Страшные истории

Эта история приключилась со мной, когда мне было 15 лет. В то время мои родители находились в разводе, и я жил с матерью и бабушкой, а отец — с новой семьей. Именно в двухэтажной квартире отца и произошло то, о чем я сейчас расскажу.

Мы с отцом до полуночи засиделись перед телевизором — смотрели фильм, после которого я решил отправиться в кровать. По велению своей привычки я спустился на первый этаж, в гостиную, и направился в сторону кухни, где намеревался перекусить бутербродами или чем-нибудь еще. По пути я включал везде свет, дабы не оступиться в темноте, да и хотя бы просто найти дорогу.

После удовлетворения своего желудка я направился в спальню, находящуюся на втором этаже. Перед этим стоило выключить свет везде на первом, чем я и занялся. Кухня, зал для гостей, обеденный зал — все погрузилось во тьму. Осталась последняя лампа в гостиной, и можно было идти спать. Не тут-то было.

Как только моя рука щелкнула тумблером, и комната погрузилась во мрак, какая-то неведомая сила будто ударила меня по лицу. Не сильно, просто небольшой толчок, от которого я лишь пошатнулся, но мои уши зазвенели, а в глазах зарябило, будто я нахожусь под огромным давлением. Как бы то ни было, мое состояние не помешало мне разглядеть темный силуэт, удаляющийся в двери обеденного зала.

Пулей я взлетел в спальню, выделенную мне, забрался под одеяло и до самого утра не мог уснуть.

Об этом случае я не рассказывал еще долго, пока случайно не зашел разговор на мистическую тему. Тогда и выяснилось, что такие случаи в доме отца — не редкость. И его, и новую жену, бывает, что-то душит по ночам, заставляя проснуться с криками. Отец уверен, что это домовой.

Эта история мне не приснилась, не померещилась. Я до сих пор помню ее в мельчайших подробностях, хотя прошло уже около четырех лет. Она доказала мне, что в этом мире может случиться что угодно, хотим мы этого или нет.

Эта история произошла еще в советское время. На лето родители отправляли меня к бабушке в село. Бабушка работала директором детского дома-интерната, трансформирующегося на лето в пионерский лагерь «Колос», и я была предоставлена сама себе. Тем летом бабушкин дом полностью перестраивался, и меня приютила завуч школы Нина Ивановна. Она жила в сельском доме на три семьи. Мне выделили маленькую комнату с окошком во двор. В этот дом, построенный для учителей школы, этим же летом решили провести водопровод. Стали рыть траншеи, и оказалось, что дом стоит на кладбище.

До революции рядом находилась большая церковь Успенья Богоматери и, видимо, кладбище находилось на ее территории. В те времена, как принято было, церковь снесли, кладбище сравняли с землей, а землю отдали под корпуса школы-интерната, где поначалу воспитывались дети репрессированных, оказавшиеся на пересылке в Кирове. Так вот, из траншеи вместе с землей посыпались и человеческие кости и черепа. Вскоре они уже валялись по всему селу. Их грызли собаки, с ними играли дети. Траншея проходила прямо под моим окном и врезалась в дом под полом моей комнаты. Из окна было хорошо видно, как из стенок траншеи торчат полусгнившие деревяшки гробов вперемешеку с желтыми костями усопших. Особенно мне запомнились два гроба, лежащие рядом параллельно друг другу. Смотря на них, я тогда подумала: «Наверное, муж и жена, если лежат рядышком». Вот такая детская фантазия. В дождливые дни я сидела у окна и смотрела на это раскуроченное кладбище. Телевизора не было, и деваться мне было некуда.

Чтобы удобнее было прокладывать коммуникации, из пола моей комнаты вынули несколько досок. Почти неделю я спала на кровати, стоящей на остатках пола, нависшего над чьими-то разрытыми могилами. Страшно не было. Было подавленное настроение и хотелось плакать. Тогда я поняла, что скоро все будем в земле, и вопросы вроде «Тогда зачем мы живем?» вертелись в голове.

Сельские пацаны играли черепами в футбол, выбивали камнями зубы. Сейчас их нет в живых: кто в Вятке утонул, кто погиб в Афганистане еще в 80-е годы, кто умер от болезней. Мне же наградой этого лета стала бронхиальная астма, приступы которой случаются при появлении запаха затхлости или гниения, как тогда в моей комнате...

Мне было 12 лет, и мы с моими друзьями в очередной раз играли в «войнушку». На этот раз мы решили поиграть в строящемся доме напротив школы. Стройка эта длилась, насколько я помню, лет семь. Её то бросали, то вновь начинали строить. Строили шестиэтажный жилой дом. Место, скажу я вам, довольно мрачное было. Мы разбились на две команды и разбрелись по стройке. На тот момент было построено четыре этажа из шести.

Я прятался на третьем этаже, кто-то выше, кто-то ниже. Я стоял у балкона (то есть там, где, по идее, он был задуман) в самом углу, прижавшись к стенке, чтобы меня не заметили сразу, заглянув в комнату. Наверху и внизу, затаив дыхание, сидели ребята из моей команды. Я так подробно всё описываю для того, чтобы вы поняли, что мы старались производить как можно меньше шума. Но в какой-то момент я услышал в комнате шарканье, как будто кто-то, еле передвигая ноги, ходил по ней.

«Нашли», — обреченно подумал я и аккуратно заглянул за угол. Каково же было моё удивление, когда я никого там не увидел. Комната была пуста. Я спрятался обратно и вдруг явственно почувствовал, как кто-то дышит мне прямо в ухо, и почувствовал холодок на своей шее. До того момента я никогда не испытывал такого чувства страха, ведь я точно знал, что за моей спиной стена, и никто не может ко мне подойти!

Закончилось всё тем, что я просто сиганул вниз с третьего этажа вниз. Мне повезло, что я себе ничего не сломал, ибо внизу была куча песка. С тех пор на этой стройке я никогда не играл.

Я до сих пор думаю: что это могло быть? Может быть, это был просто ветер? Но я уверен, что слышал характерный звук, будто кто-то бегом поднялся на этаж и теперь стоит, не может отдышаться. Или, может, это дышал где-то далеко один из моих друзей, сверху или снизу, а меня обманул слух?.. Но всё-таки я по сей день склонен верить в то, что это было что-то сверхъестественное.

Это было, когда я ещё жил в деревне. Это сейчас я городской, избалованный. Так вот, помню случай один неприятный...

Мы с друзьями (нам тогда было по 12 лет, может, чуть поболее) пошли вечером к речке, развели костер. Андрюха взял с собой удочку, мол, может, и рыбку зажарим. Не вышло, так как через полчаса ему надоело ждать первой поклевки. Сидели долго. Сколько было времени, не знаю, но стало темно — хоть глаз выколи. Рассказали дург другу страшилки, ну и домой пошли. Дошли уже до деревни, как Андрюха спохватился — удочку забыл. Она принадлежала его отцу, а дядя Олег строгий у него, ругался бы сильно. Миша решил с Андреем вернуться и поискать, а я и трое моих товарищей домой пошли.

У нас, как в деревню заходишь, первые два дома заброшенные стоят. Просто люди уехали из них, и всё. Когда мы шли мимо них, вдруг Леха останавливает меня и говорит: «Гляди, в собачнике (мы так первый дом называли, потому что там постоянно дворняги ночевали) кто-то есть — может, опять Антонов напился, и тетя Люда её не пустила». Антонов был местным алкашом. Я только махнул рукой и посмеялся. Тут Леха меня схватил за плечо и говорит: «Нет, Сань, не Антонов». Я обернулся и заметил, как в разбитом окне промелькнуло что-то светлое. Мы замерли, стояли и вслушивались. Раздавались такие звуки, как будто кто-то что-то искал и раскидывал вещи. Двое наших друзей (а они стояли подальше от нас, ближе к дверям заброшенного дома) тоже встали, как вкопанные. Тишина продолжалась секунды две, потом что-то с силой ударило по уцелевшему стеклу окна. Игорь и Влад закричали и убежали, а мы с Лехой, оцепенев, наблюдали за окном. Чья-то фигура опять показалась в окне и что-то произнесла. Я не расслышал, что именно. Леха машинально переспросил: «Что?».

«... тонут» — это было единственное слово, которое мы расслышали, прежде чем все кончилось. Фигура пропала, не было никаких звуков. Мы так и стояли с Лехой, пока нас не позвали. Обернулись — идут наши родители. Ор стоял дикий, мол, где вас черти носят. Леха затараторил, что в доме кто-то лазает. Дядя Олег, отец Андрея, заглянул в дом и сказал, что нет там ничего, затем про сына спросил. Мы объяснили, что он удочку забыл, и они с Мишей искать её пошли. Родители к речке направились, строго приказав нам идти домой.

После этого мы видели наших наших друзей только в гробах — утонули...

Когда я была маленькой, лето мы с братом проводили в деревне у бабушки. Детей там было два десятка — и городских, и местных, в общем, весело было.

В лес тоже ходили, там было несколько мест, куда деревенские ребята водили городских «на экскурсию» — старая медвежья берлога, расщепленное молнией дерево и стонущая щель.

Стонущая щель — это небольшая трещина в гранитном валуне метров пять высотой (а сколько под землей еще — неизвестно) и столько же в поперечнике. Эдакое закопанное в землю яйцо. Внутри, видимо, была полость, потому что, если крикнуть в эту щель, возвращалось эхо. Вот только голос искажался, хотя и оставался похожим на твой, но уже был не звонким детским криком, а стоном. Тогда это казалось смешным.

Щель была невелика — руку можно было бы засунуть, но нога бы уже не всякая прошла. Свет в нее проникал неглубоко, в двадцати сантиметрах от входа уже не было видно ни одного солнечного блика.

И чем еще эта щель была забавна — возвращала все, что в нее ни кинь. Кинешь камушек — через секунду обратно вылетает. Кинешь шишку — тоже обратно. Брат объяснил мне, что там, наверное, склон — вот и выкатывается все.

А если подуть туда изо всех сил — воздух тоже возвращался, только пах... неприятно.

Нам, городским, мало было камней и шишек — хотелось «выпендриться» перед деревенскими, кинуть в щель что-то необычное. Я рискнула кинуть свое сокровище — стеклянный шарик из аквариума. Шарик вернулся, но тем же вечером рассыпался в крошку. Бабушка сказала — наверное, треснул, ударившись о гранит. В следующий раз кинула вареное яйцо, что мне бабушка дала. Яйцо вернулось, только не сразу — секунд пять я его ждала... И так и не съела его в тот день — тухлое оказалось.

Котенок, которого засунул в щель деревенский пацан Вовка, вылезать не хотел долго — шуршал там чем-то, но не отзывался. Через несколько минут вылез, как ни в чем не бывало. А через несколько дней его утопили — он вцепился в лицо младенцу, вовкиному брату, изодрал кожу в клочья.

И больше мы в то лето к щели не ходили. Не обсуждали между собой, просто как будто сговорились забыть про нее.

А в конце августа мой брат предложил перед отъездом в город пройтись по всем местам, где мы играли — на память. И к щели пошли.

— Смотри, Татка, щель больше стала, я смогу ногу засунуть! — я его остановить не успела.

Щель была на уровне его живота. Он засунул ногу до колена — а вытащить не может, застряла. И сам тянул, и я его тянула, потом заревели оба от страха — он меня всего на год старше, ребенок совсем. А потом вместе потянули ногу — и она легко вышла из щели. Наступить на нее брат не мог, больно было. Так, опираясь на меня, и доковылял до деревни. Там его осмотрели, и в городе уже врачи осмотрели — ни перелома, ни вывиха, ни ссадины, ни синяка. А наступить до сих пор не может. Двадцать два года прошло.

Прошлой весной бабушка, жившая последние годы с нами в городе, умерла, и мы решили дом ее в деревне продать. Поехали туда летом с мужем и дочерью, осмотрели заброшенный дом. Ника моя с деревенскими ребятами познакомилась.

Стала звать ее на обед — нет нигде. Говорят — ушла с ребятами. Я всю деревню обежала, смотрю — идут навстречу ребята ватагой, и Ника среди них. Лица какие-то испуганные. Я подлетела, схватила ее, спрашиваю — как посмели уйти без предупреждения, где были? Они мне все хором говорят — недалеко, в саду гуляли, а я по глазам вижу — врут. В лес, спрашиваю, ходили? Нет, говорят. И глаза отводят.

Принесла дочь домой — цела, невредима, улыбается. Тоже говорит, в саду гуляли. Оставила ее на мужа, а сама — в лес, к стонущей щели. Господи помилуй, она раз в пять больше стала, чем в моем детстве была! Ребенок целиком пролезть сможет, хоть и с трудом. Возле нее, как обычно, камни, шишки. А на самом граните — два длинных рыжих волоса колышутся. Моей Ники волосы!

Пришла домой, расспрашиваю ее — и такими она на меня честными глазами смотрит, так удивляется, так на меня обижается, что чуть не поверила. Ну не умеет моя дочь врать!

Все же побежала к соседям, трясу их сына, говорю — признавайся! Он и признался, что показали Нике щель, и даже подсадили, чтоб залезла. И перетрухнули все, когда почти час ее не было. И когда она вылезла — все равно решили взрослым не говорить.

Муж меня истеричкой назвал, мол, жива же дочь, что еще надо? А я не знаю — жива ли моя дочь. Ника ли вернулась из щели, или за тот час, что ее не было, щель смастерила что-то похожее? Потому что этот ребенок... я ее не узнаю. Она другая. Испорченная. Собаку нашу мы в приют отдали, после того как ЭТО «случайно» воткнуло ей горящую спичку в глаз. А после крысёныша Карла я ни одно животное в дом ни за что не возьму — не хочу еще раз увидеть кого-то, пытающегося ползти без лап.

Что она мужу говорит, я не знаю, но муж меня уже считает ненормальной. А на меня она смотрит. Днем, в спину, смотрит, не моргая, пока я повернусь. Я в зеркало вижу ее, и оборачиваться мне страшно. И ночью. Подходит к кровати и смотрит, и я не нахожу сил открыть глаза, даже чтобы это прекратить.

Сейчас апрель, и сегодня ЭТО спросило, когда мы снова поедем в деревню. Говорит: «Папа, я хочу тебе кое-что показать». И муж меня не слушает, передумал дом в деревне продавать, мол, ребенку нужна природа. Я его не удержу...

Хочу подать на развод и оставить ребенка мужу. Пусть меня проклянет семья, я хочу жить подальше от этого и в одиночестве оплакивать свою Нику.

Этот случай мне поведал лучший друг. Тихий, меланхоличный, замкнутый. Любовью к небылицам или страстью к приукрашиваниям он не отличается, так что я вполне уверен в честности его слов.

Это случилось, когда ему было четырнадцать лет. Живем мы в Москве возле станции метро Алтуфьево. Рядом с нами находится благоустроенный лесной массив, прямо по соседству с жилым районом, но шесть лет назад он еще хранил первозданную красоту, не изуродованную развешанными тарзанками, разбросанными упаковками от еды, кострищами и хенд-мейдовыми лавочками и столиками. Лес тот не густой, но и не редкий — обыкновенная такая лесопосадка. Грибов и животных не водится, белки по ветвям не скачут, но дрозды, дятлы, крикливые иволги водятся.

Пошёл мой друг прогуляться с товарищем по этому лесу, благо окна их двенадцатиэтажек выходят прямо на него. Гуляют они, ведут свои подростковые беседы, постепенно забираясь все глубже, и выходят на некую поляну. И столбенеют, потому что посреди поляны стоят прозрачные мешки из толстого пластика. Как сказал друг, они напоминали большегрузные мешки для медицинских отходов. Содержимое пакетов было неаппетитным: они до отказа были набиты частями человеческих тел. Как дернули оттуда мальчишки, можно догадаться. Они долго не могли прийти в себя и не говорили другим о том, что видели. Никаких извещений по СМИ, как водится, не было.

Сам я тоже хотел было выразить скепсис по отношению к рассказу своего друга, но в его глазах читался такой ужас от воспоминаний о пережитом, что я осекся и не нашел, что ответить. В подробности он не вдавался. О маньяках в том лесу я не слышал, даже о банальном гоп-стопе речи не идет. Вместе с друзьями мы не раз гуляли в том лесу по ночам, пели песни, размышляли о вечном, и только раз наткнулись на изуверски выпотрошенную собаку, да еще разок углядели в кустах конское копыто.

А сейчас в тех краях проложены мостки между оврагами, стоят лавочки, детские площадки. На отшибе рядом с примыкающим к лесу кладбищем расположился барак таджиков, которые наводят в лесу красоту...

А сам иногда нет-нет, да задамся вопросом: что же такое видели в тот день мои друзья? Кто за это в ответе?

Около 17-18 лет тому назад произошел со мной странный случай. За давностью лет я сейчас не могу вспомнить точную дату, но, скорее всего, событие произошло летом 1963 года, в августе месяце. Наша семья (отец, мать, сестра и два брата) проживала в деревне Красной в Карачевском районе Брянской области. В ту пору мне было 12-13 лет.

Однажды мы были в гостях у бабушки, и около пяти часов вечера возвращались домой. Погода стояла солнечная и тихая, характерная для августовской поры. Родители несколько поотстали, а меня как гонца послали вперед открыть двери в доме. Прошагав через сад, я открыла черный ход, прошла через веранду в комнату и, прикрыв дверь, села на стул около стола. В доме в этот момент никого не было. Все входные двери (как со стороны парадного, так и с черного хода) заперты, окна и форточки наглухо закрыты. В комнате, где я находилась, было три окна, они не были зашторены и не закрыты ставнями. Я вошла в комнату, села на стул и задумалась о чём-то своём. Сидела вполоборота на стуле справа от двери. Через некоторое время я вспомнила, что пора идти открывать входную дверь. И, когда подняла голову, то увидела неподвижно застывшую фигуру, стоявшую у самых дверей.

В целом существо было человекоподобным, ростом около 1,1 метра, коренастым, крепкого телосложения. Ногм были прижаты друг к другу. Руки несколько отходили от туловища. На руках выделялись пальцы: большой палец вытянут прямо, а остальные в полусогнутом состоянии. Кисти похожи на человеческие. Большая круглая голова, немного шире обычной и несколько приплюснутая, как бы покоилась на туловище. Но главной примечательностью появившегося существа оказалось наличие сплошного волосяного покрова. Шерсть покрывала тело с головы до ног, даже лицо и пальцы были в волосах. Цвет покрова — коричневый с зеленым. Шерсть гладкая, не всклокоченная и не блестящая. Черты лица практически не просматривались. Исключение составляли большие глаза, представлявшие собой два больших белых пятна. В центре каждого глаза можно было явственно заметить совершенно круглые «зрачки». Лицо существа было спокойным, не злым, а взгляд — миролюбивым.

Две-три минуты мы в упор рассматривали друг друга. Без страха, с детским любопытством я смотрела на это странное существо. И тут вспомнила, как в детстве бабушка говорила, что при встрече с домовым нужно быстро спросить у него: «К худу иль к добру?». Еще не до конца осознав происходящее, я мысленно произнесла эти слова и заметила, что существо «улыбнулось», и обнажились ровные белые зубы.

«Улыбающееся» существо стало медленно, не поворачиваясь, отступать к дверям. Создавалось впечатление, что ноги не поднимались над полом, а как бы скользили по нему. Дверь отворилась, как будто существо открыло ее спиной, и после его ухода закрылась со стуком. Но звука удаляющихся шагов я не слышала. И никаких следов не осталось на полу.

Вскоре пришли родители, они стучались в парадную дверь. Но я не вышла им отворять, все еще пребывая в состоянии страха. Тогда они зашли через черный ход и спросили, почему я не открыла дверь. В тот момент у меня совершенно не было желания рассказывать об увиденном. Спустя несколько лет, уже будучи взрослой, я вроде бы рассказала матери об этом случае, но что удерживало меня тогда от этого — не могу объяснить.

Это происшествие не повлекло никаких отрицательных последствий для меня. Скорее, наоборот: я увлеклась астрономией, мне нравилось смотреть на звезды, луну, стала читать соответствующую литературу.

Давно дело было. Жил я по юности в Узбекистане, и пришлось как-то провести лето в живописнейших горах национального парка близ Чимгана. Происходило это в пионерском лагере «Геолог», где я отдыхал вместе с моим товарищем Алишером. Как это всегда бывает, детворе в 13 лет быстро надоедают пределы лагеря, и нас тянуло к приключениям. Вместо положенного «тихого часа» мы с Алишером, ускользнув от вожатых, отправились осматривать местные скалистые горы. Вот тут нам и попался ручей с чистой ключевой водой.

Я никогда не был суеверным. А тут вдруг смутная тень тревоги набежала и исчезла. Не придав этому значения, я пошёл с другом по тропе вверх — посмотреть, где берет свое начало ручей. Неожиданно за очередным поворотом мы натолкнулись на дряхленького старика в потертом халате. И откуда он там взялся? Он как-то странно посмотрел на нас и говорит: «Вы бы не ходили дальше, ребята. Место здесь нехорошее. Да и камнепады случаются». Ну да, так мы его и послушались...

Добрались мы до самого истока ручья, напились свежей ледяной водицы, посмеялись над дедом и благополучно вернулись в расположение лагеря. После ужина и показа кино объявили отбой, и весь лагерь погрузился в тишину.

Я вдруг проснулся в темноте оттого, что не могу шевельнуться. Было странное ощущение, что на меня в упор кто-то смотрит. Я скосил глаза и обомлел: метрах в двух-трех от кровати тускло светилось белесое, в рост человека, продолговатое пятно. Ощущение присутствия чего-то живого и зловещего парализовало меня. Липкий, жуткий страх и свою беспомощность я помню до сих пор. Через минуту, поколебавшись в воздухе издав что-то вроде тихого стона, пятно стало расползаться и исчезать.

Я дернулся, как от удара током, когда Алишер, спавший рядом, шепнул: «Ты видел это?». Оказалось, что мы вдвоем наблюдали происходящее. До утра мы шептались с ним, пока не рассвело. Утром мы дали друг другу слово никому не говорить об этом: пионеры подняли бы нас на смех, прикрепив к нам ярлыки лгунов.

Много позже мы узнали, что в том месте у родника в годы войны была зверски замучена басмачами-бандитами молодая женщина.

Зачем приходила? Что хотела сказать? Не знаю. Не дано нам знать...

В возрасте восьми лет я отдыхала в лагере «Орленок» Кармаскалинского района Башкортостана. Мы жили в больших корпусах, разделенных на два отряда, по две комнаты в каждом — для мальчиков и для девочек. Строение комнаты было таково, что, когда входишь, две стенки-перегородки отделяют небольшой кусок комнаты от основного пространства. У одной из этих стенок стояла моя кровать.

Так вот, каждую ночь я стала замечать на этой стене вроде бы блики света, но было одно «но»: они появлялись всегда в одно и то же время на одном и том же участке стены прямо напротив моего лица. Несколько световых пятен образовывали довольно неприятную гримасу, напоминающую лицо с пустыми глазницами и приоткрытым перекошенным ртом. И это «лицо» буквально «смотрело» на меня всю ночь, исчезая лишь под утро. Помню по своим ощущениям, что было крайне неприятно находиться рядом с ним; я обычно укрывалась простыней с головой и старалась уснуть прежде, чем оно появится вновь.

Примерно в середине отдыха по каким-то причинам, о которых детям никто не собирался сообщать, в лагерь вызвали священника. Детей всех отправили на улицу играть, а священник в это время освящал наш корпус. Самое интересное, что после его визита это «лицо» больше никогда не появлялось на стене ночью.

Знаю, что не особо пугающая история, но, тем не менее...

Это произошло в девяностых годах в Калининграде. Мои родители уехали на заработки в Польшу, а меня оставили у бабушки в старой «хрущёвке» на окраине города. Я только перешёл во второй класс, а вся дворовая компания была как минимум на пять лет старше меня. Из-за этого, несмотря на строгие запреты, я часто уходил играть на другую улицу. Довольно скоро у меня появились знакомые. Не могу сказать, что мы были друзьями, но у меня просто не было выбора, да и мозгов, чтобы понять, что меня просто используют, мне тоже недоставало. Развод был прост: меня брали «на слабо», предлагая спор, который я выиграть никак не мог, а потом напоминали, что для настоящего мужчины долг — это дело чести. Отдавал долг я конфетами или мелочью. Они хорошо играли свою роль, и я был постоянно должен.

Не помню, как меня заманили на развалины старого немецкого здания. Я должен был спуститься по узкой лестнице, открыть дверь и зайти в подвал, притворив дверь за собой. Всё. Мой теперешний долг будет прощён, и никто не станет сомневаться в моей честности, но если я не смогу этого сделать, то мой долг возрастёт в два раза. Кто-то начал поддакивать, что это плёвое дело. Я помню, что успел поймать хищный взгляд — они знали, что я боюсь темноты.

Я спустился по лестнице. Внутри теплилась надежда, что я не смогу открыть дверь, и на этом всё кончится. Засов легко отодвинулся. Я замер, прислушиваясь. За дверью кто-то вздохнул, легко и с предвкушением. Люди вздыхают так по утрам, когда ждут чего-то хорошего от нового дня. Я обернулся — мои приятели стояли у лестницы и скалились. Помню, как мне захотелось сбить этот оскал с их лиц. Я потянул за ручку и распахнул дверь.

Пол за порогом был засыпан белым песком. Вздохнув, я переступил порог и услышал, как дверь захлопнулась за мной, а за дверью раздался громкий смех. Помню, как метался и бился о дверь, упрашивая меня выпустить, но с другой стороны только смеялись и требовали, чтобы каждый месяц я платил дань конфетами и отдал половину своих игрушек. Я уже был готов согласиться, когда мою спину обдало холодным дыханием. Меня начала бить дрожь. Не в силах удержаться на месте, я опустился на колени, уперевшись головой в дверь. В тот момент мне казалось, что дверь картонная, и я смогу пробить её, но подняться не было сил. Я сидел и бился головой о доски.

Что-то острое прошло по моей спине. Звук разрывающейся одежды прозвучал, как гром. Оставляя липкие следы, шершавые пальцы поднялись к моей шее и начали давить. За дверью что-то спросили. Я пытался сказать, что готов отдать всё, что угодно, но издавал только слабое скуление. И вдруг дверь открылась, я выпал за порог и разревелся.

Надо мной смеялись. Не помню, что мне тогда говорили, но тогда я впервые так остро почувствовал ненависть. Мне хотелось, чтобы эти трое сгорели заживо. Я поднял голову, вытер слёзы и пообещал им, что отдам все свои игрушки и военный бинокль, если они сами зайдут в подвал. Помню, как кто-то сказал: «Ну смотри, гадёныш».

Они зашли, дверь скрипнула и закрылась. Я простоял довольно долго, но не раздалось ни звука. Когда стемнело, я ушёл домой.