Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕТСТВЕ»

11 февраля 2015 г.
На тот момент было мне года четыре, а может, и пять — толком не вспомню сейчас. У папиных родителей тогда еще был небольшой дачный участок. Располагался он в не очень хорошем месте — земля там постепенно оседала, бывали частые оползни, все дачи как бы «сползали» по направлению к реке. Дачка крохотная была — домик маленький, покосившийся весь, страшненький; деревьев фруктовых особо не было, овощей разных тоже не припомню, зато много клубники было, сплошь усеяна земля была красными ягодами.

Получилось так, что поехали мы с папой набрать ягод. Не знаю, по какой причине с нами не было мамы. Помню, что было очень солнечно, хотя обычно летняя погода балует разве что дождями да ветрами холодными, живем вроде не на севере, в Поволжье, а добрую часть лета в куртки от холода кутаемся.

Папа взял ведерко и пошел в «низ» дачки. Из-за сместившейся почвы участок располагался будто под наклоном. Я же осталась у домика. Домик был ничем не примечательный — рассохшееся крылечко, открываешь входную дверь — попадаешь в летнюю кухню, где валялся пластиковый медвежонок. Вертелась я возле домика, вертелась, решила внутри поиграть. Миную крыльцо, захожу в кухню и вижу там дверь. Обычная такая, с непримечательной ручкой. А из-за нее доносится такой заливистый, звонкий женский смех. И отчетливо слышно, что не один человек смеется, а несколько. Меня любопытство разобрало и, пока папа ягоды собирал, решила глянуть, что к чему. Вдруг кто-то из родни там уже нас давно ждет, а мы приехали и не додумались поздороваться.

Дергаю на себя дверь и что я вижу — аж ахнула. Большая, просторная, светлая комната с белыми стенами, потолком. Окна — огромные, от потолка до пола. На них белоснежные занавески и свисают до самого пола. Смотрю я на это все и замечаю, что поодаль, в глубине света и белизны, стоит большая кровать, белым же бельем застеленная, а на ней сидят три девушки. Все в белом, только волосы длинные и темные. Разговаривают, смеются, да так заразительно, что я и сама уже улыбаюсь.

Увидели меня, разулыбались, стали звать к себе. И тут меня папа с улицы окликнул. Я этим девушкам помахала ручкой, они улыбнулись и тоже махнули в ответ. Вышла из дома к папе. Оказалось, что он набрал уже целое ведерко и ехать домой пора.

Время шло, дачу забросили, я туда больше так и не попала. Папа сказал, что не надо туда ходить, уже опасно, большой риск оползня. Сам он говорил, что периодически пробегал мимо тех мест (он занимался бегом), видел, что дом совсем покосился и вот-вот рухнет. А мне так интересно стало узнать про комнату эту. Стала у мамы спрашивать про нее. Она аж побелела вся, сказала, не было там никогда комнаты этой. Где б ей взяться, в том сарае, добавляла она. По описанию-то выходят царские покои с высоченными потолками, а там что было? Чулан для лопат, ей-богу.

Сейчас мелькают мысли туда съездить, посмотреть, что там да как. А одна мысль мне покою так и не дает: откуда же взялась эта комната и что было бы, подойди я к тем девушкам?
♦ одобрил friday13
11 февраля 2015 г.
Первоисточник: terrao.livejournal.com

В 1975 году летом я поехал в Крым отдыхать, остановившись у своей тети в Ялте. Мне тогда уже исполнилось 14 лет, это было мое первое самостоятельное путешествие. Так получилось, что друзей я не завел, поэтому ходил на пляж в одиночестве. Но мне и так нравилось, потому что дома в Москве я тащил на себе слишком много общественных обязанностей и устал от людей. Впрочем, когда рядом на песке расположилась женщина лет сорока и ее юная дочка — моя ровесница, я не был против. С девушкой мы пошли вместе купаться и познакомились. Звали ее Виола, а ее маму Мария. К слову, о маме — она была на редкость подтянутой, ни грамма лишнего жира, очень спортивное телосложение.

Мы с Виолой договорились встретиться вечером, чтобы искупаться на закате. Наплескавшись, разожгли костер и стали беседовать. Девушка оказалась очень начитанной — не меньше моего. Правда, некоторые слова я не совсем понимал, и произношение у нее было нерусским. Виола объяснила, что живет в Прибалтике, поэтому имеет небольшой акцент.

История ее была проста: отец — крупный ученый, все время занят на работе. Недавно совершил большое открытие, и ему дали путевку на всю семью на курорт, но он сам не поехал. По словам Виолы, она впервые в жизни дышит таким чистым воздухом и купается в море без защитного костюма.

Мне стало интересно, как же так получается, что сама она с балтийского побережья, а ни разу нормально не отдохнула на природе? Как мне казалось, там тоже есть курорты… На эти вопросы Виола не смогла внятно ответить. Сказала лишь, что лет через сто и в Крыму отдыхать будет невозможно, потому что море станет отравленным.

Тогда слово «экология» только входило в моду, однако моя собеседница его постоянно использовала, и я решил, что она от папы своего набралась. И еще мне показалось странным, что живут они не в санатории или доме отдыха, а снимают квартиру, хотя приехали по «путевке». «Может, они шпионки?» — однажды подумал я, но отбросил эту идею. Странные, конечно, но вряд ли враги СССР.

Как-то раз мы с Виолой гуляли по дикому пляжу, а поскольку погода стояла ветреная, вокруг было безлюдно. Вдруг откуда ни возьмись появились парни на мопедах — местные хулиганы. Они стали кружить вокруг нас, явно намереваясь причинить вред. Я уже стал готовиться к решающей схватке, не надеясь выйти из нее победителем. Когда же парни спешились и стали наступать на нас, окружая, Виола прижалась ко мне, достала из сумочки какую-то коробочку, похожую на современный сотовый телефон, и нажала кнопку. В тот же момент хулиганов вместе с мопедами откинуло на десять метров. Пока они барахтались в песке, мы бросились бежать и благополучно скрылись из опасного места.

Разумеется, я был сильно удивлен произошедшим, но как ни пытался получить комментарии, ничего не узнал. Я проводил Виолу до дома, но она просила меня подождать на улице — сказала, что сейчас выйдет. Через открытое окно я слышал, что мама с дочкой разговаривают на повышенных тонах. Потом вся в слезах выбежала Виола и бросилась мне на шею. Сквозь ее рыдания она стала шептать мне, что им нужно срочно уезжать и что она меня никогда не забудет. Адрес она мне оставить не может, а если бы могла, я бы все равно не попал туда, где она живет.

Наше прощание длилось еще около часа, после чего Виола потребовала, чтобы я шел домой. Но я остался сидеть в кустах, наблюдая за входом. В какой-то момент свет в окнах квартиры, в которой жили мои знакомые, погас, и раздался странный свист. Я прождал до утра, не смыкая глаз, но они так и не вышли на улицу. Тогда я сам рискнул позвонить в дверь. Никто мне не открыл, и внутри было тихо, как будто они испарились. Больше я не видел ни Виолу, ни ее маму.

По мере взросления я неоднократно прокручивал в памяти события того лета и постепенно видел все больше странностей в словах и поступках Виолы. Она была как будто из другого мира и знала слишком много для обычной девочки. Когда же я уже в зрелом возрасте посмотрел фильм «Гостья из будущего», мне вдруг пришла идея о том, что Виола и ее мама прибыли из XXI века. Не знаю, что это была за «путевка», но вполне возможно, что они в самом деле отдыхали «у нас», потому что в их времени с экологической ситуацией были большие проблемы.

Теперь, оказавшись на каком-нибудь курорте, я непременно стараюсь высмотреть «странных людей». Такие обязательно находятся. Может быть, они и есть путешественники во времени.
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Эта история абсолютно реальна. В своё время я поклялся себе не сомневаться в её реальности через какое бы то ни было количество времени — хотя было мне тогда всего десять лет. Но уже тогда я понимал, что с годами я буду сомневаться всё больше и больше. Поэтому встал посреди комнаты и дал себе слово — НЕ СОМНЕВАТЬСЯ! Это — случилось, это — на самом деле произошло, и всё. Точка.

В данной истории нет никаких страшных существ, жутких звуков и т. д. Она просто необъяснима, и этим меня пугает до сих пор. Пожалуй, сейчас пугает даже больше, чем тогда — дети легко отвлекаются от чего угодно, в том числе, от тревожных мыслей насчёт необъяснимого и загадочного. Взрослым сложнее...

Но по порядку. Я учился в четвёртом классе обычной московской школы. В моём классе среди мальчишек появилась тогда новая мода — плести из изолированного многожильного провода своеобразные плётки-двухвостки. На самом деле, как я потом узнал, это просто довольно-таки простой элемент макраме — берётся четыре провода, верёвки или т. п., связываются концами, после чего две из них определённым образом оплетаются вокруг вытянутых двух других, отчего быстро заканчиваются. В итоге получается плетёная «рукоять», из которой выходят два «хвоста плётки».

Такая плётка, сплетённая из многожильного провода, была относительно грозным оружием даже в детских руках. То, что мы ими не повыбивали себе тогда глаза — чистое везение. Попадание по бедру, икре или ягодице обжигало резкой болью и оставляло на теле багровые полосы даже через брюки школьной формы (дело было ещё в СССР).

Сплёл себе такую плётку и я. Естественно, захотел испробовать — прямо в квартире, вернувшись из школы (ага, додумался!..). В качестве мишени решил брать листы из старых, исписанных школьных тетрадей, отпускать их в воздухе и, пока они красиво планируют на пол, сечь их плёткой. Занятие, кстати, оказалось довольно интересным: листы планировали по сложным, труднопредсказуемым траекториям, при этом достаточно быстро опускаясь на палас. Так что попасть по ним, или, тем более, разорвать в воздухе ударом плети, было довольно трудно. Что, собственно, и вызывало у меня интерес и даже азарт.

Дома в этот момент у меня были только родители матери — старенькая бабушка и ещё более старый дед. Они сидели в своих комнатах и не выходили (деду так вообще уже ходить было трудно), а я, соответственно, отрывался в своей. Плётка хлопала по листам довольно громко, но я был уверен, что мне не влетит, даже если меня поймают за этим сомнительным занятием: уроки я сделал, а изводил на своё дурацкое развлечение и так уже исписанные (то есть ненужные) тетради... в общем, отрывался, как умел.

Однако исписанные тетради быстро кончились. А листы, уже смятые или порванные ударом плётки, как выяснилось, планируют заметно хуже гладких свежевырванных — и лупить их плетью уже не так интересно. В общем, запас гладких листов у меня быстро исчерпался — вместе с исписанными тетрадями. Поэтому, после некоторых колебаний, я принялся изводить уже чистые, неиспользованные тетради. Что, понятное дело, отчётливо попахивало грядущим наказанием, если родители узнают о том, чем я занимался. И тут уже не вывернешься.

Когда стало понятно, что количество чистых тетрадей уменьшилось до опасной величины — типа, ещё немного, и их недостача будет обязательно обнаружена — я решил-таки опять заняться листами, уже один раз попробовавшими моей плети. Эти листы я более-менее аккуратно складывал на журнальный столик именно за этой надобностью — как я уже написал выше, планировали они существенно хуже «нулёвых», но на безрыбье и рак рыба. Я, в общем, представлял, к чему всё идёт, поэтому сразу их и не выбросил — предполагал, что пригодятся ещё.

Внизу в этой куче лежали листы из исписанных тетрадей, наверху — из чистых, «нулёвых». Я взял один лист оттуда, «добил» его плетью, взял второй...

На третьем или на четвёртом листе я увидел карандашную надпись, выведенную аккуратным, каллиграфическим почерком (помню её с точностью до каждой буквы, каждого знака препинания): «Володя, слушай, не занимайся посторонними делами!». Надпись была отчёркнута линией снизу-справа, на отчёркнутом пространстве стояли инициалы-подпись: «В. Е.». Имя в записке было указано моё. Инициалы, как ни странно — тоже мои.

Эта надпись-записка произвела на меня впечатление внезапно появившегося привидения. Я так и замер, вцепившись в листок с ней. С тех пор я знаю, что такое «волосы на голове зашевелились».

Дело в том, что этой надписи на листе — уже один раз побывавшем мишенью для моей плети — РАНЕЕ ПРОСТО НЕ БЫЛО. Существовал ничтожный шанс, что она таки была — а я её просто не заметил, когда вырывал его из ЧИСТОЙ, НУЛЁВОЙ (!!!) тетради, когда пускал планировать над полом, когда, наконец, подбирал и клал на журнальный столик.

Проблема заключалась в том, что её, эту надпись, просто некому было написать. Теоретически, это мог бы сделать лишь кто-то из моих домашних — кто имел доступ к стопке моих чистых тетрадей, и решил таким образом надо мной подшутить. Так сказать, заранее, на всякий случай, меня одёрнуть. Но никто бы в этом случае не стал бы подписываться незнакомыми мне инициалами (а они были незнакомы: кроме как у меня, ни у кого больше в нашей семье таких не было). Да и почерк был мне незнаком — как пишут мои домашние, когда пытаются писать каллиграфически, я знал. Ничего похожего!

Мне было всего десять лет, но я мгновенно понял, что произошло нечто невозможное. Тут же забыв о своём дурацком развлечении, я сложил записку вчетверо, сунул её в нагрудный карман рубашки и стал ждать прихода родителей, чтобы расспросить их насчёт этой записки. Если бы это была их шутка — они бы, рано или поздно, в этом признались.

Периодически я доставал записку из кармана, перечитывал и прятал обратно. И ждал родителей.

Надо ли упоминать, что все мои домашние и сразу, и потом категорически отрицали, что писали мне какие-то записки в чистых (да и в любых других) тетрадях?.. А вот за мои «упражнения» с плёткой и перевод на макулатуру чистых тетрадок мне конкретно влетело...

Записку я носил в кармане рубашки до вечера. Потом рискнул спрятать её в одном из ящиков письменного стола (тайком от домашних, когда их не было в комнате). Спрятал, сунув на дно ящика, в один из углов. Но не выдержал и полез проверять через четверть часа.

Записки не было.

Я перерыл все три ящика — а также проверил пространство в столе, где они скользили, не завалилась ли туда.

Записки не было.

«Перерыл» — это значит, вытащил весь ящик, а затем все предметы из него — один за одним, не торопясь, проверяя каждый на случай возможного нахождения записки внутри оного предмета.

Не было её там, понимаете?!..

И вот тогда я встал посреди комнаты и поклялся себе никогда не сомневаться в реальности этой истории.

История, однако, имела два необычных продолжения много лет спустя. Или, точнее, «привязки», что ли, «отсылки». Не знаю, как это назвать, судите сами.

Во-первых, несколько лет спустя, один заслуживающий доверия человек, много чего повидавший на своём длинном веку, рассказал мне о спиритических сеансах: как раньше их проводили, что при этом получалось и что не получалось, ну и т. д. Относился он к этому всему максимально объективно, как учёный-исследователь (собственно, он и был им, являясь доктором биологических наук) — и ни в чём не пытался меня убедить. Просто рассказывал. Но на один момент в его рассказах я сразу обратил внимание. Мимоходом он упомянул, что одним из популярных способов «разговора с вызванным духом» являлся следующий: под блюдце подсовывали сложенные листы бумаги, на которых потом, достав и развернув их, находили надписи, сделанные чем-то, похожим на мягкий карандаш. А когда духу отвечали (зачастую дописав ответ на этом же листе), тоже оставляя записки под блюдцем — эти записки исчезали, под блюдцем ничего потом не оказывалось.

Во-вторых, с годами я вырос, закончил школу и поступил в институт, во время учёбы в котором долго и безуспешно ухаживал за одной одногруппницей. Любовь была большая, безответная и несчастная. Но мы, естественно, общались и довольно много — просто как одногруппники. И вот в порядке то ли эмпатии, то ли удобства (я часто писал ей лекции, заполнял за неё всякие контрольные материалы и т. д.) — я начал писать её почерком. Точнее, пытался писать — хотя и преподаватели, и даже одногруппники путались и не могли отличить, где писала она, а где я, и сама эта девушка, и я тоже прекрасно отличали её настоящий почерк от того, что было написано мной «типа её» почерком. То есть подражать её почерку у меня получалось — но не очень хорошо.

Так вот. Этот самый мой почерк, «похожий на её», был крупнее и грубее оригинала. Но, как и оригинал, оставался при этом разборчивым, каллиграфическим. И чрезвычайно напоминал почерк, которым была написана та самая записка (что я, естественно, понял далеко не сразу).

Как сказал один мой друг, которому я всё это рассказал — «где-то в будущем ты создал машину времени и ещё напишешь эту записку сам себе».

Ну, не знаю. В любом случае — это было, произошло в действительности. Как бы я сам сейчас во всём этом ни сомневался.
♦ одобрил friday13
Мой папа — самый удивительный человек. Он работает мясником, но не обычным, как вы подумали, а особенным. У него есть волшебный топорик с резной деревянной ручкой и гравировкой на обухе, красивый.

А еще мой папа очень скромный. Он не хотел, чтобы я кому-то рассказывала про чудеса, которые он для меня совершал. Только если я не расскажу про них, никто не поверит, что мой папа — самый удивительный папа в мире.

Однажды, когда я была совсем маленькой, я играла с попугайчиком Кешей, он был очень красивым с ярко-голубым брюшком, но нелюдимым. Он не разрешал себя трогать и больно клевался. Но мне все равно хотелось его поймать и погладить. Я подошла на цыпочках к нему и быстро его схватила. Он очень быстро отпрыгнул, махнув крыльями, и я промахнулась. Я схватила его не за тельце, а за лапку.

Он начал кричать и острым клювом отгрыз себе лапку, за которую я его держала, и улетел на шкаф. Все произошло почти за секунду, я даже не успела ничего понять. В моей руке осталась немножко окровавленная лапка, а Кеша уже барахтался на шкафу и жалобно кричал. Тогда я заревела и побежала к папе.

Папа взял у меня лапку Кеши и погладил меня по голове, чтобы успокоить. Он глянул на свой волшебный топорик и сказал, что Кешу он починит, будет как новый. Так и сказал. Я сразу поверила ему, он такой сильный и ловкий, а ещё ни у кого больше нет такого красивого топорика, как у него. Тогда я еще не знала, какой он волшебный, но быстро успокоилась и уснула.

Потом проснулась от громкого крика Кеши, который слышался даже через закрытую дверь. Но Кеша быстро затих. Я вспомнила слова папы, обняла подушку и сладко заснула.

С утра папа быстро собрал меня в садик, я даже не успела взглянуть на Кешу, зато вечером после садика Кеша правда был как новый. Он стал даже более ласковый и игривый, а его брюшко стало даже более яркое. Я скакала от счастья, а папа улыбался.

Другой случай был совершенно невероятным.

Моя мама очень хорошая, но она начала вести себя очень плохо. Она много ругалась на меня и папу и один раз даже побила меня до синяков, когда я вылила ее невкусный суп в унитаз.

Папа говорил, что мама меня любит, просто она много пьет и поэтому ведет себя плохо и поздно приходит домой. Я совсем его не понимала и попросила объяснить лучше. Тогда он мне объяснил, почему нехорошо много пить спиртное, и что человек от него портится и становится как будто плохой. И тут мне пришла замечательная идея. Я так горжусь, что догадалась раньше папы, хотя он взрослый. Я сказала, чтобы он починил маму.

Он сначала не понял, но я напомнила ему про Кешу. Папа рассмеялся. Он сказал, что я глупенькая, и что маму починить сложнее, чем попугайчика. Потом он сильно задумался и сказал, что подумает над этим.

Прошло почти два месяца, и наступил день, когда он укладывал меня спать и сказал, что починит нашу маму. Он сказал, чтобы я не волновалась, если будет шумно. Но шумно не было.

Наша мама помолодела, похорошела и совсем перестала пить спиртное. Теперь у нее даже имя стало более красивое. Ее теперь зовут не Люда, а Аня. И меня она больше никогда не бьет, даже не ругается на меня. Мы так и звали ее с папой новой мамой, хотя все понимали, что мама та же, просто отремонтированная папой.

Мой папа лучше всех. Я знаю, что если я сломаюсь, он и меня сможет починить.

Он самый-самый удивительный человек.
♦ одобрил friday13
4 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Однажды в детский садик (лет 5 мне было) меня мама привела не как обычно, а на час раньше, так как она в тот день очень спешила на работу. Воспитательницы еще не пришли, но были поварихи. Они, видимо, приходили раньше, начинали готовить. Одна из них — не знаю, или не помню уже, как звали — была знакомой моей мамы. Мама и попросила ее присмотреть за мной часок, пока не придут воспитатели, на что та согласилась.

Поскольку мне было весьма скучно сидеть просто так, то я попросился выйти и походить по безопасной части кухни, где не было горячих плит и острых предметов, и мне разрешили.

В той части кухни была дверь, а меня она всегда привлекала: уж очень мне почему-то интересно было — что там, за ней? Что в ней было такого притягательного — не ясно, потому что она была самой обычной дверью: непримечательная абсолютно, советская, белой краской покрашена, и красным какие-то технические буквы неаккуратно были на ней намалеваны. Но, тем не менее, что-то меня к ней тянуло и тянуло. Я эту дверь видел и из зала нашей группы, когда проходил мимо кухни много раз. Если дверь на кухню была открыта, то она мне всегда бросалась в глаза, но попасть из помещения группы было нельзя, да и не для детей это место, кухня-то. А тут я у поварих сижу, и вот эта заветная дверь передо мной, вот она. Ну как тут было сдержаться и не заглянуть? Вот я момент-то выгадал, когда никого не было рядом, и решил заглянуть.

Открываю, а там помещение полтора на полтора метра, пустое, на потолке просто лампочка горит в патроне, стены покрашены светло-коричневой краской на высоту человеческого роста, а выше — побелка, а прямо еще одна дверь, такая же обыкновенная. В общем, кладовочка. Но этим я не удовлетворил свое любопытство. Я зашел туда, открыл следующую дверь, а там опять помещение полтора на полтора, но не копия первого. Но похоже.

Тоже пустое, правда, дверь немного другая, стены потемней покрашены, лампочка на потолке горит, и опять дверь, только справа. Захожу в следующую — то же самое: маленькое помещение, пустое и еще дверь, опять справа. Я и туда зашел, и опять то же самое. И тут меня какой-то страх обуял, страх, что куда-то я далеко захожу и могу потеряться. Еще какая-то непонятная тревога, нехорошая и неприятная. Поэтому в следующую дверь я уже не заходил, а просто открыл и заглянул. И да, там было то же помещение, пустое, и опять дверь, но уже по прямой, и лампочка на потолке.

Я посмотрел и обратно побежал. Выбежал на кухню. Сел на стульчик и сидел, покорно ждал, когда придут воспитатели. Но эти кладовки бесконечные мне не давали покоя, и я решил спросить у поварих, мол, тёть, а что у вас там за дверью-то?

— А ты не ходи туда, там кладовка у нас, барахла навалено, кастрюли, швабры... Не ходи туда, а то рухнет на тебя все, покалечишься. Делать тебе там нечего.

Больше ничего спрашивать не стал, потому что не до меня им было — у них готовка, а я тут со своими расспросами пристаю. Но я ведь никаких швабр и барахла там не видел, да и помещений там было несколько, и все пустые. И так меня это любопытство раздирало, что пока поварихи готовили, бегали туда-сюда и в эту кладовку заглядывали, я решил, что мимо пройдусь, а сам загляну еще разок туда.

И вот одна из кухарок открывает дверь, вытаскивает кастрюлю оттуда, а я из-за ее спины заглядываю.

И правда, помещение полтора на полтора, все завалено кастрюлями и прочей утварью, а по прямой, где была дверь, стоит стеллаж с кухонными принадлежностями. Никакой двери нет и в помине, даже нет света — ни лампочки, ничего. Я как сейчас помню. Почему-то даже не пришел в замешательство, будто это все в порядке вещей.
♦ одобрила Совесть
28 января 2015 г.
Когда мне было лет девять или десять, не помню уж точно, я жил у своей бабки. Отца я не знал никогда, а мать работала сутками. Бабуля моя была набожной, ходила в «церкву», как она ее называла, посты соблюдала. Церковь была в двух дворах от нашего дома, а при ней в соседнем здании была устроена воскресная школа. Это такое заведение, куда приводят родители деток разных возрастов и полов, а сами либо сразу уходят, либо с попами какие-то беседы имеют, неважно. А детей собирают в класс, и какой-нибудь дьяк или женщина средних лет в платочке читает Библию и рассказывает им разные церковные лекции. Это занимает час-полтора, а потом «ученики» полностью свободны — можно идти домой, можно играть здесь же, как хочешь.

В этой самой школе я подружился с одним пацаном, ровесником или на год старше меня. Звали его Коля. После «урока» мы обычно придумывали себе развлечения, бесились вместе пару часов, потом я шел домой есть, а Коля оставался ждать родителей (или кто там его забирал). Жил он где-то далеко.

В одно воскресенье мы с бабулей, как обычно, явились в школу, но на двери висело объявление, мол, закрыто — прямо как в магазине. Бабка сходила к церкви, о чём-то там поболтала, и мы отправились обратно.

На следующий день после занятий от пацанов во дворе я узнал причину закрытия воскресной школы. Оказывается, произошел несчастный случай.

В фойе школы были две мраморные лестницы, одна напротив другой, а между ними короткий коридор, тоже выложенный мрамором. И была у нас с Колей игра, да и, наверное, не у нас одних — быстро сбегать с одной лестницы, скользить по полу до другой и успеть взбежать на нее, не упав.

Так вот, в позапрошлое воскресенье после моего ухода Коля, коротая время до прихода родителей, играл в эту незатейливую игру самостоятельно. Только в один момент он не успел взбежать по лестнице и споткнулся. Да так, что раскроил себе череп и умер.

В воскресную школу я больше не ходил. На этом бы и закончиться этой истории. Особо близки мы с Колей не были, да и я был ребенком — гибкая психика и все такое. В общем, за пару недель или даже раньше я забыл про Колю совсем. Но...

Однажды я проснулся среди ночи от дикого желания пописать. Время было около двух ночи. Сделав дело, я отправился на кухню заодно и попить, раз уж встал. Окна кухни выходили во двор, где единственный работающий фонарь освещал горку, которую мы, дворовые пацаны, каждую зиму заливали всей толпой и которая была центром наших зимних развлечений. Я стоял, пил воду и смотрел в окно, не включая свет. Я даже не сразу его увидел...

Снизу горки, прямо в конце спуска, стоял пацан и смотрел на меня. Первые секунды мой мозг не заметил ничего необычного. Ну стоит во дворе малый в красной курточке и красной шапке. И тут как удар в грудь: это не шапка. Потому что сквозь шапку не растут волосы и она не стекает тяжелыми густыми струями на плечи.

Во дворе моего дома, глядя сквозь прихваченные морозом окна прямо мне в глаза, стоял Коля. Коля, который умер несколько недель назад. Его голова и плечи были покрыты полуспекшейся кровью. Белки его глаз тоже были наполнены кровью. Я перестал дышать. Мои пальцы стиснули стакан так, что будь я чуть повзрослее, он бы лопнул. И я не мог оторвать от него глаз.

Коля сделал шаг назад, на горку. И медленно покатился по ней вверх, все так же глядя на меня. Потом он поднял руку, помахал мне. И засмеялся. Его смех я услышал где-то внутри своей головы.

Я попятился от окна спиной вперед. Попытался заорать, но из горла выходил лишь какой-то жалкий скулеж, как у щенка. Тут стакан выпал из рук и с грохотом разбился. Это будто вернуло мне голос: я не просто заорал — я завыл так, что проснулась не только бабка, но и, наверное, люди из соседних подъездов. Я был просто как одержимый, орал и бился в бабкиных руках. Не помню даже, как успокоился. Может, потерял сознание. Не помню.

Я не стал никому ничего рассказывать. Как и не смог объяснить, почему орал, как резаный, стоя в коридоре между кухней и туалетом в третьем часу ночи. Родители посчитали, что я ходил во сне и мне что-то привиделось. Хотели сводить к психологу, но такого больше не повторялось, и меня оставили в покое. Конечно же, я больше не вставал ночью пить.

Такая вот история. Возможно, у других людей случались истории и пострашнее. Вот только мне-то от этого совсем не легче.
♦ одобрил friday13
28 января 2015 г.
Когда мне было 12 лет и мы с родителями приехали к деду в поселок, дед несколько раз брал меня в лес. Плыли вниз по реке к месту, где она давала большого крюка и возникали пороги. Раньше река петляла еще сильнее, и от старого русла остались несколько озер — там дед и пожилой хант Игнат ставили капканы и ловили рыбу. Игнат был из древнего рода, представители которого были вождями нашего народа еще до прихода русских. Он повел нас показать заброшенный поселок, где жили ханты еще до его прадеда. Тепло было, все расслабленные, дед с Игнатом трепались о новостях из ТВ (это были 90-е годы со всякими политическими потрясениями).

Поселок не впечатлил: несколько срубов, вросших в землю — скорее землянки, запах грибов и плесени. Это только кажется, что лес пустой — остатки угрских поселков и зимовий в нем встречаются часто, как и могилы, но пока мне не показали на них, я их не видел и не замечал.

Подошли мы к холмику на склоне у реки. Заметно было, что место святое: на ветках висели высохшие обрывки шкур и кишков, а перед нами — три или четыре еле различимые деревянные «песочницы», вросшие в траву и мох. Не знаю, как еще назвать квадраты в земле из бревен. Игнат стал рассказывать, что так хоронили уже при русских. Рассказал про шамана, имя которого нельзя произносить, и что он якобы тут похоронен.

Подошли к домику-землянке — сруб метра два на два, очень старый, бревна рыхлые, сверху дерево выросло, запах влаги и гнили. Игнат сказал, что это был дом шамана. На углах сруба стояли «шалашики» из веток, на которых были кусочки чего-то гниющего и вонючего. Дед спокойно удивился: «О, свежие жертвы. Кто ж это ему тут требы совершает?». Они с Игнатом стали разговаривать на нашем языке, который я толком не знаю, а потом дед начал возмущаться — мол, русские такие-сякие, могилу разорили. И сказал мне, мол, вот русские тут шляются и наших предков тревожат, могилы наши разоряют и природу оскверняют. Я слушал его вполуха: дед и раньше любил такие речи заводить.

В срубе была дыра, оттуда шёл адский запах гнили. Игнат взял фонарик, стал светить и рассуждать про то, что могилу испортили, потому что, если всё правильно, там сухо должно быть и прах должен высыхать, как и все предметы и жертвы. Смотрю — а там внутри пусто и много-много палочек желто-коричневых, белых, серых, как кусочки веток, все похожие. И дед стал рассказывать, что это пальцы — мол, раньше руки врагов в требу приносили и пальцы им отрезали. Я перепугался — там же сотни их, страшно! А дед стал прикалываться — поднял пару, а они гнилые и вонючие, и стал меня ими стращать. Они с Игнатом начали шутить на тему того, что я наполовину русский и можно из моей кожи со спины хороший бубен сделать. Я понимал, что они стебутся, но все равно было жутковато.

И вдруг дед с Игнатом серьезные стали. Разглядывают пальцы, друг другу показывают и бледнеют на ходу. Я таких лиц сроду не видел — стою, волосы на голове шевелятся. Дед, если что, в лесу обычно ружье вскидывал, потому что говорили, что ниже по реке раненый медведь ходит. А тут вдруг два мужика уронили сигареты, ружья за спину, серьезно так в такт кланяются этому срубу и спиной пятятся к берегу. Дед меня схватил и к реке потащил. Меня охватила паника: я-то свято верил, что дед в тайге никого не боится и от всего защитит, а тут такое. А главное, совершенно не понимаю — что случилось-то?

Прыгаем в лодку, Игнат гребет, и они как мантру шепотом что-то говорят оба. Долго шептали, где-то четверть часа. Потом Игнат достал из мешка водку с пробочкой-кепочкой из фольги и сделал несколько глотков, дед тоже вяло хлебнул, а Игнат махом высосал полбутылки после него. Я молчал, пребывая в шоке от увиденного. Лишь когда понял, что плывем уже близко к поселку, спросил деда: «Что это было?». Он не ответил, потом пьяный Игнат шепотом сказал мне, что пальцы были не отрезаны и не отрублены, а откушены, все со следами зубов. Я испугался ещё больше. Хмельной Игнат начал рассказывать про старого башкира Самхе (или Сахме?), который ходил ниже по реке на зверя в год Олимпиады-1980, а от него потом нашли только капканы, сапог и вырванный гортань с языком. Согласно легендам, если шаман хочет говорить с тем духом, с которым человек говорит, то он должен вырезать человеку гортань и язык и съесть их, сварив в котле, а если кто-то выпьет бульон, который остался, то тоже духов услышит. Далее Игнат с дедом начали спорить, мог ли это тогда некий «куюн» сделать, или это шаман человека съел. Я из их объяснений мало что понял, но видел, что они сильно испуганы.

Откуда там были сотни пальцев, кто их откусил и что было дальше, я так и не узнал: дед эту тему табуировал, а Игнат мне больше наедине не попадался толком.
♦ одобрил friday13
27 января 2015 г.
Когда мне было 11 лет, мы с другом решили посетить старую заброшенную водокачку. Находилась она на самой окраине нашего городка, метрах в двадцати за ней начинался лес. Само здание было кирпичное, с полукруглой стеной с одной стороны.

Зайдя внутрь, мы увидели комнату, из которой можно было попасть в две другие. Осмотрев первую и вторую комнаты, мы пошли в последнюю. Она была полукруглой, в стене были узкие, напоминающие бойницы окна, из-за чего там было довольно темно. Мы вышли на небольшую площадку, от которой вниз в воду уходила бетонная лестница с обрывками сгнивших железных перил. Так как лестница на вид выглядела плачевно, а мне хотелось подойти к воде, то я нашел небольшой, но увесистый брусок из дерева. Бруском я проверял прочность каждой ступеньки, ставя его на ступеньку перед тем, как шагнуть на неё. Так я добрался до предпоследней ступеньки, которая была над водой.

Когда я поставил брусок на последнюю ступеньку и начал с силой надавливать на него, из воды резким движением выскочило и обвилось вокруг бруска что-то, похожее на щупальце темного цвета с отростками по всей длине. Оно с такой силой сжало брус, что он треснул, а потом сильным рывком утащило его под воду.

Все это случилось за секунду, если не меньше. На поверхности воды стали появляться пузыри воздуха. Я стоял и смотрел на воду, не в силах заставить двигаться свое тело.

Тут я почувствовал, как меня за шиворот тянет мой друг. Это вывело меня из ступора. Выбежав на улицу, я увидел, как побледневший друг смотрит на мою руку — из неё мелкими каплями текла кровь. Стесанная кожа на ладошке только сейчас начала болеть. Услышав в помещении всплеск воды, мы, не сговариваясь, побежали домой.

Даже сейчас я с содроганием думаю о том, что было бы, если бы вместо бруса была моя нога, или же я, потеряв равновесие, упал в воду и там столкнулся бы с тем существом, что поселилось на дне этих грязных вод.
♦ одобрил friday13
26 января 2015 г.
Мне эту историю рассказала моя тётя. Когда она была в младшем школьном возрасте, то жила в деревне. В доме ещё жили её бабушка, отец, мать и сестра (то есть моя мать).

Как-то ночью тёте не спалось, она лежала в постели, пытаясь как-то задремать, как вдруг в окно кто-то постучал. Тётя приоткрыла глаза и потеряла дар речи от испуга. За окном она увидела силуэт существа, напоминающего человека; вокруг его головы было что-то вроде ореола из острых полос, как нимб на иконах изображают, только из шипов. Потом оно ещё раз постучало, причём стучало оно своими шипами. Голова была неподвижна, а шипы гнулись и стучали по окну. Ещё следует заметить, что дом был с фундаментом, и чтобы вот так просто заглянуть в окно, нужно было быть громадного роста.

В общем, лежит моя тётя вся в поту, а это существо постучит три раза в окно, постоит, потом ещё постучит. Потом вроде исчезло, но через какое-то время заглянуло в соседнее окно и стало туда стучаться (комната была большая, там три-четыре окна было). Безуспешно постучавшись в окна, существо скрылось и начало стучать в дверь. Тётя начала шёпотом бабушку звать (кровать бабушки стояла чуть подальше от тётиной со стороны изголовья), а та не слышит, спит. А в дверь продолжают стучать. Тётя решила перебраться в кровать к бабушке и как можно бесшумнее свесила ногу с кровати, начала потихоньку сползать, но тут существо снова постучалось в окно. Тётя тут же юркнула обратно под одеяло. Тварь стучала в стекло своими шипами ещё какое-то время, а потом перестала. Тётя же после такого не могла уснуть до самого рассвета.

Наутро она рассказала о ночной жути бабушке. В ответ та предположила, что это, наверное, за нею смерть приходила, и, дескать, хорошо, что тётя её не смогла разбудить.
♦ одобрил friday13
23 января 2015 г.
Мы с младшей сестрой делили одну комнату, мое раскладное кресло стояло прямо у окна, ее — у двери так, что в разложенном виде оно перегораживало «детскую». Во время моих ночных походов за водой на кухню и в ванную приходилось осторожно перебираться через него, чтобы не разбудить спящую.

Обычная ночь, я совершаю свой традиционный рейд на кухню (попутно удостоверившись, что сестрица дрыхнет, как сурок), возвращаюсь и с порога вижу, как мелкая стоит возле своей кровати лицом к окошку, вытянувшись в струнку, словно вверх тянется. Руки плетями висят, голова немного назад запрокинута. И не шелохнется. Видно ее в белой пижамке отчетливо — вся комната залита лунным светом, что идет из нашего большущего, шириной во всю стену, окна. За окном ничего необычного: небо, луна, верхушки кладбищенских деревьев виднеются (у нас рядом сразу несколько кладбищ расположено, мы к этому привыкли и никаких страхов не испытывали).

В общем, на первый взгляд ничего странного. Начинаю пробираться к своей раскладушке, ворча на сестру: мол, какого лешего не спишь? И тут, увидев ее в профиль, понимаю, что глаза у нее закрыты. Дальше — и доли секунды не прошло, ни малейшего движения, ни шороха, только свет чуть глуше стал как будто, я на нее в упор смотрю, а она уже лежит, в одеяло закутанная, и спит себе преспокойно.

Наутро спрашиваю, зачем ночью вставала и почему разговаривать не хотела? В ответ удивление и недоумение, родители говорят, что мне все приснилось. Только я точно знаю, что не сон это был. Вот стоит рядом со мной человек, а вот лежит, и между этими двумя моментами никакого перехода не было.

Уже позже приходилось читать и про доппельгангеров, и про астральные тела, но все не то. К слову, вопреки народным поверьям, с сестрой ничего мистического или фатального не произошло. Правда, какое-то время ходила она в готах, шастала по окрестным кладбищам, да малевала на стенках бывшей «детской» сентенции о бренности бытия и жутковатые картинки. Это быстро прошло.

Что и впрямь неприятно — ухитряется ловить разные редкие и сложно диагностируемые болячки, попадает в угрожающие жизни ситуации по собственной глупости (лично пару раз пришлось спасти ее от утопления, второй раз чуть вдвоем не сгинули). И в раннем детстве мимо нее ни одна собака не могла пройти спокойно — и бродячие, и домашние как с ума сходили, кидались с очевидным намерением порвать ребенка в лоскуты. А так — обычная девчонка выросла, хоть и вредная.

До сих пор голову ломаю — что это было тогда ночью?
♦ одобрила Совесть