Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

24 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Хорошо помню этот день. Мне было лет шесть, было солнечное жаркое лето, суббота. Мы с мамой пошли гулять. Собирались мы забраться на сопку (наш поселок находится в долине и окружен довольно высокими, но не очень крутыми сопками, поросшими кедровым стланником), развести там костерок, вскипятить чай — в общем, посидеть на природе. По дороге зашли в магазин. Это был большой универмаг из разряда «есть все» — одежда, телевизоры с магнитофонами, игрушки, какая-то бижутерия и косметика, радиодетали… Маме надо было с кем-то, кто там работал, поговорить, а я в это время ждал и изучал витрины, до которых мог дотянуться носом. А потом я увидел, что за окнами что-то изменилось, и кинулся к ближайшему окну.

То, что я увидел, меня потрясло и поразило: на угольно-черном, расчерченном яркими линиями небе бешено сияло ослепительное солнце. Линии постоянно перемещались, пропадали, появлялись новые. А из-за сопок вставало второе, гигантское черное солнце. Оно тоже состояло из таких же линий, но они были неподвижны — оно словно было нарисовано ими на небе. Как детский рисунок — круг (вернее, часть его) и миллионы лучей и лучиков, которые переливались всеми цветами.

Я закричал — мол, смотрите, что это такое? Но меня ухватили за плечи, оттащили от окна. Мама закрыла мне глаза руками, сказала — не смотри, нельзя на это смотреть. Голос у неё перепуганный. Я тоже испугался, спрашиваю — почему нельзя смотреть, там же интересно так было, что это такое, мама? А она — молчи, не спрашивай, не надо. Нельзя об этом. Потом руки от глаз отпустила. Я смотрю — в магазине завесили окна плотными шторами, свет зажгли. Еще много людей набилось, голоса взволнованные, шепот, а потом как-то стали затихать, только тревожные взгляды. В подсобке звонил телефон, там в трубку кто-то кричал в тишине, которая вдруг стала звенящей, когда бросили трубку.

Я не помню, сколько мы там провели времени. Было душно и жарко, некуда было присесть, хотелось есть и пить. Крепкие мужчины сменяли друг друга у закрытой на засов двери — молча, как смена караула. В тишине было слышно, как снаружи доносятся далекие гулкие удары. С каждым ударом становилось все более жутко. А потом еще погас свет. Принесли свечи, но легче не стало — хотелось не смотреть на шевелящиеся повсюду тени и сгустки темноты по углам.

Потом кто-то застонал, и вновь побежал шепот: сердце… лекарство … надо скорую… они не поедут… не доберутся… умрет… сами… нет… свет дайте… телефон… пустите к телефону… Кто-то пробирался в подсобку, чтобы позвонить в скорую. Кто-то ругался у выхода, плакал, умоляя выпустить. Кто-то громко сказал:

— Дура, сгоришь и все, не добежишь!

Потом я, кажется, уснул…

Я проснулся и сразу понял, что дома, на диване. Была темнота, но в окно был виден соседний дом, где в паре окон дрожал свет. Я позвал маму — она сидела на кухне. Начал расспрашивать — мам, ну что это было, скажи. До сих пор отчетливо помню злой ледяной полушепот, которым мама меня отчитывала, говоря, чтобы я никогда больше не вспоминал и не спрашивал про это. Ни у нее, ни тем более у кого-то еще. Иначе нам не жить, ни ей, ни мне. Забудь. Замолчи. Заткнись.

Лет пять назад я подумал, что прошло уже достаточно много времени, стал маму расспрашивать. А она сразу в слезы, побледнела… Её заколотило от дрожи. Я так ничего и не узнал и, видимо, не узнаю.

Временами мне снятся кошмары. Там на черном, как в космосе, небе сияет бешеное солнце. А под ним второе — огромное черное солнце.
♦ одобрил friday13
22 марта 2015 г.
Детство свое я провел в деревне при одном из конных заводов, которые после развала Союза откинули все четыре копыта: лошади — удовольствие дорогое, и в 90-е большую часть поголовья продали за рубеж, благо кони у нас были породистые. Это я все знаю из первых уст, ибо я там часто обретался, пока отец там работал. Ходил я туда не один, а вместе с другими балбесами моего возраста — спортплощадку у школы давно разнесли, лазить больше негде, а тут целая конюшня незанятая и вечно пустой манеж с полуразрушенными барьерами, самое то для мальчишек.

Как-то раз, заигравшись с парнями, я засиделся до темноты. А домой нужно было идти через всю деревню, по пути пройти школу, заброшенный детсад и почти заброшенный парк, где обитали только сорняки по колено и немного накренившийся памятник Владимиру Ильичу. Мы дошли до школы и начали расходиться: кому-то было налево, кому-то прямо — а мне нужно было идти направо. Через детсад и парк, ага. Идти нужно было метров шестьсот по единственной в деревне асфальтированной дороге, а потом около детсада сворачивать в парк и через него дворами выходить на мою улицу, где меня уже ждали пирожки от бабушки. На все про все — минут двадцать ходьбы: лето же, и я никуда не торопился, а темноты перестал бояться давным-давно.

Постукивая палкой, которую подобрал, чтобы потом сделать из неё трость, я двинулся домой. Так как это было нечто вроде нашей главной улицы, то тут также располагались здание администрации — единственное более-менее целое кирпичное низенькое здание сельпо с заколоченными окнами и ещё пара недостроек, о предназначении которых я не в курсе. С другой стороны были типичные деревенские дома с заборами, огородами и подсобным хозяйством. В общем и целом, живописный пейзаж. Важно постукивая палкой, я шагал по пустой улице и где-то на половине пути до детсада заметил кое-что странное.

Стук раздавался чаще, чем я долбил деревяшкой по асфальту. На один удар палки приходилось примерно два-три перестука.

Если бы со мной это случилось сейчас, то я бы наверняка перепугался. Тогда же мне больше было интересно, успею ли я сегодня дочитать очередную книжку Майн Рида. В общем, феномен множественных стуков меня позабавил, и я, как ни в чем не бывало, продолжил идти. Уже подходя к детсаду и стараясь не особо вглядываться в пустые окна этого инфернального строения — никаких призраков и прочей паранормальщины там не было, но черные провалы окон, облетевшая краска и другие особенности, присущие давно и прочно заброшенному зданию, несколько нервировали, — я, наконец, сообразил, что стук-то не «деревянный», а подозрительно похожий на звук копыт.

Тут-то по-хорошему надо было испугаться и убежать, но у меня, столько времени проведшего рядом с лошадьми и прочей скотиной, первая мысль была о том, что кто-то не закрыл денник и одна из лошадей вышла наружу. Что она могла забыть на таком расстоянии от конюшни, как конь так ловко прячется и почему он идет за мной — эти вопросы в голове даже и не возникли. Зато возникла идея найти нерадивое непарнокопытное и отвести обратно. О здравости идеи лучше умолчать — сопляк же малолетний, что с меня взять? Старательно рассмотрев все вокруг, я так и не понял, где лошадь могла спрятаться. Подивившись изворотливости скотины, я просто пошел дальше в надежде, что хитрая коняга выдаст себя и я, аки настоящий ковбой, её изловлю.

После ещё ста метров нашей — меня и коня-сталкера — прогулки в моей голове начало рождаться сомнение насчет теории про беглую лошадь. Стук был действительно похож на звук копыт, но все-таки от него отличался. Кроме очевидной разницы в ритме и частоте перестуков, этот стук даже звучал по-другому. Не знаю, как внятно описать, но было в нём что-то странное. Настолько странное, что я умудрился его со звуком палки перепутать.

Когда я все это осознал, по спине пробежал нехороший холодок: вспомнились сразу и детские страшилки, и жуткие истории про сатанистов-наркоманов, которыми тогда пестрили газеты и телевидение. Резко прибавив шаг, я постарался проскочить детсад, который в моем разыгравшемся воображении стал ещё более зловещим. Стуки также ускорились.

Наконец, здание адского дошкольного учреждения осталось позади, а впереди замаячила лысина Владимира Ильича. Оставалось пройти через парк, а там уже знакомые дворы. Оказавшись около статуи, я вздохнул спокойно... и тут же опять подскочил на месте. Во-первых, палкой я уже минут пять как не стучал, а звуки — по крайней мере, пока дорога была асфальтирована — не прекращались и даже ускорялись, словно не желая отстать от меня. Во-вторых, в парке единственным покрытием служила трава, ибо все остальное уже давно вынесли. Это значило, что теперь я не смогу определить, где находится этот псевдоконь. Сложив два и два, я выронил палку и рванул прочь, затылком чувствуя чей-то тяжелый взгляд. Ощущение того, что за мной кто-то следит, не ослабевало, а когда сзади послышались звуки шуршащей и сминаемой травы, я ускорился примерно до первой космической скорости. Остановился я, только оказавшись внутри родного двора. Естественно, тут же рассказал все родителям. Отец немного удивился, а потом напомнил, что ворота в конюшню, вообще-то, на ночь закрываются и закрывал сегодня он их сам. Так что либо конь умеет открывать тяжеленные деревянные двери, либо это все моя буйная фантазия. Мама же просто покачала головой и вздохнула.

Ночь выдалась неспокойная: все время казалось, что в окна кто-то заглядывает или что кто-то стоит около входной двери. Разумеется, утром я пошел обратно за своей «тростью». Найти её так и не смог, как и каких-либо вещественных доказательств вчерашней погони. Парням так и не решился ничего рассказать из страха, что засмеют.

Хотел бы добавить, что потом я нашел старого деда, который рассказал легенду или случай, подозрительно похожий на мой, но увы... Хотя, конечно, баек от местных жителей я наслушался более чем достаточно в процессе расспросов: и про полуночную рыбалку, и про пропавшего участкового, и про дохлых кур, и про обитателей заброшенных домов, и про беглых срочников... Возможно, моя собственная история объясняется очень прозаично, но испугался я тогда очень сильно и так и не смог для себя отыскать рациональное объяснение.
♦ одобрил friday13
20 марта 2015 г.
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

Светлана Александровна Озёрская отложила маятник в сторону и обреченно посмотрела на мирно спящего в кресле пациента. Уже пятый сеанс гипноза срывался самым постыдным образом. И это была не методическая ошибка, а отдельная, трудно решаемая проблема. Остальные клиенты, впадая в транс, вели себя «как положено», как дедушка Фрейд завещал. Вернее, как прадедушка Шарко, но это уже детали.

Озёрская редко, крайне редко использовала гипноз. «Любое внушение невольно блокирует некоторые стороны Вашей личности, краткий период облегчения может смениться неделями депрессии», — так она говорила и своим клиентам, и своим ученикам. Но это была только половина правды. Любое погружение в транс оставляет нас наедине с нашим бессознательным. И никто не может поручиться, что за следующим поворотом лабиринта из самых невинных ассоциаций не притаилась лохматая и зубастая...

— ... Собака...

Психотерапевт прервала поток своих неуместных философских рассуждений и прислушалась. Ей не показалось: пациент сквозь сон что-то бормотал. Но это не был связный рассказ или даже поток сознания. Многие во сне разговаривают. Ну как разговаривают? Так, издают какие-то звуки, иногда произносят отдельные слова или даже фразы. Но осмысленной речи там нет. Не было осмысленности и в словах пациента.

— Какая пушистая собака! — настойчивее произнёс спящий в кресле мужчина и погрузился в ещё более глубокий сон. На губах играла блаженная улыбка, дыхание было ровным и спокойным.

Светлана не собиралась его будить. Во-первых, клиент был состоятельным и обязался честно оплачивать каждый час консультаций — даже если большую часть времени он спал. Во-вторых, в книге записей этот «соня» теперь всегда был последним: когда он уснул так в первый раз, пришлось следующего пациента принимать в другом кабинете. В-третьих, хотя никакого прогресса не было, Света не сдавалась. Ей нужно было разгадать эту загадку. Кроме того, постоянные бессонницы никому не идут на пользу, и надо использовать каждую возможность смягчить симптоматику невроза.

И, как обычно, неврозы не ходят поодиночке...

Вообще, в чём заключается миссия психотерапевта? Не в лечении, как думают многие. Если уж психика дала трещину, то можно только замедлить или сгладить распад личности. Это в лучшем случае. Как правило, врачам остаётся только наблюдать, изучать, писать статьи, делиться опытом. Тяжкое зрелище... от которого зачастую свободны психотерапевты. Всё-таки психиатрия и психотерапия — это совершенно разные области. Такие, как Светлана, помогают психически здоровым (формально) людям почти самостоятельно найти дорожку к темным закоулкам собственной души и провести там генеральную уборку. А при необходимости разогнать затаившуюся в углах мелкую шушеру.

* * *

Станислав Янковский был вполне успешным здоровым человеком. Он возглавлял небольшую фирму по производству эхолокационного оборудования. «Небольшую», в смысле числа работников и состава акционеров, разумеется. Откровенно говоря, фирма занимала большую часть рынка, а её совет директоров имел прямой выход на самого Верховного. Ещё откровеннее, Янковский заменил собой рынок. Возможные конкуренты либо были надежно рассажены по российским тюрьмам, либо не менее надежно уложены по российским же канавам. Что делать? Эти дельцы не могли не обворовывать собственную страну, даже накануне возможной войны. А Станислав происходил из старинного рода польских промышленников, и посему щепетильно относился к финансам: как своим, так и чужим. Он свято верил, что кроме него никто не способен организовать производство пьезокерамических элементов, и эта вера заставляла его фанатично вгрызаться в ВПК своей новой Родины.

Что же произошло с психикой этого польско-российского гусара? Светлана стала мысленно листать историю болезни. «Никаких записей о клиентах» — золотое правило психотерапевта, консультирующего российскую элиту. Память у Озёрской была отменная, закалённая в боях за международное признание. Никаких «дворцов воспоминаний», цепочек ассоциацией или мнемотехник. Она просто всё помнила.

Примерно месяц назад у Станислава резко ухудшился сон. Он мог до рассвета лежать с закрытыми глазами и даже чувствовать себя отдохнувшим, но упорно не засыпал. Мозг словно отказывался ослаблять хватку рациональной активности. Потом появилась тревожность, которая стремительно переросла в беспричинный страх. Янковский боялся тёмных углов, старух, узких улиц и собак...

— Собака. Она опять пришла. Можно её погладить? — опять пробормотал он сквозь сон.

Странно. В его текущем состоянии Станислав близко бы не подошёл даже к таксе. Ему пришлось отправить к тётушке в Польшу своего терьера. Разлука далась тяжело, но ещё тяжелее было находиться в одной квартире с собакой, пусть и преданной. Один вид лохматого существа внушал бизнесмену суеверный ужас.

— Ну почему? — резко поднялся с кушетки Янковский, по щекам его текли слезы. — Почему меня не пускают...

Светлана склонила голову и, успокаивающе улыбаясь, жестом предложила клиенту пересесть на стул. Янковский охотно покинул кушетку и, пытаясь отдышаться, торопливо достал бумажник. На стол легли несколько сотен евро.

— Светлана Александровна, я не знаю, как Вам это удалось, но я всё вспомнил. Но ещё одного такого экскурса в прошлое, боюсь, я не выдержу. Лучше сидеть на таблетках, чем заново испытывать такую тоску.

Когда Озёрская тщательно подбирала слова, она издавала звук, похожий на смесь утробного кошачьего урчания и тибеткой мантры. Сейчас же психотерапевт напоминала небольших габаритов белорусский трактор. Янковский насторожился. Может, он что-то пропустил, и часть безумия должна передаваться лечащему врачу?

— Станислав, сейчас услышьте и поймите меня правильно, — медленно проговорила Озёрская, слегка подавшись вперёд и тут же отодвигаясь. — Тоска — это всего лишь одна из форм страха. То, что Ваши эмоции стали менять форму, означает лишь одно: мы близки к их подлинному содержанию. У каждого страха есть свои корни, которые уводят нас в наше детство. Если Вы видели что-то из своего далекого прошлого, то я могу быть спокойной.

— Уж куда дальше. Мне было не больше четырех лет, когда я жил с дедом в деревне. Этот период я почти не помню. Но этот сон. Чёрт возьми, я же видел его однажды. Где-то месяц назад...

— Когда всё и началось?

— Да! Я вспомнил, вспомнил, — клиент спешил всё высказать, его взгляд блуждал, превращая интерьер кабинета в декорации памяти. — Мы жили на краю леса, на отдалении от остальных изб. Но каждый вечер к нам приходил пёс: большой, чёрный и лохматый. Довольно дружелюбный. Он гулял по двору, иногда просто сидел и смотрел в окно. Я очень хотел выйти и погладить его, ведь он так приветливо вилял хвостом... Но дед всегда мрачнел при появлении пса и запирал дверь на засов. Я просил впустить зверя, но дед лишь качал головой.

— Может, это был волк? Только чёрный. Приходил из леса...

— Нет. Он приходил со стороны деревни и к лесу даже не приближался.

— А уходил куда?

— Не могу сказать. Быстро темнело, и я шёл спать. Мне было очень грустно тогда... Всё. Не могу больше. Спасибо Вам огромное, Светлана Александровна! — Янковский встал и направился к выходу.

— Последний вопрос. К другим жителям он тоже приходил?

Станислав замер и втянул голову в плечи, словно контрабандист, которого резко окрикнули уже после перехода границы. Он стоял так около минуты, потом вернулся, сел обратно на стул, обхватив голову.

— Там не было других жителей... — тихо пробормотал он. — Вернее, я их не помню. Нет. Не так. Их точно не было. Я вижу брошенные дома, поросшие сорняком дворы, засыпанный колодец. Запустение и разруха. И оттуда, из этой покинутой всеми территории приходил ухоженный приветливый пёс, с лоснящейся великолепной шерстью.

— Приходил и просто приветливо смотрел в окно?

— Приветливо? Не знаю, возможно. Он был очень лохматый, я не видел его глаз, не видел выражения его... лица... морды... нет, всё-таки лица. Да что ж такое! У собак ведь морда?

— У собак — морда, — с самым серьёзным видом подтвердила Светлана Александровна. — А у каждого воспоминания раннего детства — лицо, или даже лик. Пожалуй, нет ничего страшнее безликих воспоминаний.

— Безликий ужас, приветливо виляющий пушистым хвостом! — с каким-то мрачным торжеством изрёк Станислав.

— Почему же ужас? Вполне обычная собака, просто лохматая.

— Вот именно, что лохматая. Доктор, ну представьте себе гуляющую по траве лохматую псину. Неужели к шерсти ничего не прицепится? А этот пёс мог похвастаться идеальным состоянием своей чёрной шубы.

* * *

Улыбка Светланы стала ещё шире, глаза буквально заблестели. Как всегда, она нашла и решение, и способ указать клиенту на это решение. Психотерапевт не всегда имеет право выдавать пациенту ни диагноза, ни причины его страхов, иначе невротик уйдёт в такую глухую оборону, что никакой гипноз не спасёт. А уж тем более специалист, использующий ряд методик из психоанализа! Фрейд даже называл повышенную честность в лечении не иначе, как вульгарным, варварским психоанализом.

Светлана Александровна Озёрская была кем угодно, но только не дилетантом и уж тем более не вульгарной особой. И теперь она шла от обратного, ведя своего клиента в стремительную и отчаянную атаку на бастионы памяти. Единственное чувство не давало ей покоя. Первый раз в жизни ей стало самой страшно открывать подвалы бессознательного. Что-то древнее и безымянное дремало там. Но отступать было нельзя.

— Вполне возможно, что Вы просто не разглядели репейников в собачьей шерсти. Или Вам просто было не до этого.

— Нет, я точно помню идеальную блестящую шерсть. И ещё такая тоска...

— Какая? Договаривайте! Вы же сами нашли нужное слово.

— Смертная тоска! — поднял тяжёлый взгляд Станислав.

— И вряд ли она связана с собакой. Тоска появляется, когда после вытеснения памяти не наступает замещения. Это не страх. Это именно тоска. Если маленький ребёнок видит большого мохнатого зверя, то страх просто не может возникнуть.

— Почему же?

— Очень просто! — Озёрская виновато улыбнулась, безмолвно извиняясь за предстоящую лекцию. — Все наши рефлексы формируются на протяжении жизни. Но есть безусловные рефлексы, которые даны нам с рождения. Безусловных у человека выявлено довольно немного. Например, здоровые маленькие дети, все без исключения, крайне положительно реагируют на две вещи: на еду и на пушистые объекты.

— Какие объекты? — не понял Янковский. Его психика была готова выкашивать всё, что хотя бы отдалённо могло напомнить о той собаке. Но терапевтическая атмосфера, с таким трудом созданная Светланой, сводила на нет практически любое сопротивление «заградительных отрядов» души.

— На пушистые. Это и плюшевые игрушки, и даже шерстяные вещи. Но особенно хорошо дети относятся к кошкам и лохматым собакам. Более того. Часто это взаимно. Сейчас я найду материалы.

Светлана «разбудила» миниатюрный малиновый нетбук и сделала несколько поисковых запросов. Клиент всё это время внимательно смотрел на зимний пейзаж за окном.

— Я Вас понимаю. Поэтому мне и было грустно, что дед не пускал меня поиграть с собакой. Конечно, он боялся за меня, это очевидно. Сейчас очевидно. Но тогда-то я этого не понимал и вряд ли мог понимать. Так почему же сейчас я стал бояться собак? И почему этот пёс вызывает во мне такой ужас?

— Что, и сейчас вызывает?

— Да. Кажется, что стоит подойти к окну, и я вновь увижу его там, на снегу. Дело-то зимой было.

— Так может, поэтому и не было народу-то? Зима, все разъехались... — Светлана ощущала явный азарт, подталкивая пациента встать лицом к лицу со своим подсознанием.

— Ну это же не дачный посёлок, а самая настоящая деревня. Я ведь и летом там был.

— Пёс приходил только зимой?

— Да, после первых больших снегопадов. Вот как сейчас... — Станислав встал и подошёл к окну, из которого открывался чудесный вид на заснеженные кусты и заметённые тропинки. Офис Светланы располагался на первом этаже небольшого жилого дома.

— У Вас хорошее воображение. Как думаете, если бы сейчас собака и в самом деле подошла к окошку, Вы бы вышли к ней? А я пока пойду и открою для Вас дверь... — с этими словами Светлана демонстративно поднялась из-за стола и пошла к выходу.

* * *

Секунда напряжённого молчания. Янковский что-то нарисовал перед мысленным взором и как ошпаренный отскочил от окна.

— Нет! Нет! Не открывай дверь. Не надо! — чтобы не упасть, он прислонился к стене, где был буквально пойман врасплох психотерапевтом. Врач развернула нетбук экраном к пациенту и тот, как загипнотизированный, стал смотреть на фотографии.

Материалы, которые искала Озёрская, оказались обычными снимками детей и собак. Вот две маленькие девочки уткнулись в густую шерсть сенбернара. Вот мальчик обнимает лохматого колли. Вот лабрадор охраняет сон ещё одного ребёнка... Полтора десятка фото — и пациент явно успокоился.

— Какая прелесть! — наконец сказал он.

— Вот. И собак Вы не боитесь. Никаких. И значит, не можете бояться и того лохматого визитёра. Ведь он ничем не отличается от остальных собак, не так ли?

На мониторе во весь экран развернулась последняя фотография: большой чёрный ньюфаундленд сидел на снегу и смотрел на окна хозяйского дома.

— Ничем. Хотя подождите! Не убирайте картину.

Светлана и не собиралась. Её пульс слегка участился, пока она наблюдала за реакцией пациента. Вот сейчас мозаика собирается воедино, последний осколок встаёт на место. Ещё чуть-чуть и...

— Вопрос! — Станислав был как никогда сосредоточен. Даже во время президентских приёмов его чувства не были так обострены. — Светлана Александровна, а у собак ведь колени назад сгибаются?

К этому вопросу психотерапевт была не совсем готова. Она посмотрела на передние лапы ньюфаундленда, по которым аккуратно провёл пальцем клиент. Житейский опыт почему-то мгновенно уступил место сравнительной анатомии, которую она благополучно сдала на втором курсе. Надо заметить, единственная на потоке, кому это удалось с первого раза. Поэтому о строении собачьего скелета она могла рассказать многое. «Digitigrada... Деление плотоядных, предложенное Кювье. Неточное, так как большинство плотоядных занимает промежуточное положение... Истинные digitigrada: собаки, кошки...»

Перевести бы ещё это с латыни на человеческий язык! Впрочем, «дурында ты старая» (так часто называла себя Озёрская), тебя ведь не о том спросили! Отвечай просто, по-житейски, без премудростей. И плевать, что это не совсем коленки.

— Да. Точнее нет. Это не колени вовсе.

— А что?! — удивился Янковский.

Озёрская зажмурилась, проклиная собственную точность. Но пришлось объяснить.

— Это соединение голени и скакательного сустава. Забавное название, я понимаю, но посмотрите сами... — еще несколько поисковых запросов, и на экране возникла подробная схема костей задней собачьей лапы. — Коленный сустав гораздо выше, мы его редко видим. Собаки касаются земли только пальцами, и вот этот вот изгиб (Озёрская постучала ногтем по монитору) люди обычно называют коленкой. Но с настоящими коленями там всё в порядке: сгибаются вперед, как и наши. Так что до кузнечиков и нам, и собакам явно далеко.

Последней фразой Светлана хотела разрядить обстановку, но свести лекцию по анатомии к шутке не получилось. По спине терапевта пробежал холодок. Озёрская внимательно наблюдала за клиентом, чьё лицо вдруг приобрело крайне отрешённое выражение.

— А вот у моей собаки, — с мечтательным ужасом произнёс пациент. — У моей собаки такого изгиба не было. И когда она гуляла по нашему дворику, и когда сидела и смотрела в окно.

— Как это не было?

— Да просто! Никаких этих ваших скакательных суставов, хождения на цыпочках. А обычные колени. Прямо как у нас. И ходила моя собака, опираясь на всю стопу. Прямо как мы.

В кабинете повисла непроницаемая тишина.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: shilovalilia.ucoz.ru

Автор: Лилия Шилова

На кладбище мы еще младшеклассниками ходили. Бутылки собирали, костры жгли — в общем, весело было. Да тут и недалеко оно, прямо за гаражами, «Красная Этна» называется, по одноименному заводу назвали. Вот завод переименовали после войны в Автозаводской, «Автоваз», значит, а кладбище так оно и осталось.

Впрочем, по кладбищенским меркам кладбище это молодое, основано в 1932 по причине невозможного переполнения Крестовоздвиженского погоста, от которого в летние жаркие месяцы исходила вонь невозможная, поскольку в те лихие голодные двадцатые-тридцатые годы на свои 2,5 санитарных аршина мало кто мог рассчитывать. Вот и хоронили покойничка без попов, аж «пятки из-под земли торчали». Однако, на Красном или «Краске», как сразу же окрестили это кладбище горожане, хоть и без попов, кого ни попадя не хоронили, а только важных коммунистических деятелей, так что порядок и рядность соблюдались изначально.

Обычно считается, что те, кто живет у кладбища — самые счастливчики, поскольку доказано, что в загрязненной городской обстановке именно у кладбищ бывает самый чистый воздух. Только к «Красной Этне» это не относится. Представьте себе треугольник, густо поросший лесом времен раннего палеолита, вместо ограды, положенной каждому мало-мальски порядочному погосту, с двух сторон огороженный сплошным рядом гаражей, а с третьей глухой стеной и трассой, с которой с полного разгона на автомобиле можно было прямиком ворваться из этого мира в тот, насмерть впечатавшись в глухую бетонную стену, правильный треугольник, который с одной стороны прижимает тот самый «Автоваз», бывшая «Красная Этна», и давшая погосту название, с другой свалку человеческих останков теснит городская свалка, грязная предшественница Палатинского полигона, с третьего угла отчаянно наступают бойни местного мясоперерабатывающего завода, о котором во все времена ходила недобрая слава, что он также подпольно служит в качестве «креманки» — городского крематория, ибо в Нижнем Новгороде до сих пор не имеется ни одного крематория, однако потребность в захоронении родственного невостреба от этого факта нисколько не умаляется.

И вот когда все эти предприятия начинали дружно дымить, город накрывало огромной, вонючей портянкой.

«Свалка горит!» — радостно кричали мы, ребята, и, похватав рюкзаки, бежали на перегонки на свалку. Горящая свалка — явный признак, что на неё привезли что-то ценное, от чего надо было срочно избавиться, пока народ не растаскал. Случалось, что мы уходили с неё с рюкзаками, до отказа набитыми абсолютно новыми кедами или женскими чулками, что в те времена было огромным дефицитом.

Мы даже песню про то сложили:

Где крысы серою толпою,
Где кучи с мусором горят,
Шли разудалою гурьбою,
Шесть рюкзаков на трех ребят.

Вообще, та свалка была настоящим паломничеством отбросов человеческого общества. Здесь можно было встретить кого угодно: от бомжей и пьяниц до бывших тюремщиков и выпускников психиатрических лечебниц. В тугие девяностые годы случалось видеть и благообразных старичков, интеллигентно проковыривающих палочкой груды мусора. И неудивительно — во времена тотального дефицита на свалке можно было найти все что угодно. От бутылок, игрушек — особенно моих любимых оловянных солдатиков, этикеток с баночного ГДРвского пива, которые мы, ребята Брежневской эпохи, почему-то так страстно любили коллекционировать — до старых икон и подержанных презервативов. С моей страстью коллекционирования здесь непочатый край.

Это можно сравнить разве что с тихой охотой. Дело нехитрое: иди, смотри себе под ноги — что-нибудь полезное да отыщется. Над головой чайки кричат — аж ушам больно. Грудь спирает от дыма, так что невольно начинаешь закашливаться. А ты идешь смотришь, может быть там, или там, — и вот оно! Схрон.

Мы, тогдашняя ребзя, тоже были не промах, свои хлебные места на свалке столбили, при случае и конкурентов могли отпугнуть. Найдем бывало дохлую собаку, кишками вывернем, да и прибьем к кресту, присобачим, значит — это наш знак. Люди уж не ходили — боялись. Или крыс наловим, досками надавим, да по деревьям развесим — нам весело, а про кладбище разную чертовщину в газетах печатали. Вот народ и боялся сдуру. А мы себя гордо называли «красные дьяволята», как раз по названию погоста «Красная Этна», ну, как в фильме том о «Неуловимых», неуловимыми и были, борзой ребячьей упиваясь. Только вместо кукушкой — кошачьими голосами наперебой выли. У кого лучше получится. Всю округу распугивали.

Одно страшно — возвращаться. Особенно если завозился на свалке до темноты. Идти обратно домой приходилось по «Великому Мусорному Пути» — небольшой тропинке между гаражами и кладбищем. Но трусить перед ребятами неудобно — пальчики крестиком за спиной зажмешь — и вперед.

Об этом пути недобрая слава ходила. Случалось, что мальчишек ловили и поднасиловали тут же, между могил.

Один раз у меня с Мишкой такое было. Зимой ещё. Встретили нас тогда трое. Двое мужиков здоровых и баба с ними.

— А ну, шкед, вываливай, что в рюкзаках!

Тут уж не то, что рюкзак вывалишь — из трусов сам выпрыгнешь, лишь бы не трогали. Вывалили, что было, аж карманы со страху вывернули, а у меня пятерка была, что родители на школьные обеды на неделю дали. Пришлось отдать.

Так, видно, компании этого мало показалось. Баба та рассердилась тогда, нахлобучила мне шапку на глаза, так что я ничего не видел, а потом забила мне один карман мокрым снегом, а в другой камень холодный положила, сунула руки, проволокой связала, да толкнула вперед, и ну командовать камень — снег, снег-камень. Я посреди могил бегаю, да об углы оградок больно натыкаюсь, путаясь, где холодный камень, а где мокрый снег. А им что веселье — хохочут, как я споткнулся о надгробный камень, да нос разбил. А вот Мишка молодец, толстый, что бутуз, однако и с закрытыми глазами в лабиринте могил ловко лавировал. Но и этого ведьме мало показалось, не хотела отпускать нас без «десерта». Велела мужикам снять с нас штаны.

Мы с Мишкой что щенки заскулили:

— Дяденьки, не надо, мы же все вам отдали!

Тогда баба та нас усадила голыми жопами в снег, да и приказала считать до ста, пока мужики нас за плечи держали. Так и считали, пока жопы не заиндевели. Тогда мужики, сняв штаны, помочились нам прямо в лицо и, «согрев» нас пинками под зад, со смехом велели убираться прочь, чтобы впредь никогда нас здесь не видели. Мы с Мишкой так и дернули, ног не чуя.

Да, всякое бывало замечательное, что теперь и вспоминать не хочется. Но один случай запомнился мне особенно хорошо. С него-то и жизнь моя перевернулась. С тех пор как магнитом на кладбище потянуло. И теперь с замиранием сердца я хочу поведать его вам.

Это случилось 4 марта 1979 года. Наша школа №184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и не просили — требовали старых бумаг для третьего звена. Давали неохотно, но давали. А в тот день, как назло, выборы в госсовет были, так что людям не до нас. Полдня без толку протаскались, и ничего. Мы уже отчаялись совсем. Не принесем макулатуры — весь класс из-за нас месяц заставят убирать пришкольную территорию. Таков уж обычай нашей школы был. Не справился с заданием — иди, огребай собачьи кучки. Мы уже отчаялись совсем, как Мишка предложил нам сходить к соседнему дому — авось повезет.

Обежали все подъезды — ну, как назло, ничего. Дрянной коробки на помойки не сыщешь. Видно, уж наши конкуренты постарались. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.

Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Так часто бывало. Метро рядом с домами копали — «Автозаводская». Так и бывало: то свет вырубят, то воду, то газ, а то все сразу. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.

У подъезда уж крышка гроба стояла. Какой-то внутренний голос подсказывал, что идти туда не стоит. Но мы, ребзя, храбрились друг перед другом. Стыдно было отступать. Постучав каждый по крышке три раза для храбрости, мы вошли в подъезд.

В подъезде, на лестнице, стоял железный ящик, густо выкрашенный зеленой краской. Мы, пацаны, знали эту нехитрую уловку взрослых и охотно пользовались ей, сбивая кирпичами хилые замочки. Обычно в таких ящиках хранили всё — от картошки, лыж, колясок и велосипедов до макулатуры. Все, что отчаянно не вмещалось в малометражные квартиры обывателей. Странно, на этот раз ящик оказался почему-то не запертый. Ржавая крышка со скрипом отворилась, и мы увидели, что он до отказа был забит всевозможной литературой. Были тут и мои любимые «Наука и жизнь», и уж совсем редкие, дореволюционные издания «Вокруг света», которые не в каждом антикварном магазине сыщешь. Не помня себя от радости, я стал набивать ими рюкзак.

Выйдя из подъезда с ворованной кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.

Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Мои товарищи, бросив меня, быстро в лопатки почесали в разные стороны, а вот мне, груженому тяжелым рюкзаком, в котором помимо ворованных журналов были ещё и учебники со школы, тяжеловато было улепетывать. До сих пор проклинаю себя за то, что не хватило тогда ума скинуть тяжелые рюкзаки да бежать налегке. Впрочем, как мне показалось, мужики те сразу погнались за мной, не за кем другим. Вскоре меня схватили за плечо. По-взрослому заломали руки. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.

Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и, велев надкусить его и надкусив сама, поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу. Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано.

Так я сделал раз, другой и третий. Мать Наташи взяла меня за голову. Было заметно, что она не столько скорбела, сколько заметно нервничает, потому что её холодные, шершавые ладони тоже тряслись, как в лихорадке. Однако она поспешила успокоить меня.

— Не бойся, — услышал я тихий шепот над своим ухом. — Жив останешься.

Её голос, показавшийся мне знакомым, утешил меня. Я действительно перестал бояться и теперь с любопытством разглядывал «общество». Большинство из них были люди молодые — не старше 30 лет, по крайней мере, стариков я не заметил, ну, кроме Наташиной бабушки.

Ободрив таким образом, мне велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память — «я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить» или «яко птица и змий». Что это тогда значило, я не знал, но со страху повторял так старательно, так что от зубов отлетало.

Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего с красной оторочкой платьица. Все ещё помню мое желание поджечь гроб вместе с покойницей. Чтобы заполыхал факелом, как в фильме «Черная Бара». Держа в голове свой коварный замысел, я придвинул горящую свечу как можно ближе к Наташиному синему платьицу, ожидая, что вот отсюда-то и займется сейчас пожар, но капли воска, схватываясь на лету мартовским ветреным морозцем, застывали на лету в причудливые фигурки. Её бабушка словно догадалась — перехватила мою руку.

— Не балуй, — услышал я злобное ворчание старой ведьмы.

Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Помню, как долго возился с холодным пальчиком мертвой Наташи. Твердый. Словно пластмассовый. Я так яростно одевал кольцо, что он вдруг отломался, что фарфоровый. Да, до сих пор чувствую это ужасное состояние. Кольцо маленькое, не лезет, я натягиваю. Палец покойницы вдруг отламывается от руки — бескровно, но как отбитая ручка от чайника... Наверное, тогда очень перепуган был, вот и померещилось. Хотел взглянуть, да проворная бабка уже успела закрыть Наташу покрывалом.

Не выпуская моей сжатой в кулак руки, которую старуха, бабушка Наташи, держала зажатой в своей теплой костлявой ладони, чтобы я не мог снять его, мы двинулись к автобусу. Краем глаза я заметил, что мой рюкзак тоже погрузили в автобус — это почему-то успокоило меня. Мы отправились на кладбище. Казалось, что автобус едет целую вечность, хотя кладбище находилось всего в двух шагах. Возможно, мы сделали не один крюк. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому по крайней мере сорок дней не рассказывать об этом происшествии.

Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег под какой-то куст. На 10 рублей, что по тем временам для пионера было целое состояние, я накупил книг про животных и монгольских марок.

Странное дело — родители, обычно беспокоившиеся по поводу моих долгих отлучек, будто совсем не заметили моего отсутствия, хотя я вернулся поздно вечером.

Прошло 40 дней. Я уже было почти и сам забыл об этом странном происшествии, но ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться мне чуть ли не каждую ночь, распевая нескладные песенки. «Прикол» состоял в том, что наутро я помнил их наизусть. Дальше моя мертвая невеста потребовала от меня во сне, чтобы я начал изучать магию и обещала научить меня всему. Требовалось лишь мое согласие. Я, естественно, был против. Летом я уехал в деревню, и ночные «посещения» прекратились.

Они возобновились в первую же ночь, когда я вернулся в город. Наташа являлась ко мне как бы в дымке, вскоре я начал чувствовать ее близость по специфическому холодку. У меня начались галлюцинации, по ночам я стал бредить. Два бреда врезались в мою память особенно хорошо: у меня вдруг начинали расти руки, и я обхватывал земной шар по диагонали, по экватору; нет, то был не глобус или мяч, что можно было бы представить себе, а именно земной шар, тяжелый, холодный, мокрый, и он давил на меня все сильнее и сильнее, безжалостно, всей своей мощью, или же я начинал падать в пропасть, в которой вертелись какие-то стеклянные треугольники, я падал и натыкался на угол каждого из них. Позднее в умных книжках я прочел, что это называется геометрическим бредом. Несколько раз Наташа грозилась, что если я не начну изучать магию, она надавит мне на виске на какую-то точку и отключит сознание. И однажды, когда я, набравшись храбрости, выдвинулся к ней своей тощенькой мальчишечьей грудкой и гордо сказал: «Я — пионер, а пионеры не колдуют», выполнила свою угрозу и отключила — я умер. Просто исчез... на время.

Боялся засыпать. Мать решила обратиться к детскому психиатру. Отец возражал — тогда это чуть ли не позором считалось. Однажды, после одного из «посещений» Наташи, после того как она второй раз «отключила мое сознание», я «проснулся» с диким воплем. Мать трясла меня, но я никак не мог прийти в себя, а только орал, чтобы выбраться из этого страшного состояния небытия. Потом я не спал три дня. Дошло до того, что я не ложился спать без матери, опасаясь посещения «ночной гостьи». Все же решено было обратиться к врачу, тайно вызвав его на дом. Я помню ещё, как мама обругала папу, который всячески противился врачам, матом, прямо «по матушке», что никогда не делала ни до, ни после этого случая. Но тут обругала. Врач, на тот момент самый именитый профессор медицины в городе, к которому обратились за помощью мои родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Пришел, оттянул веко, взглянул мне в глаз и хихикнул: «Прижилось». Что прижилось — не объяснил. Потом он сказал, что ничего делать не надо и с возрастом это пройдет само, напоследок добродушно пригрозив мне, что если я и впредь буду «трогать себя», у меня на ладошках вырастут волосы, и тогда все узнают.

Так продолжалось около года. Наконец, Наташа объявила, что если я и после этого не хочу изучать магию, она меня бросает. Дескать, впоследствии я буду искать ее и домогаться, но будет поздно. Тогда, в 1980-м, я был готов на что угодно, чтобы избавиться от ночного наваждения. Наташа научила меня, как «передать» ее одной из моих одноклассниц, на которую я имел зуб за то, что её тетрадки всегда противопоставляли моим, как образец аккуратности. Для этого надо было добыть волосы той некрещеной девочки, на которую я хотел «перевести» заклинание, чтоб она обязательно тоже была Наташей...

Я так и сделал. Училась с нами одна Наташа, так она еврейка, иудейка, стало быть, не крещеная. Ненавидел я её, потому как родители всегда ставили мне её в пример, да и сама она часто смеялась, когда учительница отчитывала меня за слипшиеся от соплей тетрадки. Не знал я тогда, что заклинание это имело «побочный эффект». Но, прочтя пару несложных заклинаний над её тлевшими в черной свечи волосами, я совершил несложную магическую церемонию — и навеки распрощался с покойной Наташей Петровой, получив вместо этого... неумеренный интерес со стороны той самой одноклассницы, которая преследовала меня как Хельга Арнольда, не давая прохода аж в мальчишеском туалете, куда я прятался от неё, хотя появляться девчонкам в мальчишечьем туалете считалось величайшим позором. В конце концов, я и приспособил её носить мне пирожки из дома. Благо её мать пекла замечательно, не то, что моя. Нет, не думайте, мама моя — добрый, заботливый человечек, только вот руки у неё не из того места растут, готовить совершенно не умела. Не знаю, что произошло с Наташей, но от бывалой отличницы не осталось и следа, девушка на тройки сползла, стала рассеянной, бестолковой. За то на меня учителя не надивились — хоть тетрадки мои по-прежнему клеились от соплей, пятерочки из школы чистоганом таскать начал. Раньше один стих нашего любимого поэта Горького неделю учил, а теперь стоило мне прочесть страницу, как все наизусть запоминал. Волшебство, да и только. Как в сказке про Электроника. А ведь ещё с год назад мать со слезами на глазах и коробкой конфет под мышкой перед завучем плакалась: «Маленький Толенька, вот и тяжко ему с учебой». Меня-то родители как раз к 1 сентября «приурочили», вот и отправился в школу «по первое число», хотя жалостливая мать всегда считала, что годок надо было бы обождать.

В конце концов, я решил избавиться от этой приставучей дуры, сказал, что не люблю её, потому что она толстая, и вообще уродина. На следующий день от неразделенной любви девушка вскрыла себе вены в ванной. Её спасли и увезли в психиатрическую лечебницу. Туда ей и дорога! Я же был очень доволен, что хоть таким образом, но наконец-то избавился от мертвой и живой невесты, и теперь все свое освободившееся время мог посвящать учебе.

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка ее скончалась в 1990 году, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик синеньких цветочков. Маленьких, синих мускари — верных друзей кладбищ. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой. Но всякий раз, когда у меня неприятности или я чувствую упадок сил, я прихожу к моей Наташе, подолгу разговариваю с ней, и всякий раз возвращаюсь с кладбища бодрым, здоровым, полным сил к новой работе.

И все же мой странный «брак» с Наташей Петровой мне пригодился. Когда в эпоху перестройки я все же решил изучать магию, знающие люди не отказались учить меня, как только я поведал им эту историю. Уже став убежденным язычником и достаточно опытным некромантом, я жалел, что не воспользовался в детстве легко дававшимися мне в руки эзотерическими знаниями.
♦ одобрил friday13
12 марта 2015 г.
Наверное, многие из вас знакомы с творчеством Дж. Р. Р. Мартина или сериалом «Игра престолов» на основе романов этого автора и знают, кто такие «белые ходоки». А я могу сказать, что у этих фантастических существ есть реальный прототип.

В детстве я жила в небольшом поселке в районе одного из крупных таежных городов. Это сейчас идет широкомасштабная застройка, а тогда, лет пятнадцать назад, наш поселок стоял в глубокой тайге, возле железной дороги.

Мне было около восьми лет, когда я услышала легенду о «белых людях». Именно так назывались пришельцы с севера.

Представьте себе глухой таежный городок, где зима царит девять месяцев в году. Световой день очень недолог — в декабре-январе солнце восходит часов в восемь-девять утра, а заходит уже к часам четырем дня. Взрослые заняты на работе, дети, особенно школьники, часто сидят дома одни, так как занятия в школе отменены из-за мороза. Именно в этих краях зародилась легенда о белых людях. Она гласит, что далеко-далеко на севере живут люди, коим не страшен холод. Их кожа суха из-за суровых ветров, волосы белы, как снег, и покрывают чуть ли не полностью лицо и тело. Сами они выше обычных людей, мускулистее и выносливее. Их характер под стать зиме — суровый и жесткий. От встречи с ними не жди ничего хорошего: взрослого человека они убьют, а детей похитят. Считается, что это просто байка, придуманная взрослыми, чтобы дети не выходили из дома в морозы. Однако я верю в существование этих белых людей из-за следующего случая.

В тот зимний день стоял жуткий холод. Мой отец уехал на вахту, мама ушла на работу. Я осталась дома одна. А жили мы тогда в деревянном доме на окраине поселка. От густой тайги наш дом отделяла пара сотен метров да железная дорога, по которой изредка ходили поезда.

Солнце еще не село, поэтому я сидела у окна и читала книгу. Освещение в комнате не включала, так как работал электрический обогреватель и была вероятность того, что выбьет пробки или вообще случится короткое замыкание (сами понимаете, какая проводка была в старом деревянном доме). С улицы до моего уха доносился веселый лай дворовых собак — бобики резвились на морозе, чтоб хоть как-то согреться. Как вдруг лай прекратился, поднялся очень сильный ветер. Он завыл, будто зверь, и принес с собой пургу. Я глянула в окно — видимость была нулевой, только метель описывала всевозможные кульбиты.

Поежившись от холода, я отошла от окна, но краем глаза увидела силуэт в окне. С улицы опять донесся лай собак, но на этот раз он был злым — собаки явно лаяли на чужака. Но продлился он недолго: вскоре послышался жалобный визг одного из песиков и настала тишина. Даже ветер успокоился.

Я вновь выглянула в окно. На улице никого не было, белизна снега резала глаза. Я хотела выйти на улицу и посмотреть, что стало с собаками, но тишину на улице нарушил звук скрипа снега. Кто-то ходил вокруг нашего дома кругами. Я побоялась выходить — так и осталась стоять у двери, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.

Этот кто-то, сделав круг, остановился у двери в дом. Вопреки моим ожиданиям, стука в дверь не последовало. За дверью раздался тяжелый вздох. И он был какой-то нечеловеческий — от него у меня пошли мурашки по телу. Постояв у двери еще минуту, нежданный гость еще раз прошелся вокруг дома, а потом его шаги стали удаляться в сторону тайги.

Я осторожно выглянула в окно, которое выходило в ту сторону, куда направился незнакомец. И то, что я увидела, очень испугало меня: высокий, под два метра, человек (если его можно назвать человеком), полностью покрытый белой короткой шерстью с ног до головы. Только кисти рук были у него «голыми». Отойдя от дома на несколько метров, пришелец обернулся. Я успела рассмотреть его лицо — оно было вполне человеческим, только кожа была вся изрезана глубокими морщинами и украшала его густая белая длинная борода. Я посмотрела в его глаза. Мне казалось, что и он приметил меня. Я не почувствовала страха от нашего зрительного контакта. Гость опять издал тот глубокий вздох и, развернувшись, направился дальше, к мохнатым елям.

Я, как завороженная, так и осталась стоять у окна. Вновь послышался лай собак, где-то вдалеке шел поезд. Я отошла от окна со смешанными чувствами — мне одновременно было почему-то жаль того белого человека, но все-таки я не хотела бы встретиться с ним лицом к лицу снова. И только потом, когда я осмыслила случившееся, меня накрыл страх. Что было бы, если я вышла на улицу?..
♦ одобрил friday13
27 февраля 2015 г.
В комнате моей бабушки Марины висит портрет в овальной раме. На нём молодая пара: девушка лет девятнадцати с добрыми глазами, а рядом с ней молодой офицер польской гвардии, очень красивый.

— Это кто? — спросила я у бабушки в три года.

— Это моя мамочка Нина и папа Вася, но я его никогда не видела.

— А почему?

— Потому что он был в партизанском полку и прятался в лесах. А когда я родилась, пришёл посмотреть на дочку, но сосед его выдал. И фашисты пришли в дом, обещая расстрелять всю семью, если он не выйдет. Он спустился с чердака, где прятался. Его забрали в концлагерь. И с тех пор его больше не видели. Говорят, он погиб где-то в Австрии.

Моя прабабушка Нина умерла за много-много лет до моего рождения. Её похоронили в далёком Владимире-Волынском где-то на Западной Украине. Всё, что я знала о ней, так это только то, что она была очень хорошая и добрая, прожила тяжёлую жизнь и умерла, когда ей ещё не было пятидесяти в один из своих дней рождения.

Я смотрела на эти красивые молодые лица. И на уровне своего трехлетнего сознания очень жалела почему-то именно прабабушку Нину, которая в свои двадцать лет осталась одна, без мужа, с двумя детьми на руках, у сгоревшего дома посреди зимнего леса на польско-украинской границе. А вокруг была война, и надо было выжить.

Когда мне было пять, моя семья переехала на новую квартиру. И меня, привыкшую спать рядом с мамой, отселили в отдельную комнату, потому что мама теперь нужна была младшему брату, который только появился на свет. Я очень злилась, но это днём. А ночью меня мучили кошмары. Обычно они выползали из-за шкафа. За стеной выла соседская собака. Я думала, что ей тоже страшно, как и мне. Я не пряталась под одеяло и не закрывала глаза, понимая, что это не помешает им запрыгнуть на кровать.

Однажды я проснулась среди ночи. Из-за шкафа лилось тёплое золотисто-розовое свечение. Оно переместилось на верхнюю полку шкафа, а оттуда — на стол. Мохнатая собака со злобным усатым человеческим лицом зарычала и попятилась в обратную сторону от этого свечения. А скользкая зеленая ведьма, которая за пару минут до этого хваталась за край моей простыни, взвизгнула, завертелась волчком и лопнула, словно мыльный пузырь. Остался только неприятный болотный запах.

На столе стояла маленькая пожилая женщина размером в ладонь, с волосами, собранными в пучок на затылке. А рядом с ней тоже женщина — молодая, высокая, очень худая, с русыми волосами. Я хорошо запомнила их лица.

— Я твоя бабушка Нина, — сказала старшая, но голос прозвучал не в пространстве комнаты, а скорее в моей голове. — А это моя соседка — её тоже Ниной зовут.

Она ещё что-то говорила, но я забыла. Помню только, что она прогнала мои кошмары и просила их не бояться. А наутро я никак не могла сопоставить ту, которая приходила ночью, с той, которая была на портрете. Но у меня не возникало сомнения, что ночью ко мне приходила именно моя прабабушка Нина.

Прошло ещё пять лет, и память о происшедшем навсегда выветрилась бы из моей головы, если бы не один случай.

Мне уже было десять. Моя семья переехала на Западную Украину. Однажды в страстную пятницу мама собралась в соседний город Владимир-Волынский проведать могилу своей бабушки. Она решила взять меня с собой. Пасха в том году была ранняя, в марте, поэтому в пять утра, когда мы с ней стояли у ворот кладбища, ещё даже не рассвело. Я смотрела на эти ворота в виде каменной белой крепости с чёрными окошками метров семь в высоту, и у меня захватывало дух.

Мама никак не могла вспомнить, в каком конце кладбища находится бабушкина могила — последний раз она была здесь ещё в детстве. Оглядываясь по сторонам, мы в растерянности прошли пару метров. Тут мама сжала мою руку и громко сказала: «Бабуленька, маленькая моя, проведи нас к своему дому!». Рядом чувствовалось чье-то присутствие. И вдруг неведомая сила потянула нас в сторону от тропинки, напролом через кусты, ограды и могильные холмы.

Через пару минут мы стояли перед скромным памятником с каменным крестом наверху. Мама удивленно смотрела по сторонам: «Я бы ни за что на свете не нашла это место. Вокруг столько новых могил...». «Спасибо, родная, что провела нас», — сказала она, погладив холодный мрамор. А я подняла глаза на памятник. С фотографии на меня смотрела моя прабабушка Нина с усталым добрым лицом. Моя прабабушка Нина, которая однажды пришла ко мне из-за шкафа, прогнав ночные кошмары. Воспоминания раннего детства заново ожили в памяти. Та же причёска, то же лицо. То же платье.

— Эта фотография сделана незадолго до того, как бабушка умерла, — сказала мама, — она сильно болела. Ей удалили глаз.

— Я знаю. Когда мы с ней виделись, она прикрывала его.

— Ты не можешь этого знать, — сказала мама. Я промолчала.

Рядом с бабушкиным памятником стоял покосившийся крест, заросший плющом. На табличке еле различимо на польском языке было написано «Доктор Нина Троицкая» — её спутница и соседка в вечности.
♦ одобрил friday13
26 февраля 2015 г.
Прочтя несколько историй про ложные и странные воспоминания, вспомнила случай примерно из той же серии, произошедший со мной лет десять назад. Сразу оговорюсь — я не пью и не употребляю наркотические вещества, и уж тем более не могла делать этого в период нижеописанных событий, поскольку мне тогда было 8-9 лет.

Нет, никаких странных существ и монстров я не видела. У меня в памяти всего лишь отпечатался уютный вечер, проведённый в кругу семьи. Мы отмечали на даче день рождения кого-то из многочисленных родственников. Из-за плохой погоды решили не ехать домой ночью, тем более что отец уже не был достаточно трезвым, чтобы вести машину. Было принято решение заночевать на даче. Я отчётливо помню хорошо освещённую маленькую комнатку в дачном доме, в которой нередко бываю до сих пор. Горела голая лампочка и небольшой светильник, мы всей семьёй сидели за столом. Мы — это дедушка, бабушка, мои родители, маленькая я и какой-то не очень близкий родственник — бабушкин двоюродный брат или что-то в этом роде. Мы играли в карты (меня бабушка научила играть лет в пять, поэтому к восьми я прекрасно всё умела), причём тот самый дальний родственник картинно мухлевал и довольно смеялся, когда его разоблачали. Он вообще был шутник и весельчак, постоянно рассказывал анекдоты и подкалывал всех. Позже, когда спать мне ещё не хотелось, мы пошли с ним наверх смотреть мультфильмы по старому дачному телевизору. Больше я с этим родственником не виделась, потому что он жил за полстраны от нас, а в тот раз просто приехал погостить.

И я бы совсем забыла про этот вечер, который, за исключением необыкновенного уюта и тепла, ничем не отличался от многих вечеров моего детства (у меня большая семья, и собирались мы так почти каждую неделю). Но пару недель назад я решила разобраться в столе десятилетней давности и выгрести оттуда свои старые тетрадки, детские рисунки, засохшие фломастеры, безнадёжно испачканные вытекшими из ручек чернилами блокноты и т. д. Случайно наткнулась на сочинение, которое писала классе в третьем — «Лучший вечер в моей жизни», где был подробно описан тот самый уютный дачный вечер. Я прекрасно помню, как писала это сочинение — это было первое сочинение, написанное мной без чьей-либо помощи, и первое, за которое я получила пятёрку. К нему даже было несколько иллюстраций, нарисованных моей нетвёрдой детской рукой цветными карандашами, где я играю с роднёй в карты и смотрю мультики с дядей Лёней (так звали родственника). Рисовка позабавила меня, и я понесла сочинение на кухню к маме.

— Смотри, как я рисовала, — улыбнулась я. — Наверное, лучше, чем сейчас!

Мама взяла листок, бегло прочла сочинение, посмотрела на рисунки и нахмурилась:

— Откуда ты взяла это?

— Из стола, откуда же ещё, — ответила я. — Это моё старое сочинение.

И мама рассказала мне, что на нашей даче никогда не было электричества и телевизора, а дядя Лёня умер от инфаркта, когда мне было два года. Сначала я не поверила, но потом путём непринуждённых расспросов, не рассказывая про воспоминания, выяснила тоже самое от папы и бабушки. Я нашла пару фотографий дяди Лёни — он был похож на того, кого я изобразила на своих рисунках (хотя в этом я не очень уверена, детская рисовка даёт довольно мало информации о внешности людей — совпали с реальностью лишь цвет волос и очень высокий рост).

Я не то чтобы очень обеспокоена, я не пью таблеток и не хожу к психиатру, но мне всё же очень интересно — что это было? Если это сон, то как мне в таких подробностях мог присниться сон с человеком, которого я до того раза не видела даже на снимках?..
♦ одобрил friday13
19 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Довольно-таки давно, когда я ещё ходил в школу, класс, эдак, в пятый, жил в нашем районе один старик. Старик был беззубый, сгорбленный, и передвигался с трудом, подволакивая ногу. Тогда он обыкновенно побирался на базаре, как и многие старики, не сумевшие приспособиться к послеперестроечной жизни. Зимой он носил лохматый чёрный тулуп и треух, а в тёплое время года — коричневый пиджак с медальками, число и расположение которых час от часу менялось. Его частенько видели у школ и детских садов, где старик останавливался, совершая променад, и вглядывался в окна. Если же детвора выбегала на улицу — во время прогулки, или же на переменку — дед оглядывал разношерстную толпу и улыбался беззубым ртом.

В постсоветское время, особенно весной или летом, такая картина не вызывала никакого негатива, а тем более — страха. Старичок немощный, да ещё и ветеран (медальки же!), внучка высматривает, или просто детворой умиляется. Да и мне, двенадцатилетнему мальцу, тогда этот дед казался не более чем странненьким. Ну, ходили среди пацанов слухи, что он, мол, колдун. Ну да для детворы тогда каждый второй старик был колдуном, а каждая встречная «не своя» бабулька — ведьмой.

Иногда, правда, у дедка случались обострения. То ли старческий разум помутился, то ли одолевали его какие-то свои воспоминания, но старый то и дело высматривал кого-то в толпе ребятишек, улыбался, покачивая головой, и грозил пальцем, глядя куда-то в пустоту. В такие моменты оказаться на месте ребёнка в такой компании, наверное, было бы жутко. Стоит чужой дедушка, пальцем тебе грозит: «Ну-ну-ну, не балуй»… Бррр…

Шли годы, я перешёл в другую, более престижную, школу, ездил на занятия в другой район, и старикашка как-то почти устранился из моей памяти. Не встречался он мне долго. И вот, как-то раз, помогая своему деду стеклить балкон, я снова увидел того самого старика, ковыляющего по дорожке между домов. Дедов балкон (кстати, о деде где-то тут есть отдельная история) выходит на детский сад, в который когда-то ходил и я. И вот, шаркая непослушными ногами и стуча по асфальту клюкой, под звон своих разномастных медалек и значков, тот самый странный старичок подходил к детскому заведению…

На улице, около павильонов, шумно играли дети: бегали, прыгали, копались в песочнице и съезжали вниз по отполированной поколениями детских задниц горке. В бетонных клумбах благоухали поздние цветочки, а над ними кружили сонные пчёлы. Старичок остановился у забора, и с интересом наблюдал за детьми сквозь выкрашенную зелёной краской сетку-рабицу. Потом его голова закачалась из стороны в сторону, и он погрозил кому-то из ребят длинным, узловатым пальцем. Постояв так ещё пару минут, старик пошаркал своей дорогой…

— Эй, ты чего, заснул, что-ли? — Ткнул меня локтем под рёбра мой дед. — На вот, раму придержи!

Я стряхнул с себя нахлынувшие воспоминания, и стал помогать деду.

— Слушай, дед, — кивнув в сторону медленно удаляющейся фигуры странного старикашки, сказал я, — а кто это такой?

— Это? — Дед постучал молотком по шляпке гвоздя, ловко вгоняя его в сосновую доску рамы. — Это вечный дед, бесов друг.

— А как это? — Не унимался я.

— А вот так. Слушай, ты работай давай, а не разглагольствуй!

Не в силах добиться от деда более вразумительной версии происхождения странного старика, я вернулся к остеклению балкона. Мысли мои на тот момент занимали в равной степени и оконная рама, и странный субъект, бродящий по району уже шут знает сколько лет. Тем же вечером я спросил о странном старике у матери, и она мне точно так же сказала: «Вечный дед». Она ещё добавила, что старикашка внешне никак не меняется: что в бытность её студенткой, что сейчас. Всё та же одежда, всё те же повадки, всё то же лицо в морщинах, всё та же беззубая улыбка и медальки на коричневом пиджаке…

Прошло ещё пару лет, и снова я потерял странного старика из виду. То ли не пересекались наши с ним пути, то ли я просто перестал обращать внимание на людей на улице. В общем, так и стёрся бы из памяти этот чудной человечек, если бы не попал я в больничку.

Тем летом я попал в травматологию. Повздорил не с тем человеком, выбил ему зубы, за что был избит арматуриной в подъезде собственного дома. Сломали мне два ребра и руку, и что-то в моих рёбрах не устроило местных айболитов, решили они меня оставить на неделю-другую в стационаре — понаблюдать.

Отделение было самым обычным. Длинный коридор, посредине, в своеобразной нише — пост дежурной медсестры, холодильники, допотопный телевизор «Фотон», и скрипучий старый диван «для отдыха» между двух исполинских фикусов; по обе стороны коридора, за белыми дверями с номерками — общие палаты, рядышком с постом сестры — послеоперационная. Ну а рядом с послеоперационной была, как её окрестили пациенты, «подмывочная» — помещение с двумя ванными, в котором, помимо того, хранились подкладные судна, клизмы, вёдра и всякая прочая утварь гигиенического назначения. Напротив подмывочной был туалет общего пользования и процедурная. В общем, картина для большинства когда-либо попадавших на стационарное лечение довольно обычная.

Однажды, уже под вечер, в послеоперационную палату привезли какого-то старичка. Сказали, из реанимации перевели. Я момент доставки болезного пропустил, так как общался с заведующим после вечернего обхода, надеясь получить долгожданную «амнистию», и отправиться, наконец, домой — смотреть киношки на компе и кушать домашний борщ.

Медсёстры, охая и делая печальные лица, обсуждали пациента из послеоперационной:

— Это ж какими надо быть уродами! Дедушку избить!

— Ой, и не говори, Галка! Сама их убила б!

— А что Викторович (завотделения наш) говорит? Жить будет?

— Да кто его знает… дедушка в сознании пока, на обезболивающих. Только в потолок смотрит, да кому-то пальцем грозит иногда. Бредит…

Пальцем грозит, значит… У многих пациентов в душе вскипал праведный гнев на обидчиков нового соседа. Одни порывались посетить старика, невзирая на стойкие протесты сестер, и допросить его на предмет личности нападавших. Главным двигателем благородного порыва был Павел Богданович — бывший милицейский следователь. Иным же было фиолетово: кому — по состоянию здоровья (сильно попереживаешь за кого-то, когда у самого череп не совсем цел и спиц в костях больше, чем кальция), а кому — просто так, было пофиг на всё. Я же придерживался середины, но уж очень мне эта фраза про палец не нравилась. Всплывали детские воспоминания о странном старике, улыбавшемся беззубым ртом, и грозившем детворе тем самым узловатым пальцем.

Прошло двое суток с момента поступления нового больного. Сёстры всё так же охали и возмущались, Богданович просьбами, хитростью и угрозами пытался получить у Викторовича разрешение допросить пострадавшего — впрочем, безуспешно. В отделение приходили коллеги «дяди Паши» по погонам, и даже пообщались со стариком минут десять за закрытыми дверьми, после чего быстро удалились. Меня всё так же держали в отделении «до выходных», которых я ждал с нетерпением. Был вечер четверга…

Когда стемнело, отделение начинало отходить ко сну. В третьей палате мужики шумно резались в карты, комментируя каждый ход сочными конструкциями в несколько уровней. В четвертой уже храпела какая-то тучная старуха, сотрясая децибелами стены. В пятой я читал книжку, а мой единственный сосед, мальчишка лет 13, играл в какую-то нехитрую игру на стареньком телефоне. На посту пожилая медсестра Лидия Васильевна разговаривала по телефону, раздавая ценные указания мужу, оставшемуся наедине с малолетним внуком. Где-то в глубине коридора пиликало радио.

Ближе к ночи звуки затихали: первым, прямо посреди очередного раунда в «тетрис», уснул мой сосед. Мужички начали расходиться по койкам, утолив свою жажду азарта. Даже храпящая пенсионерка убавила громкость до пригодного для жизни уровня. Утомлённые чтением, мои глаза начали закрываться, и я провалился в сон.

Среди ночи я ощутил зов природы. Поначалу я пытался его игнорировать, так как подниматься с койки и переть по тёмному коридору в общий туалет и обратно казалось равносильно крестовому походу или полёту в космос. Моя палата считалась «лёгкой», для ходячих больных, и отдельного санузла в ней не было. Точнее, когда-то был, но потом его не стало: в комнатушке с писающим мальчиком, нарисованным на двери, оставили только раковину, но, пардон, мочиться туда, где моешь посуду, я считаю ниже человеческого достоинства. Поэтому, проворочавшись еще пару минут, я решился на подвиг, и спустил ноги с кровати, просунув их в холодные тапки. За дверью послышался поворот ключа в замке и бойкие шаги Лидии Васильевны: значит, свет есть хотя бы на сестринском посту, и в полном мраке пробираться к спасительной комнатушке не придётся.

Я оказался прав — на посту горела настольная лампа, и Лидия Васильевна обернулась на звук открываемой мной двери палаты. Вид у неё был озабоченный и несчастный.

— Добрый вечер. — Хрипло пробормотал я, вяло плетясь в сторону клозета.

— О! Хорошо, что ты не спишь. Мне как раз помощь надо на минутку. Подойдёшь?

— Я… щас вот, — памятуя о народной истине: «Главное — не добежать, главное — донести», я мигом смотался в туалет и обратно. За всё это время Лидия Васильевна не сдвинулась с места, и стояла, опершись кулаками о ветхий письменный стол.

— Всё? Ну, тут такое дело: дед, — медсестра кивнула в сторону послеоперационной палаты, — преставился этот. Сейчас каталкой приедут в холодильник забирать, а там, на коридоре, света нет, так я схожу встречу. Ты, это, посиди пока на посту, ладно? Я недалеко, дверь отделения открыта, так что кричи если что. Понял?

— Да понял, ничего ж сложного.

Усевшись на продавленный сестринский стул, я стал разглядывать предметы на столе: вот календарик со смешными котятами, ручка с фамилией какого-то депутатика, увесистая амбулаторная карточка Богданыча. Откуда-то из недр этажа запиликал мобильник, Лидия Васильевна с кем-то поговорила, и крикнула:

— Я на этаж ниже спущусь, ты сиди пока, понял?

— Ага! — Крикнул я, и потёр пальцами глаза, чтоб как-то взбодриться.

Медсестры не было где-то минуты три, когда я услышал из подмывочной тихий свистящий звук и отчётливый «бульк», последовавший за ним. Стальная ванна, из стока которой, скорее всего, и происходил звук, усилила его, и эхо разнеслось по этажу. Сонный, я не обратил на него особого внимания. Потом о кафельный пол громыхнули стальные судна. От неожиданности я подпрыгнул на стуле: в санитарной комнате определенно происходила какая-то возня, и в глубине души я возблагодарил богов за то, что успел сходить по нужде.

Списав шорохи и редкие стуки, исходившие из подмывочной, на крыс, я немного успокоился. Я-то был ни при чём, и бояться мне, по сути, было нечего. К тому же в четвёртой палате снова громогласно всхрапнула тётка, вернув меня из мира пугающих домыслов на землю. Я даже улыбнулся своей разгулявшейся было фантазии. Но тишину ночи разорвал скрежет металла о пол. Кто-то как будто возил по кафелю жестянкой, и два скрежещущих звука следовали один за другим. Набравшись смелости, я перегнулся через стол и выглянул из-за угла.

Из дверного проема подмывочной торчал бесформенный фрагмент чего-то чёрного, более тёмный на фоне неосвещённого коридора. Я протёр глаза, и тень исчезла. Хмыкнув, я ещё пару секунд всматривался во тьму коридора, и вот, когда уже собирался отвернуться, на устланный линолеумом пол коридора с глухим металлическим стуком выпрыгнуло существо. Сказать, что я оцепенел, значит не сказать ничего. Я смотрел на странное видение, будто кролик на удава. Длинное, тощее и угловатое, «это» было абсолютно чёрным на фоне тёмного помещения. Оно двигалось, замысловато подёргиваясь, будто радостно танцевало. Его «руки» не имели определенной формы и походили на лоскуты чёрной ткани, которыми оно размахивало вверх и вниз, как птица крыльями. «Ноги», которыми существо дрыгало, ритмично пиная воздух, состояли, казалось, из одних суставов и были «обуты» в два металлических судна. «Голова» по форме походила на перевёрнутый цветочный горшок. Тварь подпрыгивала и вертелась на месте, как будто радовалась удачной и весёлой затее с суднами.

Мои коленки тряслись, как трясётся самый распоследний осиновый лист на ветке холодным ноябрьским вечером. Я стоял, освещённый настольной лампой, и не мог пошевелиться, наблюдая дьявольскую пляску непонятного существа. Я был не в силах даже ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это сон. Половицы под линолеумом ходили ходуном, предметы на столе подпрыгивали, и странным было то, что никто из пациентов отделения не просыпался и не спешил выходить из палат. Внезапно что-то цокнуло о пол под моими ногами. Скорее всего, со стола скатилась депутатская агитручка. Существо прекратило плясать, и повернуло «голову» на звук. Я судорожно сглотнул, сердце больно колотилось о поломанные рёбра, а рука под гипсом немилосердно чесалась.

На меня из глубины «горшка» уставились два разных по размеру и абсолютно белых глаза. Лишенные век, зрачков и какого-либо выражения, холодные рыбьи глаза существа походили на перламутровые брошки. «Оно» издало противный звук, больше всего похожий на сдавленный хрип, в котором сквозила вопросительная интонация. Сердце моё сжалось до размеров макового зёрнышка. Тварь внимательно осматривала тёмное помещение, вертя головой из стороны в сторону, но, казалось, не видела меня. Секунды казались вечностью. Наконец, потеряв ко мне интерес, существо «мяукнуло» (никак иначе описать этот звук не получается), несколько раз подпрыгнуло, переступая с ноги на ногу, захлопало в бесформенные «ладоши» и прыгнуло сквозь дверь послеоперационной палаты. Судна, в которые оно было обуто, ударившись о выкрашенное белой краской дерево, лязгнули о пол.

Страх придал мне сил. Я неведомо как перепрыгнул сестринский стол, метнулся к своей палате, рывком открыл и тут же захлопнул дверь. Изнутри палата не запиралась, и мой разум лихорадочно пытался найти какой-нибудь выход из ситуации. Точно! Туалет в палате! Я открыл дверь, щёлкнул выключателем, и в маленькой каморке тусклым жёлтым пузырём зажглась лампочка. Я защёлкнул шпингалет на двери, забился в угол и обхватил голову руками. За стеной была тишина.

Не знаю, как долго я там просидел, вслушиваясь в каждый шорох. Я снова слышал звон суден и шаги странной тёмной твари, идущей по коридору, вновь обув свои импровизированные башмаки, но на этот раз к стуку и скрежету металла о кафель подмывочной примешивалось отчётливое шарканье ещё одной пары ног. Затем я слышал звук, похожий на стрёкот, издаваемый дельфинами, и какое-то бормотание, после чего громко булькнула канализация, в раковине в моём «убежище» что-то ухнуло, и всё снова затихло. И ещё, кажется, я отрубился.

Утром я проснулся на своей койке. Я лежал на одеяле, на ногах были тапки. В комнатушке с раковиной горел свет, а мой сосед по палате всё ещё спал. Я, должно быть, в полусне перебрался ночью на койку и не помнил этого. В памяти проносились обрывки ужасного наваждения: грохот суден в подмывочной, странная тварь, её белёсые глаза и жуткие, неестественные движения. За дверью моей палаты слышались разговоры, двери процедурной и других палат хлопали, по коридору ходили люди. Я прогнал из головы остатки ночного кошмара, умылся и вышел в коридор.

Пожилая санитарка подметала веником осколки кафеля возле подмывочной, куда молодая медсестричка заносила полдесятка сложенных в стопку суден. Мужики резались в карты, сидя на диване меж двух гигантских фикусов. Завотделением о чём-то беседовал с каким-то дряхлым стариком возле послеоперационной палаты. На вид дедульке было лет сто, не меньше. Я подошёл поближе, раздираемый любопытством.

— …ну и Вы его там заберёте, как родственник. Там Вам бумаги дадут заполнить, — медленно и максимально отчётливо говорил Викторович.

— А вещи? Можно забрать… вещи… папины вещи? — Голос старика был хриплым и одновременно скрипучим, а слова давались ему с трудом. Он зашёлся в приступе отвратительного, булькающего кашля.

— Да, конечно. Пройдёмте.

Они скрылись за дверью палаты, и вскоре Викторович уже помогал старику выносить драные ботинки, засаленные штаны, свитер неопределенного цвета и коричневый пиджачок с хаотично приколотыми на него значками и медальками. В тот момент у меня не оставалось сомнений в том, КТО умер в послеоперационной палате этой ночью. Так и закончилась история нашего местного Вечного Деда. Но вот что за неведомая дрянь приходила за ним той ночью, я до сих пор сказать не берусь. Быть может, мне привиделось. А, быть может, это она прыгала меж детворы тогда, в далёком уже моём детстве, и именно ей старик и грозил пальцем, мол, «не балуй»…
♦ одобрила Happy Madness
13 февраля 2015 г.
Помнится, когда мы были классе в десятом, появилась у нас маленькая мания — мы ходили в заброшенный дом неподалеку. Если что, дело было в Ростове, дом тот находился (ибо сейчас его уже снесли) рядом с перекрестком Текучева — Соборного. Думаю, найдутся люди, которые там тоже бывали и что-то видели, не мы же одни такие умные.

Итак, собственно, повадились мы день через день наведываться в тот дом. Один раз случайно зашли, а потом понравилось. Так позвали с собой еще пару человек, в итоге сформировав маленькую компанию — двое парней (иногда трое) и пара девочек. Сначала дальше первого этажа не ходили, боязно было. Потом стали собираться получше, фонарики брали, даже ножи, помню, прихватывали на всякий пожарный.

Так продолжалось где-то пару недель. Мы потихоньку поднимались все выше, а добравшись до крыши, осмелели в край и ходили по открытым настежь квартирам. Помнится, в одной нашли обгоревшую фотографию семьи и поздравление маленькой девочки маме на день рождения на большом листе А4. Не во все квартиры двери открывались. Мы точно не знали, что случилось с тем домом, из-за чего его забросили, но думали, что там был пожар. Это подтвердилось, когда мы поднялись на полностью обгоревший и провонявший гарью и фекалиями 10-й этаж. Осталось, правда, непонятно, почему выселили весь дом, но мы как-то не думали о таких подробностях. Есть и есть, и пес с ним.

В подвале этого дома всегда царила полнейшая темень, что в целом понятно. В нем была пробита одна из стен, открывая проход в следующее подвальное помещение. Как-то раз мы решили вновь обойти этот подвал — перелезли через эту дыру и пошли дальше. Стоит упомянуть, что справа от этой дыры стоял столик, а на нем в тот день было 5-6 бутылок с водой — какие-то пустые, какие-то нет. От этого места до самого дальнего участка подвала была пара помещений, расстояние не такое большое. А значит, будь кто-то позади нас, мы бы легко его услышали, ведь там царила полнейшая тишина.

И вот мы дошли до конца, подивились-поболтали и пошли назад. Ничего позади нас слышно не было. Когда мы проходили мимо этого столика, я обратил внимание на то, что бутылок на нем больше нет. Я сказал об этом остальным, и мы начали глазами их искать. Нашли только лишь пару бутылок, содержимое оных было разлито по полу. Создавалось ощущение, что кто-то раскидал их по комнате, при этом забрав какую-то часть и сделал это СОВЕРШЕННО БЕСШУМНО. Нам ничего не оставалось, как возвращаться назад, так как было пора идти домой. Но этот случай мы запомнили.

Через пару «рейдов» случилось нечто совершенно непонятное. В тот день мы решили пойти на крышу. Подъем занимал не более пары минут, но мы его затягивали, на всякий случай проверяя открытые квартиры, чтобы убедиться, что никакой другой компашки, кроме нас, в доме нет. Квартиры оказались пусты, чему мы были несказанно рады. Итак, с чистой совестью мы пошли наверх. Понаслаждавшись видами с крыши, поболтав и посидев, решили пойти обратно.

Когда мы спустились до второго этажа, кто-то из нас вдруг заметил, что дверь в одну из квартир открыта, хотя мы их за собой всегда закрывали. Из любопытства решили пойти и проверить, что же там такое. Оставили девочек на лестнице и, вооружившись ножами, зашли внутрь. В квартире было пусто, о чем мы незамедлительно сообщили девчатам. Там мы разделились и стали вновь осматривать квартиру в поисках чего-нибудь нового. Ну что ж, нашли мы новое...

Стоит описать планировку квартиры. Когда входишь в нее, взору предстает длинный коридор, упирающийся в зал, из которого ведет еще одна комната направо. Через полметра по коридору с левой стороны находится кухня. Так вот, она была закрыта, хотя мы дверь туда вроде не закрывали — но, будучи заняты проверкой квартиры, мы не обратили на это внимания. Но девочки туда зашли. Они у нас были довольно эмоциональны, впрочем, как и все дамы. И вот мы слышим сзади крик одной из них, а затем и второй. Подорвавшись и побежав в сторону криков, влетаем в кухню и понимаем (частично) причину: вся кухня, стены которой были уложены кафелем, была в отпечатках человеческих ладоней. То есть буквально вся кухня, весь пол и все стены, кроме потолка, были в беспорядочных отпечатках ладоней. На входе в кухню стояла банка с каким-то черным месивом, которым, видимо, и отпечатывали на стене эти следы. Оценив все это дело, мы быстро ретировались.

С учётом того, что на крыше мы были минут пятнадцать, получалось, что за это время кто-то залез в заброшенный дом с этим месивом, наоставлял там отпечатков (зачем???) и ушёл. Думать об этом как-то не хотелось, но все же приходилось. Этот случай сильно озадачил нас, но, сами понимаете, к какому-либо ответу мы прийти не смогли и попросту забыли все это. С нами там приключалось еще что-то, но, к сожалению, я уже забыл практически всё.
♦ одобрил friday13
Мама мне рассказывала, какого страху из-за меня натерпелась, когда я была маленькая. Когда мне было 4-5 лет, в один год умерло много наших родственников. Так вот, каждый раз, когда я попадала на похороны, я задавала такие вопросы, что у мамы волосы дыбом вставали. Например, когда провожали бабушку со стороны матери, я спрашивала: «А почему бабушка за гробиком идет?». Или в другой раз спросила: «А дядю закопают? Почему он сидит и смеется?». Я-то этого не помню, но как послушала, что она припоминает — самой жутко стало. Если бы я такое увидела сейчас, наверное, загремела бы во всем известное учреждение...

Но я — это еще ничего. Дочке моей сейчас четыре года. И она иногда говорит такие вещи, что я невольно мамины рассказы вспоминаю. Например, однажды мы поехали в гости в Москву. И знакомые нас потащили на прогулку по достопримечательностям — захотели нам столицу показать. Стоим мы у могилы Неизвестного Солдата, проникаемся гордостью за русский народ, и тут Катюшка дергает меня за рукав и говорит: «А там дядя ручки греет». Спрашиваю — где? А она мне рукой прямо на вечный огонь показывает и говорит: «Вон он там стоит». А там, естественно, никого нет. Мы оттуда быстренько дальше пошли, а Катя по дороге сама себе говорит: «Жара какая, а он в пальто, дурак какой-то». Я не нашлась даже, чтобы ее поругать за плохие слова. Не было там никакого дяди! Никто его не видел, кроме дочки.

Еще один раз уже дома нечто странное произошло. Мы смотрели телевизор, дочка с куклами игралась, и тут она голову поднимает, в пустой угол глядит мимо дивана и говорит: «Привет!». Мы с мужем переглянулись — Катя разговаривала с пустым местом. Она часто с котом говорит, когда его теребит, но в тот момент он спал у меня на коленях.
♦ одобрил friday13