частенько приходилось уходить. Однажды она снова ушла по делам, обещав скоро вернуться, но так и не пришла. Я возился со своими игрушками, ждал её, потом уснул на кровати. Проснулся уже глубоким вечером, в доме было очень темно. А я всегда темноты боялся. Пошёл в кухню, где было чуть светлее из-за большого окна, плакал, звал маму. И вдруг увидел, как внизу у синей двери, которая была входом одновременно и в дом, и в кухню, появились женские кисти с открытыми ладонями, направленными ко мне. Только кисти. Они приближались ко мне, будто подползали. Я узнал, что ладони мамины, по кольцу, которое она носила. Что было дальше, не помню — должно быть, потерял сознание от страха.

Маму я больше живой не видел — она в тот день попала под водовоз. Меня забрали к себе дядя с тётей, которые стали моими приёмными родителями.
♦ одобрил friday13
10 апреля 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Это случилось много лет назад в садике моего поселка, куда я и ходила. Тогда был большой скандал, помню даже, как в садик временно не ходила наша группа, были постоянные собрания родителей с руководством садика… Я была еще ребенком 5 лет, слышала краем уха все разговоры, которые ходили, но не понимала их значения, недавно мама освежила мне память.

Как-то в садик приглашали фотографов, их было двое, мужчина и женщина. Нашу группу фотографировал мужчина, всё как обычно: групповая фотография с воспитателями садика, по желанию можно было сфотографировать ребенка одного либо с родителями, тогда я фотографировалась с сестрой, у меня все еще сохранилась эта фотография. Кто пожелал отдельно фотографировать своих детей, тому был «бонус», эти фотографии отдавали в рамке, которая не входила в стоимость снимка.

После этого прошла где-то неделя, и больше половины группы начала болеть, это была не простуда, не ветрянка, не отравление, врач при детсаде не могла поставить диагноз. Потом закрыли нас на карантин, дети просто увядали на глазах, лежали на постели, как растения, кто-то дома лечился, кто-то лежал в больницах.

Потом родители стали перешептываться между собой, что же это может быть, ведь дети не шли на поправку, и одна из мам просто сказала, что фотография ее ребенка стала высвечиваться, блекнуть — та фотография, где ребенок был сфотографирован один. Кто-то на ее слова не обратил внимания, а кто-то поддержал, так как не только у нее стали блекнуть фотографии. Можно было списать на то, что фотография висела на стене, попало солнце, и постепенно начала высвечиваться — может, качество плохое.

Дальше произошло самое странное. У одной из мам фотография ребенка в рамке упала. Всё, естественно, развалилось, рамка треснула. Во время уборки женщина подняла фотографию и под ней обнаружила другой снимок, снимок ребенка-калеки с обезображенным лицом. Эта новость сразу разлетелась со скоростью света, все стали разбирать эти рамки, и под снимками заболевших детей были найдены эти ужасные фотографии калек… Меня это не коснулось, но помню, как мама плакала, разбирая рамку с фотографией, где мы были с сестрой. Она ничего не нашла.
♦ одобрила Совесть
6 апреля 2015 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Мне было лет семь. Не знаю, почему папа взял меня тогда с собой. Наверное, мама настояла. Она всегда могла настоять на своем. А еще они иногда тихо-тихо спорили, считая, что ссоры родителей плохо влияют на становление личности у детей. Папа никогда не наказывал меня за проказы. А мама была уверена: если он не возьмет воспитание непоседливой дочери в свои руки, она непременно скоро от них отобьется. Если для наведения порядка требовалось вмешательство папы, он доставал из шкафа старый армейский ремень с пряжкой, сдвигал брови, делал строгое лицо и вопрошал: «Ну, как ты могла, дочь моя!? Как ты могла!?». Мама тяжко вздыхала, закатывала глаза и, махнув рукой, удалялась на кухню.

Еще чаще они ругались насчет бабушкиной квартиры. Раньше мы с папой иногда навещали бабушку — папину маму — в больнице. Как всегда, она сидела на стуле, уставившись в окно, совершенно не обращая внимания на нас. Мне даже иногда хотелось встать на цыпочки и посмотреть — что же она там все-таки видит такое интересное. Папа рассказывал ей о последних новостях, выкладывая фрукты и соки из сумок, не замечая ее молчания. Она заговорила лишь однажды. Говорила монотонно, раскачиваясь из стороны в сторону. Все так же глядя в окно, словно именно там и были написаны нужные слова. Помню, я плакала. Папа что-то кричал, размахивая руками. Больше он никогда не брал меня с собой, но еще долго-долго по ночам мне снилось, как мы уходим прочь от больницы, а бабушка смотрит нам вслед из-за белой полупрозрачной занавески. А потом она умерла. Мама считала, что квартира в центре не может пустовать столько лет по какой-то нелепой прихоти папы. Пожалуй, это единственное, в чем он никогда не уступал. Папа ерошил волосы, стучал кулаком по столу и уходил курить, нервно потирая обрубок, который был у него на месте мизинца. Всегда думала, что папа героически потерял палец на войне. Я не спрашивала — я просто знала и страшно гордилась.

Как маме удалось его уговорить все-таки сдать бабушкину квартиру? По-моему, последним аргументом, решившим исход борьбы, оказалась фраза: «Ребенок пойдет в первый класс голым и босым — ты этого добиваешься?».

Мы долго ехали, и я даже начала засыпать потихоньку, но машина остановилась, а папа еще долго сидел, положив руки на руль, уставившись на искалеченный палец, прежде чем выйти. Дом произвел на меня странное впечатление: старый, кирпичный, в шесть этажей, с эркерами по углам, он возвышался грязно-коричневой нелепой громадиной в глубине крохотного скверика. Узкие окна, широченные лестничные пролеты с огромными каменными ступеньками и облупившаяся зеленая краска на стенах довершали картину заброшенности и некоей нереальности. Мы поднялись на третий этаж и остановились перед тяжелой двустворчатой дверью, обитой дермантином, подранном в нескольких местах, откуда нагноившимися фурункулами выпирала грязная вата. Папа гремел связкой ключей, чертыхаясь и сопя. Когда щелкнул последний навесной замок, дверь, словно раздумывая, впускать нас или нет, медленно отворилась. Папа застыл на пороге, а я просунула голову в щель, чтобы увидеть длинный коридор, дальний конец которого скрывался во мраке, откуда на нас пахнуло затхлостью и прением.

Мы прошли в комнату, оставляя следы на полу, покрытом толстым ровным слоем пыли, сизой, словно пепел. Папа усадил меня за стол, строго-настрого запретив выходить за порог, сунул в руки книжку с полки и занялся делами: разбирал шкафы, таская туда-сюда какие-то коробки. Нет, меня нельзя было назвать непослушным ребенком, просто в один прекрасный момент мне надоело рисовать пыльные рожицы на столе и листать книжку со скучным названием «Быстрое преобразование Фурье и алгоритмы вычисления сверток». Я до последней трещинки изучила высоченные потолки с лепниной по углам, лакированную «стенку» с фарфоровыми фигурками людей и животных, расставленными на книжных полках. Да и папа давно ушел в другую комнату.

Для себя я решила, что просто хочу его найти, и высунула нос в коридор, куда выходило еще несколько дверей — ведущая в комнату, где сейчас разбирал вещи папа, входная и еще одна. Поначалу я даже и не заметила ее, оклеенную теми же обоями, что и стены, если бы не тихий шорох, раздавшийся с той стороны. Приблизившись, я различила контуры двери, по всей видимости, ведущей в кладовку. Я дернула за ручку. Дверь не поддалась. Широкая замочная скважина чернела на уровне моего лица. Я приникла к ней, пытаясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме. Внезапно оттуда повеяло холодком, и я отпрянула, потирая глаз. Обычно люди прячут в кладовках все самое интересное, хоть и называют это никому не нужным хламом. Но, если бы он не был никому нужен, то его и не хранили бы под замком? Логично?

Оставалась одна проблема — где взять ключ? Решила порыться в коробках, приготовленных папой на выброс возле входа в квартиру. Вдруг позади меня раздался тихий скрип, и по ногам потянуло сквозняком. Я обернулась и чуть не взвизгнула от радости, увидев широко распахнутую дверь. Крохотная каморка была снизу доверху забита игрушками: плюшевыми мишками, пушистыми зайками и куклами, потрясающими своей красотой и нарядами. Словно загипнотизированная, я двинулась вперед, предвкушая, как мы заберем все это богатство домой. Остановившись на пороге ярко освещенной кладовки, я замерла, не в силах решить, с чего начать.

— Катя!!! — раздался за спиной жуткий крик папы.

— Ты только посмотри! — повернулась я к нему и осеклась: лицо его посерело, а коробка выпала из рук, рассыпав содержимое по полу. Он не сводил с меня взгляда, полного ужаса. — Папа?

Дверь заскрипела.

— Подойди ко мне, — прошептал он побелевшими губами и бросился вперед.

Я завизжала. Он рванул меня за руку. Со страшным грохотом дверь захлопнулась за моей спиной. С потолка посыпалась известка. Уткнувшись носом в папино плечо, я слушала свое сердце, трепыхающееся в груди, а он гладил меня по голове и тяжело дышал.

* * *

Мы сидели на ступеньках возле входной двери, которую папа снова запер на все замки, оставив внутри квартиры все коробки, которые успел собрать. Он достал из кармана зазвеневший мобильник:

— Да, все правильно… да… да… просто… эта квартира больше не сдается. Да, я знаю. Конечно, это ваше право. Да. Да. Нет. Всего хорошего.

Я, зажмурившись, держала папу за руку, а в голове у меня звучал монотонный бабушкин голос:

«Давным-давно жили на свете брат и его младшая сестра. И были они страшно непослушными. Вот как-то раз набедокурили они сверх меры, и мама решила их наказать. А так как в углу они стоять не желали и постоянно убегали оттуда, то заперла она их в кладовке на целый час. Сначала им было даже весело: они играли, не считая это наказанием. Потом брат решил напугать сестренку и рассказал, что в каждой кладовке живет лохматый Бука с железными когтями и острыми зубами, которыми он разрывает маленьких девочек на крошечные кусочки. Мальчик страшно-страшно зарычал, изображая монстра, а сестренка заплакала. И тут погас свет. И рядом с ними кто-то громко-громко засопел. Они бросились к двери, молотя в нее кулаками, крича и умоляя выпустить их, потому что тут кто-то есть и сейчас он чавкает и дышит за их спинами. А мама сказала, чтобы они не устраивали представление, так как час еще не закончился. И лишь когда маленькая девочка так дико закричала, что кровь застыла в жилах у матери, она начала лихорадочно искать ключ, а он все никак не находился и не находился. Женщина билась всем телом в дверь, из-за которой раздавался детский визг, переходящий в хрип. А потом все стихло. Дверь отворилась. На пороге, прижимая к груди порванный тапочек сестренки, сидел окровавленный мальчик. На месте мизинца у него была обглоданная косточка. Больше в кладовке никого не было…».

Мы с папой начали спускаться по лестнице. С той стороны массивной двери кто-то тихонько поскребся.
♦ одобрил friday13
5 апреля 2015 г.
Мне было 13 лет. Родители отправили меня с двоюродной сестрой Аней в деревню к нашей прабабушке. Аня была старше меня на три года, но это не мешало нам общаться на равных, так как в то время мы обе любили играть в «Денди» и гадать. А ещё мы, увидев тренировку в фильме «Звёздный десант», развивали интуицию, поочередно показывая друг другу карту с целью «почувствовать», что на ней изображено (использовались только карты с «картинками» и только двух мастей — пики и черви).

В тот день я угадала 28 карт из 30, ошиблась только на 16-й и 30-й карте. Аню это очень впечатлило, и мы решили проверить мою интуицию другими способами. Сначала она спряталась за шкаф и показывала пальцы одной руки. Из десяти раз я ни разу не ошиблась. Потом она встала у стеллажа и тыкала в переплеты книг пальцем, а я должна была с завязанными глазами определить, какого он цвета. Я ошиблась два раза из десяти.

Вдруг в мои мысли вкралось подозрение, что сестра меня обманывает. Ведь как такое может быть? Тогда я отодвинула повязку и стала называть неправильные цвета, и сестра действительно говорила «нет, нет, нет».

Потом я снова закрыла глаза и почувствовала какое-то эхо в своей голове. И вновь начала угадывать.

Аня была в восторге, а я — в ужасе. Я сказала ей, что устала, и мы сели играть в «Денди». Мы играли в «Черепашки-ниндзя» (драка друг против друга), и если обычно наши силы были равны и побеждала та, кто первая сделает комбо или супер-удар, то в этот раз я просто бездумно давила на клавиши и побеждала её.

Потом мы вдвоем пошли пилить дрова. Пила ручная, длиннющая, на двоих. Мы подняли ствол березы на «козла» и принялись пилить его на чурбаны, чтобы потом дедушка их нарубил. Мы любили пилить, потому что нам нравился запах опилок, и то, какие от них искры — мы фанатично собирали их и жгли в костре, представляя, что мы ведьмы.

Когда мы допилили берёзу, я обнаружила, что натерла нехилую мозоль на большом пальце. Аня забинтовала мне палец с подорожником (как уж без него в деревне), и я пошла полежать. Там и заснула.

Проснулась я от мычания вернувшейся с пастбища коровы во дворе. Моя повязка, колода карт на столе и всякие записочки с рисунками (которые я тоже угадывала) напомнили мне о том, что было днем. Я вскочила с дивана и побежала искать Аню.

Она была во дворе — мыла ноги в тазике. Когда я подошла к ней, она сказала:

— Ого, ты спала, что ли?

— Ну да, что-то разморило после этого, — я махнула в сторону березовых чурбанов у стены гаража.

— Ничего себе, ты сама напилила, что ли?

Я чуть не рассмеялась и показала ей свой забинтованный палец:

— Ага, одна. Ты чего, забыла уже, как мы пилили два часа?

Тут Аня выронила из рук ковшик и испуганно посмотрела на меня:

— Ты прикалываешься? Я весь день у тёти Саши была!

Настала моя очередь удивляться — как это у тёти Саши? А карты, а книги, а дрова? Я вкратце пересказала ей всё, чем мы с ней занимались сегодня, но она лишь бледнела и всё шире раскрывала глаза.

Повисла пауза, которую разорвала та самая тётя Саша, вошедшая в наши ворота:

— Ой, девочки, ой, какие вы красавицы! А ты, Анечка, вообще прелесть, помогла мне так сегодня!

Помахав нам рукой, она зашла в дом и закричала. Мы побежали к ней. Тётя стояла, облокотившись о стену, и держалась за сердце. Увидев нас, она уставилась на Аню, начала креститься и что-то причитать. А затем рухнула в обморок.

«Скорая» приехала только через два часа, а тётя пришла в себя в больнице на следующий день. Оказалось, что у неё был сердечный приступ. Оперировать её не стали, дали каких-то таблеток и приказали полежать дней десять в больнице. Всё это время она запрещала нам с Аней к ней приходить.

Мы с сестрой сходили с ума. Ни о чём мистическом думать даже не хотелось, особенно после того, как наша бабушка сказала, что по словам тёти Саши мы бесноватые, и засмеялась (бабушка, хоть и верующая, но адекватная была).

Наконец, тётю Сашу выпустили из больницы. Мы купили её любимой халвы и пришли к ней домой.

Она сказала, что только благодаря успокоительным может с нами сейчас говорить. Мы сели пить чай, и она сказала, что когда она в тот день зашла в дом, то увидела на веранде Аню. Только Аня была не похожа на себя — волосы запутанные, мокрые, под глазами синяки, а кожа серая с какими-то темными пятнами на руках и ногах. И эта Аня поднесла указательный палец к губам — видимо, чтобы тётя Саша не кричала. А когда мы вбежали на крики тёти, эта вторая Аня просто испарилась в воздухе.

Халва встала у нас поперек горла. Мы быстро попрощались и вышли. Аня взяла меня за руку, и мы пошли домой.

После этого мы не вспоминали об этом до конца лета. А 28 августа Аню избили, изнасиловали и столкнули в кусты камыша. Когда её нашли вечерние рыбаки, она была без сознания, вся покрытая синяками, и её длинные волосы были запутанными и мокрыми. Я уже была в городе, но люди описали её именно такой.

Я приехала к ней на осенние каникулы. Она не пошла в ВУЗ, в который поступила в начале лета, так как после произошедшего долгое время не могла общаться с парнями. Просто сидела дома и смотрела телевизор.

Мы посидели за столом с родителями, а потом пошли в её комнату. И она мне рассказала то, от чего у меня спустя почти 15 лет до сих пор стынет кровь: в ночь, когда она оказалась в больнице, ей снился сон, как мы с ней угадываем карты, цвета книг, что она рисует мне картинки, потом мы с ней пилим березу, а потом она видит тётю Сашу, входящую в дом, и вспоминает, что это тот самый день, и инстинктивно подносит палец к губам. А потом она проснулась.

Да, я могла бы сослаться на то, что приснилось ей это потому, что я ей это всё уже рассказала, но есть одно «но»: Аня в мельчайших подробностях рассказала мне про тот день, даже знала то, что я несколько раз подряд не угадала обложки книг, и какие именно это были книги. Она показывала место, где она сорвала тот листок подорожника (под кустом смородины, хотя он по всему двору растет). Я не рассказывала ей таких подробностей.

С тех пор ничего настолько странного со мной не происходило. Пару раз бывало, что я слышала эхо в голове и резко останавливалась — в ту же секунду прямо передо мной либо падал пласт снега с крыши, или проезжала по встречке «газелька», взявшаяся из ниоткуда, но это могло быть и совпадением.

А с Аней сейчас всё хорошо. У неё уже двое детей, она счастлива в браке и живёт совершенно нормальной жизнью.
♦ одобрил friday13
31 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Вступление. У меня вечно слегка мятые брюки и пиджаки, потому что я не могу пользоваться платяными шкафами. Раздвижной стенной шкаф в своей квартире я, честно говоря, замуровал. Мусорка стоит в углу кухни, а не под раковиной; все шкафчики (даже которыми иногда пользуюсь) закрыты на несколько пластиковых штук, такая защита от маленьких детей, может, видели. Детей у меня нет, женщины тоже. Иногда снимаю проституток, но только со своими «апартаментами». В холодильнике у меня стоят соусы и сыр, а в морозилке — куча мяса, кое-что наверняка стоит выкинуть. Потому что я ненавижу пользоваться и холодильником. Ем в «Сабвеях», «Бургер Кингах», кафешках и т. д., поэтому я жирный. Кстати, в кухонных шкафах я прилепил изнутри по нескольку светильников из IKEA, которые загораются от движения — со светом легче открывать эти шкафы. В духовке лампочка горит всегда, а дверца по периметру заклеена строительным металлическим скотчем; когда лампочка перегорит, не знаю, что буду делать. На работе я не хожу в офисный туалет — там отдельные маленькие комнатки без окон, приходится сперва открывать дверь, а потом включать свет. Это для меня слишком. Если очень нужно — бегу в «Макдональдс» рядом с метро, там кабинки и всегда много людей. Думаю, вы поняли.

Квартира у меня однушка вроде студии, окна большие и на солнечную сторону — при выборе жилья я попросту задолбал риэлтора этим требованием. Повсюду удлинители, в них и в розетках торчат специальные аварийные LED-светильники с аккумуляторами. Если вечером или ночью вырубится свет, они сами загорятся. Свет у нас выключали только два раза, оба раза днём, но если что, я к этому готов, а ещё мониторю сайт коммунальной компании на предмет планируемых отключений.

Да, сплю я тоже при свете, в люстре вкручены лампочки на 200 ватт, в прихожей храню огромный запас этих лампочек, плюс три фонарика-прожектора в разных местах квартиры, один всегда у кровати.

Мне есть ещё что рассказать о том, как я живу всю свою жизнь, но суть вы уже уловили. Я с детства панически, ужасно боюсь темноты и тёмных замкнутых пространств любого объёма. Если я когда-нибудь застряну в лифте и погаснет освещение — я просто умру, и это будет самое лучшее. Оправдываю перед коллегами в офисе свои побегушки по лестнице вверх-вниз с седьмого этажа тем, что хочу похудеть. При моих габаритах все верят. Моя жизнь похожа на ад, на самом-то деле.

Теперь перейду к сути. К тому, с чего это всё началось.

25 июня 1984 года. Про собственный день рождения могу забыть, но про эту дату нет. Каждый год в этот день, как только вечереет, я иду в кино на четыре сеанса подряд, в театр, цирк, дискотеку в клуб (это реже, там сумрачно и пьяная молодежь; как-то раз, задержавшись на работе, забежал в гейский, как оказалось, клуб на Курской, но мне было все равно), на уличное фаер-шоу какое-нибудь на болотке — короче говоря, туда, где вокруг много людей. В детстве напрашивался, изо всех сил канюча, в гости к одноклассникам с ночевкой — стыдно вспомнить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
28 марта 2015 г.
Автор: Яна Петрова

Чем взрослее я становлюсь, тем меньше мистики нахожу в истории, которой сейчас собираюсь поделиться. Наверно, я просто боюсь окончательно растерять это ощущение соприкосновения с потусторонним. Надеюсь, что переведённое в буквы на экране и разошедшееся по сети воспоминание обретёт документальность и станет более... настоящим, реальным, что ли...

Весной 2001 меня неожиданно и беспричинно положили в больницу, хотя я чувствовала себя абсолютно здоровой, не имела каких-то особых жалоб. Хирург на плановом школьном осмотре долго и тщательно изучал кисти моих рук, затем выписал целый ворох бумажек с направлениями на дополнительные анализы. Он просил поторопиться, сдержанно улыбался и ничего не хотел говорить про заподозренный им диагноз. Опасения врача подтвердились — результаты анализов вышли хуже некуда. Я особо не допытывалась у взрослых о том, что именно у меня «сломалось» — впереди были целых два месяца без школы.

Здание больницы было самым заурядным — серая бетонная коробка в пять этажей. Правда, обнаружилась у него своя индивидуальная особенность — стёкла в некоторых окнах почему-то стояли цветные. Не витражи, а просто однотонные. Наше окно как раз было из таких — красное. До сих пор не пойму, какой смысл вкладывался в такой декораторский изыск. Чтобы нормально читать, к примеру, даже днём приходилось включать лампу и закрывать шторы, иначе глаза очень быстро уставали следить за строками на странице, окрашенной в неестественно-красный цвет. С другой стороны, я была единственной, кого интересовало чтение.

Соседки по палате — Маша и Марина — приняли меня спокойно. Прячась за книгой, я не мешала им сплетничать. Взаимное принятие и мирное существование с девочками основывались только на совместных походах покурить, которые в условиях детского учреждения сулили немало приключений.

Стены в больнице оказались стеклянными. Днём это обстоятельство выводило меня из себя — мальчишки из соседней комнаты будто и не имели других дел, кроме подглядывания в нашу временную спальню. А с наступлением сумерек жёлтый маяк лампы с поста медсестры, пробивающийся через прозрачные преграды, до самого утра не давал мне уснуть. Не раз и не два я проклинала этот чёртов аквариум. Правда, нередко случались ночи, когда свет гас на всём этаже. Это всегда означало, что сегодня на дежурство вышла Кривошейка — старше нас едва ли лет на пять, безразличная ко всему и ничуть не отяготающаяся своими обязанностями. Она просто ложилась спать — думала, наивная, мы никуда не денемся с закрытого на ночь этажа.

Маша и Марина ждали смены Кривошейки с нетерпением. Палата наша располагалась на втором этаже, окна не зарешечены, рядом пожарная лестница — естественно, мы пользовались этим путём на свободу при любой удобной возможности. Выжидали час-полтора после выключения света на посту, спускались, затем бежали через больничный парк в круглосуточный ларёк, покупали парочку дешёвых коктейлей, сигарет и возвращались. Посиделки проходили возле чёрного входа, который давно не использовался — с этой точки мы хорошо видели своё окно. На подоконнике горел фонарь — наш сигнальный ориентир, — тускло и зловеще подсвечивая красное стекло. О вылазках знали только парни из соседней палаты. До сих пор удивляюсь, почему они так и не рассказали взрослым о наших проступках, хотя бы даже из злого озорства или зависти. Видимо, у них имелось своё собственное тайное место.

Обычные мелкие шалости подростков, стремление во что бы то ни стало нарушить правила и попробовать запретное. Да, всё так и было, до тех пор, пока не начали кормить ИХ.

Тот вечер был из «удобных» — Кривошейка лениво листала книгу и уже несколько раз, решив моргнуть, так и сидела с закрытыми глазами, подпирая тяжёлую голову кулаком — ждать оставалось недолго. Марина нетерпеливо наматывала кончик косы на палец и кусала губу. Она оказалась у окна, когда не прошло и пяти минут после того, как пост «уснул». Маша со смехом поинтересовалась у подруги, к чему такая спешка. Марина медлила с ответом. Приставив руки к стеклу козырьком, она вглядывалась в темноту парка, а затем объявила, что к ларьку мы сегодня не пойдём. Вопрос «почему?» был проигнорирован и повис в воздухе. Мы с Машей тоже подошли к окну, однако, не увидели там ничего нового или особенного — парк и парк, такой же как всегда. Разве только соседка заметила охранника, решившего сегодня совершить обход.

Марина вернулась к своей кровати и вытащила из под подушки какие-то стеклянные баночки. В темноте мне не сразу удалось разглядеть их содержимое. Приглядевшись, я узнала в них пробирки для забора крови из вены — эту процедуру каждая из нас проходила ежедневно с момента поступления в больницу. Очевидно, Марина стащила их, но зачем? По детской глупости я, конечно, тут же вспомнила весь культ-масс-треш про вампиров, который успела потребить к четырнадцати годам. Маша, вероятно, испугалась не меньше — она мёртвой хваткой вцепилась в мой локоть, а лицо её стремительно бледнело.

Выглядели мы ужасно нелепо — Марина не смогла удержаться и рассмеялась в голос, но тут же спохватилась, зажав рот рукой. Я и Марина к тому моменту уже и сами осознали, какие же мы дуры, и с облегчением разделили веселье подруги. Отсмеявшись, Марина пояснила, для чего же ей понадобились четыре флакончика детской крови. В прошлую вылазку она заприметила в парке стайку летучих мышей и ничего лучше не смогла придумать, как покормить несчастных голодных зверят.

Идея показалась нам невероятно благородной. Все девочки любят пушистых и беззащитных зверьков.

На этот раз фонарик пришлось взять с собой — мы собирались в глубь парка, туда, где не было тропинок и освещения. Уже тогда мне следовало заподозрить неладное. Марина вела нас в незнакомую часть лесопосадок — как она могла увидеть летучих мышей в месте, к которому никогда до этого не приближалась? Хотя соседка лежала здесь уже пару месяцев до моего появления, возможно, нашла время обойти всю территорию больницы.

Каждая из нас несла по пробирке, шли молча. Признаюсь, мне было страшно, невыносимо жутко, постоянно хотелось затравленно оглянуться, а ветви деревьев складывались в моём воображении в зловещие силуэты. Сейчас я понимаю — Машу преследовали такие же видения, и так же, как я, она боялась показать, насколько струсила. Эти естественные для нормального человека, оказавшегося в тёмном опасном месте, эмоции резко контрастировали с поведением нашей подруги. Марина не кралась, она подпрыгивала, кружилась, весело размахивала фонариком, тихонько напевала. Вела себя так, словно идёт на долгожданный праздник — каждое её движение выдавало самое превосходное настроение. Во мне теплилась хрупкая надежда, что соседка просто хочет нас разыграть.

Резко затормозив у очередного дерева, Марина обернулась и приложила палец к губам — пришли. Корпус был совсем близко, всего в ста метрах — несколько минут бегом, и ты на месте, в уютной кроватке. Но в тот момент не только корпус, но и вся моя жизнь вне этой поляны резко отдалилась на расстояние от планеты Земля до соседней галактики. Никто не решался заговорить первым; стоя на негнущихся ногах, как приклеенные, мы с Машей следили за Мариной. Она уже повернулась к нам спиной, присела на корточки и, шаря лучом фонарика по земле, тихонько подзывала ИХ. Обычно, буднично, как зовут кошку полакомиться молоком — «кс-кс-кс». Я опустилась на колени прямо на жухлую траву, мышцы не слушались от напряжения. В луче света было отчётливо видно, как рыхлая почва вздымается от толчков, идущих из-под земли. Это пробивались ОНИ, пришли за едой.

Никто не смог бы спутать ИХ с летучими мышами. Марина выдумала для нас, дур, этот кривой предлог, просто чтобы привести сюда.

Комки грязи отлетали в стороны. Отворачиваться не хотелось; заворожённая каким-то неестественным и больным любопытством, я продолжала смотреть. В этот раз ИХ было трое. Полностью они не могли выбраться — слабые тушки, должно быть, сильно разложились, только рыхлые червивые головы зверьков торчали из нор под деревом. На зов Марины действительно пришли две кошки и маленький почерневший череп, должно быть, мышиный. Словно в трансе, я откупорила пробирку и поднесла её к гниющему жадному рту. Капли бесшумно падали, мгновенно впитываясь в мёртвую плоть. Я хорошо помню, как было тихо, когда мы поили ИХ. То, что происходило, было необратимым, ни одно слово, ни один крик уже не могли исправить сделанное — память о НИХ оставалась с нами навсегда.

Марина, Маша и я кормили ИХ в каждое дежурство Кривошейки до самой выписки. Правда, когда я отправлялась домой, соседкам оставалось жить в больнице ещё неделю. Как я уже говорила, в день моего ухода мы условились никогда не обсуждать нашу тайну и не пытаться встретиться.

Я не раз рассказывала эту историю в лагере перед костром, в тёмной комнате, за сигаретой на балконе. Наверно, поэтому и сама стала воспринимать ИХ всего лишь как странную детскую байку, причудливо, словно в калейдоскопе, отразившую переживания тех лет.

Марина, Маша, я знаю, если вы читаете это, то обязательно узнаете себя. Найдите меня, напишите! Особенно Марина. Я так и не спросила у тебя — откуда ты узнала, что ОНИ голодны?
♦ одобрил friday13
27 марта 2015 г.
Когда я была маленькой, мы жили с мамой в частном доме на краю одного якутского села. У нас все время обитали какие-то люди, никогда без гостей не обходилось. И вот однажды зимним вечером к нам постучалась какая-то женщина. Село было небольшое, все друг друга знали. Вот и эту женщину, хоть и не разговаривали с ней, но видели не раз. Звали ее Катерина. Они с мамой просидели на кухне всю ночь, о чем-то толкуя, и с этого дня она начала жить с нами.

Я уже привыкла к такому обороту дела, потому несильно удивилась. Только вот странная она была, Катерина. Ночами не спала, ходила по всему дому, что-то шепча себе под нос. Внешность у нее тоже была примечательная: высокая, худая, некрасивая. Малюсенькие глазки с обвисшими веками, ресницами природа ее обделила, кожа грязновато-серого света, длинное унылое лицо, к тому же почти полностью отсутствовали зубы, остались черные обломки, что не прибавляло ей привлекательности. Единственно достойным восхищения у чернявой, худющей, сутулой женщины была по-настоящему шикарная коса, черная как смоль, длиннющая и густая-прегустая.

Катеринина как бы нарочитая некрасивость вызывала удивление, а потом жалость. Первое время мои глаза не отрывались от ее сутулой фигуры, но потом я привыкла.

Она прожила с нами где-то месяц. А потом в один прекрасный день достала классные такие беленькие торбаса и подарила мне. Я обрадовалась. Мои черные валенки были изношены до такой степени, что даже я, малышка пяти лет, стеснялась в них ходить. О боже, как я любила эти торбаса, как наглаживала, ждала момента, когда выйду в них на улицу, как гордо вышагивала… Затем последовали странные, непонятные события, которые до сих пор снятся мне в кошмарах.

Однажды вечером я, как всегда, пришла из детского сада и увидела маму с бледным лицом. Она попросила меня унести еду в комнату. Мама не позволяла ужинать в спальне, поэтому я удивилась, но перечить не стала. Послышались взволнованные голоса. Любопытная до жути, как все дети, я полезла на печку и стала оттуда наблюдать за происходящим. В это время пришла тетя Настя и шепотом начала говорить что-то на ухо маме. Они стояли, неприязненно поглядывая на Катерину, которая сжалась в уголочке. Мне даже стало жалко ее, такая она была несчастная и ужасно беззащитная. Хотелось крикнуть маме, чтобы она не слушала тетю Настю, не обижала ее. Но, конечно, не пикнула и поспешила слезть.

Проснулась поздно ночью от боли в груди. Острая боль резко накатывала, и в эти минуты я не могла вдохнуть. Лежала с открытым ртом, хватала воздух воспаленными губами. Сердце сильно билось, лоб запотел, и казалось, что в доме стоит адская жара. Даже маму не могла позвать. Наконец, боль немного отхлынула, и я неподвижно застыла, стараясь отдышаться. Лунный свет заливал мою кровать сквозь тонкие занавесочки. И вдруг послышался скрип снега под ногами — кто-то проходил мимо моего окна. Вскоре шаги утихли, а потом вновь заскрипели. Мое ухо чутко ловило каждый звук, я напряженно застыла, стараясь даже дышать потише. И вскоре удалось различить какое-то бормотание. Даже не бормотание, а напевный речитатив, только слов нельзя было разобрать. Страх пополз мурашками по позвоночнику, холодный пот залил все тело. А потом я поняла, что этот «кто-то» нарезает круги вокруг дома. Ходит и бормочет, ходит и бормочет. Хотела позвать маму, но боль в груди снова резко подкатила, да так, что я выгнулась дугой и потеряла сознание.

Очнулась дня через три. Мама, осунувшаяся, побледневшая, сидела рядом и тихонько заплакала, когда я открыла глаза. Я спросила, где Катерина. Мама сказала, что она уехала к родственникам и больше жить с нами не будет. Я особо не огорчилась и быстро о ней забыла. Через неделю поправилась и уже могла ходить в детский сад. И конечно же, мне захотелось поносить свои красивенькие торбаса, но их не было. Когда я спросила у мамы, где моя обновка, она сказала, что их сгрызли мыши. Так мне пришлось донашивать свои старенькие валенки.

Болезнь после себя не оставила никаких следов, но иногда лунными ночами мне казалось, что вокруг дома кто-то бродит, напевает, тогда я бежала к маме. Потом и эти кошмары прекратились.

Недавно мы с мамой сидели, болтали ни о чем. Зашла речь о новых торбасах, которые необходимо было купить, и я почему-то вспомнила о тех беленьких, которые сгрызли мыши. И вот что мама мне рассказала.

Катерина была пришлой. Конечно, жила в нашей деревне много лет, но сама была родом откуда-то с севера. До того, как пришла к нам, уезжала погостить на север. Там она встретилась и разговорилась в магазине с какой-то женщиной, которая дала ей в подарок те самые белые детские торбаса. Нет бы Катерине удивиться, с чего эта женщина делает такие подарки, но она спокойно взяла и потом, когда переехала жить к нам, передарила обутку мне. В тот вечер, когда я видела шептавшихся маму с тетей Настей, Катерину поймали на воровстве. Оказалось, у мамы пропадали небольшие суммы, но как человек крайне деликатный, она никогда об этом не говорила и не выясняла, куда исчезли деньги. За день до этого Катерина гостила у тети Насти. После ее ухода обнаружилось, что крупная сумма денег, собираемая на сервиз, пропала. Тетя Настя, в отличие от моей мамы, женщина скандальная и боевая, сразу кинулась к нам, где в вещах Катерины обнаружили деньги. Катерину, конечно же, «ушли».

Поздно ночью мама проснулась от странных всхлипов, доносящихся от моей кровати. Она встала, положила ладонь на мой лоб, тут я обмякла. Мама попыталась привести меня в чувство, не смогла и кинулась к соседям звонить в «скорую». Приехавший врач не смог что-либо внятно объяснить, меня положили в больницу. Через день маме сказали, что диагноз не определен, что врачи ничего не понимают в происходящем и, похоже, мне конец. Конечно, не так прямолинейно, но смысл сказанного был именно таков.

Во вторую ночь, когда мама сидела у моей кровати, к ней подошла старая санитарка и посоветовала обратиться к шаманке, живущей в деревне в десяти километрах от нашей. Мама кинулась искать машину. Не знаю, как она убедила, уговорила, но тракторист Сеня отвез нас в ту деревню на ночь глядя.

Поездка была нелегкой, как нарочно, на дорогах были заслоны из деревьев, снег рыхлый, и несколько раз мы чуть не застревали. Мама была на грани отчаяния, когда, наконец, стал виден первый дом. Шаманка и спасла меня. Она долго сидела, держа руки на моем лбу. Потом спросила:

— Что ей дарили в последние дни?

— Торбаса. Белые.

— Сейчас ей станет немного легче. Поезжайте домой. Я приеду вечером. А ты тем временем сожги эти торбаса, золу не выбрасывай, сохрани. Я приеду, сделаю, что надо.

С тем и вернулись. Вечером старуха в самом деле приехала, посидела у огня, что-то просила, кормила огонь, затем взяла золу и, позвав маму, пошла на перепутье трех дорог. Там она начала разбрасывать золу со словами: «Откуда пришла, туда и уходи. Кто навеял проклятие, к тому и приди».

А маме она объяснила, что есть шаманки, ворующие детские души, для этого они дарят проклятую одежду или обувь. И если бы мама не успела в течение трех дней, то меня бы не спасли.

На следующее утро я пришла в себя. Движимая любопытством и страхом, вышла на улицу и осмотрела снег. Следы ног четко лежали вокруг дома.
♦ одобрил friday13
24 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Хорошо помню этот день. Мне было лет шесть, было солнечное жаркое лето, суббота. Мы с мамой пошли гулять. Собирались мы забраться на сопку (наш поселок находится в долине и окружен довольно высокими, но не очень крутыми сопками, поросшими кедровым стланником), развести там костерок, вскипятить чай — в общем, посидеть на природе. По дороге зашли в магазин. Это был большой универмаг из разряда «есть все» — одежда, телевизоры с магнитофонами, игрушки, какая-то бижутерия и косметика, радиодетали… Маме надо было с кем-то, кто там работал, поговорить, а я в это время ждал и изучал витрины, до которых мог дотянуться носом. А потом я увидел, что за окнами что-то изменилось, и кинулся к ближайшему окну.

То, что я увидел, меня потрясло и поразило: на угольно-черном, расчерченном яркими линиями небе бешено сияло ослепительное солнце. Линии постоянно перемещались, пропадали, появлялись новые. А из-за сопок вставало второе, гигантское черное солнце. Оно тоже состояло из таких же линий, но они были неподвижны — оно словно было нарисовано ими на небе. Как детский рисунок — круг (вернее, часть его) и миллионы лучей и лучиков, которые переливались всеми цветами.

Я закричал — мол, смотрите, что это такое? Но меня ухватили за плечи, оттащили от окна. Мама закрыла мне глаза руками, сказала — не смотри, нельзя на это смотреть. Голос у неё перепуганный. Я тоже испугался, спрашиваю — почему нельзя смотреть, там же интересно так было, что это такое, мама? А она — молчи, не спрашивай, не надо. Нельзя об этом. Потом руки от глаз отпустила. Я смотрю — в магазине завесили окна плотными шторами, свет зажгли. Еще много людей набилось, голоса взволнованные, шепот, а потом как-то стали затихать, только тревожные взгляды. В подсобке звонил телефон, там в трубку кто-то кричал в тишине, которая вдруг стала звенящей, когда бросили трубку.

Я не помню, сколько мы там провели времени. Было душно и жарко, некуда было присесть, хотелось есть и пить. Крепкие мужчины сменяли друг друга у закрытой на засов двери — молча, как смена караула. В тишине было слышно, как снаружи доносятся далекие гулкие удары. С каждым ударом становилось все более жутко. А потом еще погас свет. Принесли свечи, но легче не стало — хотелось не смотреть на шевелящиеся повсюду тени и сгустки темноты по углам.

Потом кто-то застонал, и вновь побежал шепот: сердце… лекарство … надо скорую… они не поедут… не доберутся… умрет… сами… нет… свет дайте… телефон… пустите к телефону… Кто-то пробирался в подсобку, чтобы позвонить в скорую. Кто-то ругался у выхода, плакал, умоляя выпустить. Кто-то громко сказал:

— Дура, сгоришь и все, не добежишь!

Потом я, кажется, уснул…

Я проснулся и сразу понял, что дома, на диване. Была темнота, но в окно был виден соседний дом, где в паре окон дрожал свет. Я позвал маму — она сидела на кухне. Начал расспрашивать — мам, ну что это было, скажи. До сих пор отчетливо помню злой ледяной полушепот, которым мама меня отчитывала, говоря, чтобы я никогда больше не вспоминал и не спрашивал про это. Ни у нее, ни тем более у кого-то еще. Иначе нам не жить, ни ей, ни мне. Забудь. Замолчи. Заткнись.

Лет пять назад я подумал, что прошло уже достаточно много времени, стал маму расспрашивать. А она сразу в слезы, побледнела… Её заколотило от дрожи. Я так ничего и не узнал и, видимо, не узнаю.

Временами мне снятся кошмары. Там на черном, как в космосе, небе сияет бешеное солнце. А под ним второе — огромное черное солнце.
♦ одобрил friday13
22 марта 2015 г.
Детство свое я провел в деревне при одном из конных заводов, которые после развала Союза откинули все четыре копыта: лошади — удовольствие дорогое, и в 90-е большую часть поголовья продали за рубеж, благо кони у нас были породистые. Это я все знаю из первых уст, ибо я там часто обретался, пока отец там работал. Ходил я туда не один, а вместе с другими балбесами моего возраста — спортплощадку у школы давно разнесли, лазить больше негде, а тут целая конюшня незанятая и вечно пустой манеж с полуразрушенными барьерами, самое то для мальчишек.

Как-то раз, заигравшись с парнями, я засиделся до темноты. А домой нужно было идти через всю деревню, по пути пройти школу, заброшенный детсад и почти заброшенный парк, где обитали только сорняки по колено и немного накренившийся памятник Владимиру Ильичу. Мы дошли до школы и начали расходиться: кому-то было налево, кому-то прямо — а мне нужно было идти направо. Через детсад и парк, ага. Идти нужно было метров шестьсот по единственной в деревне асфальтированной дороге, а потом около детсада сворачивать в парк и через него дворами выходить на мою улицу, где меня уже ждали пирожки от бабушки. На все про все — минут двадцать ходьбы: лето же, и я никуда не торопился, а темноты перестал бояться давным-давно.

Постукивая палкой, которую подобрал, чтобы потом сделать из неё трость, я двинулся домой. Так как это было нечто вроде нашей главной улицы, то тут также располагались здание администрации — единственное более-менее целое кирпичное низенькое здание сельпо с заколоченными окнами и ещё пара недостроек, о предназначении которых я не в курсе. С другой стороны были типичные деревенские дома с заборами, огородами и подсобным хозяйством. В общем и целом, живописный пейзаж. Важно постукивая палкой, я шагал по пустой улице и где-то на половине пути до детсада заметил кое-что странное.

Стук раздавался чаще, чем я долбил деревяшкой по асфальту. На один удар палки приходилось примерно два-три перестука.

Если бы со мной это случилось сейчас, то я бы наверняка перепугался. Тогда же мне больше было интересно, успею ли я сегодня дочитать очередную книжку Майн Рида. В общем, феномен множественных стуков меня позабавил, и я, как ни в чем не бывало, продолжил идти. Уже подходя к детсаду и стараясь не особо вглядываться в пустые окна этого инфернального строения — никаких призраков и прочей паранормальщины там не было, но черные провалы окон, облетевшая краска и другие особенности, присущие давно и прочно заброшенному зданию, несколько нервировали, — я, наконец, сообразил, что стук-то не «деревянный», а подозрительно похожий на звук копыт.

Тут-то по-хорошему надо было испугаться и убежать, но у меня, столько времени проведшего рядом с лошадьми и прочей скотиной, первая мысль была о том, что кто-то не закрыл денник и одна из лошадей вышла наружу. Что она могла забыть на таком расстоянии от конюшни, как конь так ловко прячется и почему он идет за мной — эти вопросы в голове даже и не возникли. Зато возникла идея найти нерадивое непарнокопытное и отвести обратно. О здравости идеи лучше умолчать — сопляк же малолетний, что с меня взять? Старательно рассмотрев все вокруг, я так и не понял, где лошадь могла спрятаться. Подивившись изворотливости скотины, я просто пошел дальше в надежде, что хитрая коняга выдаст себя и я, аки настоящий ковбой, её изловлю.

После ещё ста метров нашей — меня и коня-сталкера — прогулки в моей голове начало рождаться сомнение насчет теории про беглую лошадь. Стук был действительно похож на звук копыт, но все-таки от него отличался. Кроме очевидной разницы в ритме и частоте перестуков, этот стук даже звучал по-другому. Не знаю, как внятно описать, но было в нём что-то странное. Настолько странное, что я умудрился его со звуком палки перепутать.

Когда я все это осознал, по спине пробежал нехороший холодок: вспомнились сразу и детские страшилки, и жуткие истории про сатанистов-наркоманов, которыми тогда пестрили газеты и телевидение. Резко прибавив шаг, я постарался проскочить детсад, который в моем разыгравшемся воображении стал ещё более зловещим. Стуки также ускорились.

Наконец, здание адского дошкольного учреждения осталось позади, а впереди замаячила лысина Владимира Ильича. Оставалось пройти через парк, а там уже знакомые дворы. Оказавшись около статуи, я вздохнул спокойно... и тут же опять подскочил на месте. Во-первых, палкой я уже минут пять как не стучал, а звуки — по крайней мере, пока дорога была асфальтирована — не прекращались и даже ускорялись, словно не желая отстать от меня. Во-вторых, в парке единственным покрытием служила трава, ибо все остальное уже давно вынесли. Это значило, что теперь я не смогу определить, где находится этот псевдоконь. Сложив два и два, я выронил палку и рванул прочь, затылком чувствуя чей-то тяжелый взгляд. Ощущение того, что за мной кто-то следит, не ослабевало, а когда сзади послышались звуки шуршащей и сминаемой травы, я ускорился примерно до первой космической скорости. Остановился я, только оказавшись внутри родного двора. Естественно, тут же рассказал все родителям. Отец немного удивился, а потом напомнил, что ворота в конюшню, вообще-то, на ночь закрываются и закрывал сегодня он их сам. Так что либо конь умеет открывать тяжеленные деревянные двери, либо это все моя буйная фантазия. Мама же просто покачала головой и вздохнула.

Ночь выдалась неспокойная: все время казалось, что в окна кто-то заглядывает или что кто-то стоит около входной двери. Разумеется, утром я пошел обратно за своей «тростью». Найти её так и не смог, как и каких-либо вещественных доказательств вчерашней погони. Парням так и не решился ничего рассказать из страха, что засмеют.

Хотел бы добавить, что потом я нашел старого деда, который рассказал легенду или случай, подозрительно похожий на мой, но увы... Хотя, конечно, баек от местных жителей я наслушался более чем достаточно в процессе расспросов: и про полуночную рыбалку, и про пропавшего участкового, и про дохлых кур, и про обитателей заброшенных домов, и про беглых срочников... Возможно, моя собственная история объясняется очень прозаично, но испугался я тогда очень сильно и так и не смог для себя отыскать рациональное объяснение.
♦ одобрил friday13
20 марта 2015 г.
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Светлана Александровна Озёрская отложила маятник в сторону и обреченно посмотрела на мирно спящего в кресле пациента. Уже пятый сеанс гипноза срывался самым постыдным образом. И это была не методическая ошибка, а отдельная, трудно решаемая проблема. Остальные клиенты, впадая в транс, вели себя «как положено», как дедушка Фрейд завещал. Вернее, как прадедушка Шарко, но это уже детали.

Озёрская редко, крайне редко использовала гипноз. «Любое внушение невольно блокирует некоторые стороны Вашей личности, краткий период облегчения может смениться неделями депрессии», — так она говорила и своим клиентам, и своим ученикам. Но это была только половина правды. Любое погружение в транс оставляет нас наедине с нашим бессознательным. И никто не может поручиться, что за следующим поворотом лабиринта из самых невинных ассоциаций не притаилась лохматая и зубастая...

— ... Собака...

Психотерапевт прервала поток своих неуместных философских рассуждений и прислушалась. Ей не показалось: пациент сквозь сон что-то бормотал. Но это не был связный рассказ или даже поток сознания. Многие во сне разговаривают. Ну как разговаривают? Так, издают какие-то звуки, иногда произносят отдельные слова или даже фразы. Но осмысленной речи там нет. Не было осмысленности и в словах пациента.

— Какая пушистая собака! — настойчивее произнёс спящий в кресле мужчина и погрузился в ещё более глубокий сон. На губах играла блаженная улыбка, дыхание было ровным и спокойным.

Светлана не собиралась его будить. Во-первых, клиент был состоятельным и обязался честно оплачивать каждый час консультаций — даже если большую часть времени он спал. Во-вторых, в книге записей этот «соня» теперь всегда был последним: когда он уснул так в первый раз, пришлось следующего пациента принимать в другом кабинете. В-третьих, хотя никакого прогресса не было, Света не сдавалась. Ей нужно было разгадать эту загадку. Кроме того, постоянные бессонницы никому не идут на пользу, и надо использовать каждую возможность смягчить симптоматику невроза.

И, как обычно, неврозы не ходят поодиночке...

Вообще, в чём заключается миссия психотерапевта? Не в лечении, как думают многие. Если уж психика дала трещину, то можно только замедлить или сгладить распад личности. Это в лучшем случае. Как правило, врачам остаётся только наблюдать, изучать, писать статьи, делиться опытом. Тяжкое зрелище... от которого зачастую свободны психотерапевты. Всё-таки психиатрия и психотерапия — это совершенно разные области. Такие, как Светлана, помогают психически здоровым (формально) людям почти самостоятельно найти дорожку к темным закоулкам собственной души и провести там генеральную уборку. А при необходимости разогнать затаившуюся в углах мелкую шушеру.

* * *

Станислав Янковский был вполне успешным здоровым человеком. Он возглавлял небольшую фирму по производству эхолокационного оборудования. «Небольшую», в смысле числа работников и состава акционеров, разумеется. Откровенно говоря, фирма занимала большую часть рынка, а её совет директоров имел прямой выход на самого Верховного. Ещё откровеннее, Янковский заменил собой рынок. Возможные конкуренты либо были надежно рассажены по российским тюрьмам, либо не менее надежно уложены по российским же канавам. Что делать? Эти дельцы не могли не обворовывать собственную страну, даже накануне возможной войны. А Станислав происходил из старинного рода польских промышленников, и посему щепетильно относился к финансам: как своим, так и чужим. Он свято верил, что кроме него никто не способен организовать производство пьезокерамических элементов, и эта вера заставляла его фанатично вгрызаться в ВПК своей новой Родины.

Что же произошло с психикой этого польско-российского гусара? Светлана стала мысленно листать историю болезни. «Никаких записей о клиентах» — золотое правило психотерапевта, консультирующего российскую элиту. Память у Озёрской была отменная, закалённая в боях за международное признание. Никаких «дворцов воспоминаний», цепочек ассоциацией или мнемотехник. Она просто всё помнила.

Примерно месяц назад у Станислава резко ухудшился сон. Он мог до рассвета лежать с закрытыми глазами и даже чувствовать себя отдохнувшим, но упорно не засыпал. Мозг словно отказывался ослаблять хватку рациональной активности. Потом появилась тревожность, которая стремительно переросла в беспричинный страх. Янковский боялся тёмных углов, старух, узких улиц и собак...

— Собака. Она опять пришла. Можно её погладить? — опять пробормотал он сквозь сон.

Странно. В его текущем состоянии Станислав близко бы не подошёл даже к таксе. Ему пришлось отправить к тётушке в Польшу своего терьера. Разлука далась тяжело, но ещё тяжелее было находиться в одной квартире с собакой, пусть и преданной. Один вид лохматого существа внушал бизнесмену суеверный ужас.

— Ну почему? — резко поднялся с кушетки Янковский, по щекам его текли слезы. — Почему меня не пускают...

Светлана склонила голову и, успокаивающе улыбаясь, жестом предложила клиенту пересесть на стул. Янковский охотно покинул кушетку и, пытаясь отдышаться, торопливо достал бумажник. На стол легли несколько сотен евро.

— Светлана Александровна, я не знаю, как Вам это удалось, но я всё вспомнил. Но ещё одного такого экскурса в прошлое, боюсь, я не выдержу. Лучше сидеть на таблетках, чем заново испытывать такую тоску.

Когда Озёрская тщательно подбирала слова, она издавала звук, похожий на смесь утробного кошачьего урчания и тибеткой мантры. Сейчас же психотерапевт напоминала небольших габаритов белорусский трактор. Янковский насторожился. Может, он что-то пропустил, и часть безумия должна передаваться лечащему врачу?

— Станислав, сейчас услышьте и поймите меня правильно, — медленно проговорила Озёрская, слегка подавшись вперёд и тут же отодвигаясь. — Тоска — это всего лишь одна из форм страха. То, что Ваши эмоции стали менять форму, означает лишь одно: мы близки к их подлинному содержанию. У каждого страха есть свои корни, которые уводят нас в наше детство. Если Вы видели что-то из своего далекого прошлого, то я могу быть спокойной.

— Уж куда дальше. Мне было не больше четырех лет, когда я жил с дедом в деревне. Этот период я почти не помню. Но этот сон. Чёрт возьми, я же видел его однажды. Где-то месяц назад...

— Когда всё и началось?

— Да! Я вспомнил, вспомнил, — клиент спешил всё высказать, его взгляд блуждал, превращая интерьер кабинета в декорации памяти. — Мы жили на краю леса, на отдалении от остальных изб. Но каждый вечер к нам приходил пёс: большой, чёрный и лохматый. Довольно дружелюбный. Он гулял по двору, иногда просто сидел и смотрел в окно. Я очень хотел выйти и погладить его, ведь он так приветливо вилял хвостом... Но дед всегда мрачнел при появлении пса и запирал дверь на засов. Я просил впустить зверя, но дед лишь качал головой.

— Может, это был волк? Только чёрный. Приходил из леса...

— Нет. Он приходил со стороны деревни и к лесу даже не приближался.

— А уходил куда?

— Не могу сказать. Быстро темнело, и я шёл спать. Мне было очень грустно тогда... Всё. Не могу больше. Спасибо Вам огромное, Светлана Александровна! — Янковский встал и направился к выходу.

— Последний вопрос. К другим жителям он тоже приходил?

Станислав замер и втянул голову в плечи, словно контрабандист, которого резко окрикнули уже после перехода границы. Он стоял так около минуты, потом вернулся, сел обратно на стул, обхватив голову.

— Там не было других жителей... — тихо пробормотал он. — Вернее, я их не помню. Нет. Не так. Их точно не было. Я вижу брошенные дома, поросшие сорняком дворы, засыпанный колодец. Запустение и разруха. И оттуда, из этой покинутой всеми территории приходил ухоженный приветливый пёс, с лоснящейся великолепной шерстью.

— Приходил и просто приветливо смотрел в окно?

— Приветливо? Не знаю, возможно. Он был очень лохматый, я не видел его глаз, не видел выражения его... лица... морды... нет, всё-таки лица. Да что ж такое! У собак ведь морда?

— У собак — морда, — с самым серьёзным видом подтвердила Светлана Александровна. — А у каждого воспоминания раннего детства — лицо, или даже лик. Пожалуй, нет ничего страшнее безликих воспоминаний.

— Безликий ужас, приветливо виляющий пушистым хвостом! — с каким-то мрачным торжеством изрёк Станислав.

— Почему же ужас? Вполне обычная собака, просто лохматая.

— Вот именно, что лохматая. Доктор, ну представьте себе гуляющую по траве лохматую псину. Неужели к шерсти ничего не прицепится? А этот пёс мог похвастаться идеальным состоянием своей чёрной шубы.

* * *

Улыбка Светланы стала ещё шире, глаза буквально заблестели. Как всегда, она нашла и решение, и способ указать клиенту на это решение. Психотерапевт не всегда имеет право выдавать пациенту ни диагноза, ни причины его страхов, иначе невротик уйдёт в такую глухую оборону, что никакой гипноз не спасёт. А уж тем более специалист, использующий ряд методик из психоанализа! Фрейд даже называл повышенную честность в лечении не иначе, как вульгарным, варварским психоанализом.

Светлана Александровна Озёрская была кем угодно, но только не дилетантом и уж тем более не вульгарной особой. И теперь она шла от обратного, ведя своего клиента в стремительную и отчаянную атаку на бастионы памяти. Единственное чувство не давало ей покоя. Первый раз в жизни ей стало самой страшно открывать подвалы бессознательного. Что-то древнее и безымянное дремало там. Но отступать было нельзя.

— Вполне возможно, что Вы просто не разглядели репейников в собачьей шерсти. Или Вам просто было не до этого.

— Нет, я точно помню идеальную блестящую шерсть. И ещё такая тоска...

— Какая? Договаривайте! Вы же сами нашли нужное слово.

— Смертная тоска! — поднял тяжёлый взгляд Станислав.

— И вряд ли она связана с собакой. Тоска появляется, когда после вытеснения памяти не наступает замещения. Это не страх. Это именно тоска. Если маленький ребёнок видит большого мохнатого зверя, то страх просто не может возникнуть.

— Почему же?

— Очень просто! — Озёрская виновато улыбнулась, безмолвно извиняясь за предстоящую лекцию. — Все наши рефлексы формируются на протяжении жизни. Но есть безусловные рефлексы, которые даны нам с рождения. Безусловных у человека выявлено довольно немного. Например, здоровые маленькие дети, все без исключения, крайне положительно реагируют на две вещи: на еду и на пушистые объекты.

— Какие объекты? — не понял Янковский. Его психика была готова выкашивать всё, что хотя бы отдалённо могло напомнить о той собаке. Но терапевтическая атмосфера, с таким трудом созданная Светланой, сводила на нет практически любое сопротивление «заградительных отрядов» души.

— На пушистые. Это и плюшевые игрушки, и даже шерстяные вещи. Но особенно хорошо дети относятся к кошкам и лохматым собакам. Более того. Часто это взаимно. Сейчас я найду материалы.

Светлана «разбудила» миниатюрный малиновый нетбук и сделала несколько поисковых запросов. Клиент всё это время внимательно смотрел на зимний пейзаж за окном.

— Я Вас понимаю. Поэтому мне и было грустно, что дед не пускал меня поиграть с собакой. Конечно, он боялся за меня, это очевидно. Сейчас очевидно. Но тогда-то я этого не понимал и вряд ли мог понимать. Так почему же сейчас я стал бояться собак? И почему этот пёс вызывает во мне такой ужас?

— Что, и сейчас вызывает?

— Да. Кажется, что стоит подойти к окну, и я вновь увижу его там, на снегу. Дело-то зимой было.

— Так может, поэтому и не было народу-то? Зима, все разъехались... — Светлана ощущала явный азарт, подталкивая пациента встать лицом к лицу со своим подсознанием.

— Ну это же не дачный посёлок, а самая настоящая деревня. Я ведь и летом там был.

— Пёс приходил только зимой?

— Да, после первых больших снегопадов. Вот как сейчас... — Станислав встал и подошёл к окну, из которого открывался чудесный вид на заснеженные кусты и заметённые тропинки. Офис Светланы располагался на первом этаже небольшого жилого дома.

— У Вас хорошее воображение. Как думаете, если бы сейчас собака и в самом деле подошла к окошку, Вы бы вышли к ней? А я пока пойду и открою для Вас дверь... — с этими словами Светлана демонстративно поднялась из-за стола и пошла к выходу.

* * *

Секунда напряжённого молчания. Янковский что-то нарисовал перед мысленным взором и как ошпаренный отскочил от окна.

— Нет! Нет! Не открывай дверь. Не надо! — чтобы не упасть, он прислонился к стене, где был буквально пойман врасплох психотерапевтом. Врач развернула нетбук экраном к пациенту и тот, как загипнотизированный, стал смотреть на фотографии.

Материалы, которые искала Озёрская, оказались обычными снимками детей и собак. Вот две маленькие девочки уткнулись в густую шерсть сенбернара. Вот мальчик обнимает лохматого колли. Вот лабрадор охраняет сон ещё одного ребёнка... Полтора десятка фото — и пациент явно успокоился.

— Какая прелесть! — наконец сказал он.

— Вот. И собак Вы не боитесь. Никаких. И значит, не можете бояться и того лохматого визитёра. Ведь он ничем не отличается от остальных собак, не так ли?

На мониторе во весь экран развернулась последняя фотография: большой чёрный ньюфаундленд сидел на снегу и смотрел на окна хозяйского дома.

— Ничем. Хотя подождите! Не убирайте картину.

Светлана и не собиралась. Её пульс слегка участился, пока она наблюдала за реакцией пациента. Вот сейчас мозаика собирается воедино, последний осколок встаёт на место. Ещё чуть-чуть и...

— Вопрос! — Станислав был как никогда сосредоточен. Даже во время президентских приёмов его чувства не были так обострены. — Светлана Александровна, а у собак ведь колени назад сгибаются?

К этому вопросу психотерапевт была не совсем готова. Она посмотрела на передние лапы ньюфаундленда, по которым аккуратно провёл пальцем клиент. Житейский опыт почему-то мгновенно уступил место сравнительной анатомии, которую она благополучно сдала на втором курсе. Надо заметить, единственная на потоке, кому это удалось с первого раза. Поэтому о строении собачьего скелета она могла рассказать многое. «Digitigrada... Деление плотоядных, предложенное Кювье. Неточное, так как большинство плотоядных занимает промежуточное положение... Истинные digitigrada: собаки, кошки...»

Перевести бы ещё это с латыни на человеческий язык! Впрочем, «дурында ты старая» (так часто называла себя Озёрская), тебя ведь не о том спросили! Отвечай просто, по-житейски, без премудростей. И плевать, что это не совсем коленки.

— Да. Точнее нет. Это не колени вовсе.

— А что?! — удивился Янковский.

Озёрская зажмурилась, проклиная собственную точность. Но пришлось объяснить.

— Это соединение голени и скакательного сустава. Забавное название, я понимаю, но посмотрите сами... — еще несколько поисковых запросов, и на экране возникла подробная схема костей задней собачьей лапы. — Коленный сустав гораздо выше, мы его редко видим. Собаки касаются земли только пальцами, и вот этот вот изгиб (Озёрская постучала ногтем по монитору) люди обычно называют коленкой. Но с настоящими коленями там всё в порядке: сгибаются вперед, как и наши. Так что до кузнечиков и нам, и собакам явно далеко.

Последней фразой Светлана хотела разрядить обстановку, но свести лекцию по анатомии к шутке не получилось. По спине терапевта пробежал холодок. Озёрская внимательно наблюдала за клиентом, чьё лицо вдруг приобрело крайне отрешённое выражение.

— А вот у моей собаки, — с мечтательным ужасом произнёс пациент. — У моей собаки такого изгиба не было. И когда она гуляла по нашему дворику, и когда сидела и смотрела в окно.

— Как это не было?

— Да просто! Никаких этих ваших скакательных суставов, хождения на цыпочках. А обычные колени. Прямо как у нас. И ходила моя собака, опираясь на всю стопу. Прямо как мы.

В кабинете повисла непроницаемая тишина.
♦ одобрила Совесть