Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕРЕВНЕ»

Автор: Ксения Данильченко

Устроила меня в киоск подруга, она в соседнем работала. И вот в одну из ночей стояли мы в одной смене, декабрь, на улице мороз. Стоим, курим, и вдруг слышим писк, звонкий такой, как будто звук на морозе застыл и тут же разбился.

Идем смотреть, а там, за углом, откуда писк-то доносился, трое котят бегают. Ну мы жалостливые, накормили их, чем могли, тряпки старые покидали. Так и повелось, как наша смена, так туда бежим, а работали сутки через сутки. Со временем двух котят пристроить удалось, уж больно красивые были. А вот третий самый обычный полосатый котенок. Взять это полосатое чудо в общагу я не могла, решено было везти его домой, в деревню.

Против Моти, так назвали котенка, моя мама была настроена решительно. Убрать наглеца из дому! С мамой они друг друга недолюбливали, но суровый кошачий характер мама уважала. Впрочем, не только она, со временем повзрослевшего и заматеревшего Мотю начали бояться все дворовые собаки. Когда он выходил во двор, и вдруг налетала стая бродячих собак, Мотя даже никуда не бежал, он просто смотрел на них, и собаки отступали… Таких котов я больше не встречала.

И как-то наша мама сильно приболела. Лежала в больнице, на выходные только домой отпускали. Должны были делать ей операцию, врачи давали неутешительный прогноз.

И, как сейчас помню, суббота была, сидим мы дома, в комнате: я, мама, сестра, беседуем о том, о сём… И вдруг, ни с того, ни с сего, начинает двигаться коляска, знаете, раньше такие коляски для кукол были, с виду как настоящие. Так вот и у нас такая ещё с детства сохранилась, стояла в комнате, накрытая пледом.

Коляска эта просто ходуном ходила, вверх, вниз, словно кто-то раскачивал, а потом и вовсе плед на ней пузырем вздуваться начал… вздуется, опустится, и так несколько раз. А мы сидим и смотрим, как под гипнозом. И запах, как лекарством несет, что-то вроде хлорки. И всё сильнее, задохнуться можно!

Все наши коты разбежались по углам. Все, кроме Моти. Тот медленно подошёл к беснующейся коляске, некоторое время посмотрел на неё, и вдруг начал бить по ней лапами, раз, два, три…

Не знаю, сколько времени прошло, и тут меня как током ударило, от коляски надо избавиться. Схватив её, выкинула за дверь, на улицу, благо жили мы на земле. На улице стояла такая же декабрьская погода, как в тот день, когда мы нашли Мотю, правда, снега больше выпало.

Мотя тут же попросился на улицу. Утром коляска стояла на месте, я ничего в ней не обнаружила. От коляски, в сторону леса шли следы, в одну сторону… кошачьи, обычные, только очень-очень глубокие, словно кот на себе что-то нёс…

Мама после этого быстро пошла на поправку, даже операцию не пришлось делать. А Мотя так и не вернулся.

Но я до сих пор помню выражение его глаз, когда он бил по коляске… словно дрался не на жизнь, а на смерть…
♦ одобрила Инна
25 марта 2016 г.
Первоисточник: urban-legends.ru

Эта история случилась, когда мне десять лет было, война только закончилась, мы жили в своем стареньком доме. Жили я, мамка, папа и мой родной дядя Степан. Был у нас большой сарай, в нём корову нашу запирали на ночь. Каждое утро мамка ходила доить корову, чтобы за завтраком попить парного молока. И вот однажды она приходит ни с чем, надоила от силы полкружки, и все. Так и на второй день, и на третий. Потом батя рассудил, что наше молоко кто-то ворует, то есть приходит ночью, выдаивает все и уходит. Вот мой батя с дядей и решили ночью подкараулить и поймать на горячем воришку. Я с ними тогда напросился.

Сели мы в кустах, рядом с сараем, и караулим. Где то в полночь видим — невысокое темное пятно в сарай зашло, и сквозь щели видно, как свет тусклый загорелся. Мы потихоньку подходим к сараю, батя с дядей впереди шли, каждый в руках топор нес. Отец ногой резко открывает сарай, мы забегаем и видим такую картину: на столике горит свеча, а возле коровы на маленьком табурете сидит свинья с человеческими руками и корову нашу доит.

Я тогда очень испугался, плакать начал, а батя тогда схватил свинью, повалил и держал, пока дядя Степа ей руки не отрубил. Она так орала, не как животное, а как человек... или это мне уже от страха показалось.

Потом она дернулась пару раз и успокоилась, умерла, как мы подумали. Ушли в дом… Я ночью глаз не сомкнул. Наутро все рассказали маме, она не поверила, мы повели её в сарай, а свиньи нет, только руки лежат. Поверила она или нет — не знаю. Но молоко больше не пропадало.

Где-то через год я гулял с пацанами и встретил бабку старую, она стояла, смотрела на меня злобным взглядом, а рук-то у нее не было. Я тогда быстро домой побежал и все рассказал, оказалось, эта бабка всегда в нашем селе жила, почти с хаты не выходила, и никто с ней не общался, как она без рук осталась — никто в селе так и не проведал.
♦ одобрила Инна
20 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Алексей Провоторов

— Да не было тут никакой деревни! — снова сказал Сеня, уже теряя терпение. — Я что тут, первый раз лажу, что ли?

— А чего тебя тут носит-то? — подозрительно спросил участковый. — Тоже, небось, браконьер, как эти? — он кивнул в сторону Савки и Гришки. Те, мужики нестарые, а против участкового и вовсе зелёные, послушно понурили головы. Их лица давали понять, что, если бы не комсомольское воспитание, они от раскаяния рыдали бы в пыли и посыпали себе голову пеплом.

— Мы не браконьеры, Иван Ефимыч… Мы так, просто… — пробубнил Савка, тот, что посветлее. Вообще-то он был известный баянист с Прудового, но сейчас это ему плохо помогало. Участковый — не баян, на нём не сыграешь.

— А наклеп тебе тогда карабин, апостолец? — Иван Ефимыч ругался по-своему, будучи родом откуда-то восточнее Курска. — Утей стрелять, что ли? Самодеятель… Я те покажу самодеятельность!

— Так мне не с чего охотиться больше... — начал было Савка, но под взглядом участкового сник и замолк. Гришка был понятливей и помалкивал уже давно. Сидел с краю да терпеливо смотрел на небо.

Кипятился только Сеня. Во-первых, потому, что его определили под одну гребёнку с браконьерами, когда он, честный охотник, и ружьё-то взявший скорее по привычке, искал в буняковском осиннике грибы; а во-вторых, потому что теперь, когда личный «Запорожец» участкового сломался на жаре и был оставлен в густой августовской траве в диких полях, они умудрились заблудиться в собственном районе. Ну ладно, что на окраинах, но ведь в знакомых местах-то!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Петр Перминов

На скотомогильнике смердело так, что, того и гляди, наизнанку вывернет. Я предусмотрительно захватил из дома старый шарфик, да одеколоном его пропитал, тем и спасался. Жарко, конечно, душно, но по мне так лучше потом истекать, чем обонять падальную вонь. А вот Максимычу хоть бы что: прыгает по оврагу, что твой кузнечик, и опарышей в жестянку собирает. А уж опарыши тут знатные! Жирные такие, будто специально кем откормленные. Мы, собственно, ради них сюда и пришли. Летом лучшей наживки не сыскать.

Максимыч пинцетом ловко орудовал. Раз-два — и уже полбанки личинок! Ну, он в этом деле дока, даром, что ли, в нашей школе биологию преподает.

У меня так же шустро не получалось. Я каждого червячка брал медленно, чуть ли не с благоговением, словно бриллиант с земли поднимаю. И так, бродя неторопливо по оврагу, оказался рядом с бренными останками лошади нашего бывшего зоотехника. Лошадь пала ранней весной. Теперь от нее остался лишь скелет, местами обтянутый лоскутами иссохшей кожи. Тут даже личинкам мух есть было нечего, но я, однако, углядел в глубине пустой глазницы какое-то движение. Нагнулся, присмотрелся, и тут меня аж передернуло. Внутри конского черепа шевелилось нечто белесое, размером с сосиску.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
13 марта 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький Ниссан дернуло и качнуло, но безуспешно — автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой.

Андрей натянул шапку, перчатки и вылез наружу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая, словно стекло, тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Он оглядел машину и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Ниссан утопал в снегу по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста.

Он обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что оставил, когда летел с матами вниз, пока машина не застряла намертво. Андрей сел обратно в салон, потирая мгновенно замерзшие руки, и достал мобильный телефон. Часы показывали половину четвертого. Зимой темнеет рано, выбираться нужно было как можно скорее.

Вежливая девушка из телефонной трубки сообщила, что дорогу замело, и эвакуатор доберется только к утру, а может, и еще позже. Все у них, у людей на том конце провода, проводящих время в тепле и уюте, зависело от обстоятельств.

В этот момент он ощутил какую-то смутную тревогу. Андрей был городским жителем, привыкшим к работающему телефону под рукой, и одна только мысль о том, что закончится бензин, и холод каплей за каплей выдавит из него жизнь, словно пасту из тюбика, заставляла его руки дрожать. Он не слышал штормового предупреждения, снегопад начался, когда он уже отъехал от города на приличное расстояние, и за пару часов превратил дорогу в бесконечное снежное месиво.

Андрей набрал номер спасателей, ему хватило бы и обычного внедорожника, чтобы вытащить свою малышку и продолжить путь.

Еще одна вежливая девушка равнодушно сообщила, что они, конечно, попробуют сделать все возможное, но скорее всего придется ждать до утра.

— Сейчас проехать к вам не-воз-мож-но, — произнесла она по слогам, как будто Андрей был семилетним ребенком. — Я советую вам оглядеться, возле трассы располагается много населенных пунктов, может быть, вы рядом с одним из них.

— Спасибо, — упавшим голосом прошептал он и опустил руку с мобильником на колени.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
3 марта 2016 г.
Автор: kangrysmen

...Говорят, что иногда,
Когда темны небеса,
Кто-то ходит аки пристав,
И стучится, и грозится,
Говорят, что сам Нечистый...

народный стишок


Бывают летние ночи, при которых тьма стоит совершенная, и что-либо разглядеть дальше собственной вытянутой руки можно, лишь обладая совиной зоркостью. В одну из таких ночей возле ветхого, покосившегося дома бродил одинокий силуэт, подняв над собой керосиновый ночник. Услышать шорох, хруст веток, или что-то, обнаруживающее неподалёку чье-либо присутствие, не представлялось возможным: шумели кроны деревьев, которые трепал разгулявшийся ветер, со стороны леса кричали ночные звери и птицы, на цепи у крыльца хрипло лаял седой пёс, взвизгивая каждый раз, когда ошейник больно впивался в шею при рывке в окружавшую его темноту. Обойдя строение несколько раз и недолго постояв, не двигаясь, фигура вернулась в дом.

Со скрипом захлопнулась входная дверь, потоком воздуха подняв облако из пыли. Состояло жилище из одной только комнаты, являющейся и спальным местом, и местом для протопки, и обеденным залом. Освещение обеспечивала одна лишь свеча, уже догоравшая и медленно превращавшаяся в расплывающийся по столу огарок. Дрожащий огонёк неровным светом расходился по комнате, отделяя тень от находившегося в ней то огромным, то небольшим силуэтом.

Ступая как можно мягче на неровные половицы, фигура шагала по комнате из угла в угол. Фигура эта была молодым человеком с необычайно бледным цветом лица. Вокруг шеи багряно-красной полоской выделялся несколько вдавленный участок кожи. Одеяние его состояло из некогда угольно чёрного фрака, белой рубашки с бабочкой, чёрных ботинок, которое ныне выглядело сильно поношенным. Рубашка приобрела синевато-серый оттенок, а фрак и вовсе местами имел потёртости и дыры и был запачкан в глине; ботинки же растрескались и сплошь покрылись слоем грязи.

Остановившись у столика с зеркалом, занавешенным белой простыней, он несколько медлительно брал в руки то одну фотографию, то другую, и рассматривал, поднося максимально близко к отёкшим, выпученным глазам. Одна фотография с рамкой задержалась в его руках дольше остальных: чёрно-белая, с изображёнными на ней мужем и женой, последняя с маленьким ребёнком на руках.

Еле слышный стук в окно заставил его очнуться и поставить фотографию на место. Молодой человек знал, что значит этот стук. Знал он также, что у него крайне мало времени, а если он задержится в доме хоть на мгновение, это может вызвать гнев хозяина.

На цыпочках подкравшись к постели, где спали двое пожилых людей, он какое-то время прислушивался к ровному дыханию обоих спящих. С умилением смотрел он на родные, но теперь такие далёкие лица.

«Все хорошо, нельзя тревожить», — подумал молодой человек и тихонько вышел из дома. У крыльца его встретило безмолвное очертание человекоподобного. Не проронив ни слова, они пошли навстречу огонькам, исходящим от других домов поселения.

На этот раз входная дверь заскрипела сильнее, чем обычно, что вызвало пробуждение хозяев дома.

— Сынок наш приходил, снова приходил, — поднявшись на постели, пробормотала хозяйка. — Я чувствовала, и сон давеча видела. — Господи, помилуй нас грешных, — дрожащими руками крестилась испуганная женщина.

— Да спи ты, опять мерещится тебе. Не могут мертвецы ходить, в могилах они лежат, — поморщился и отвернулся к бревенчатой стене её муж.

Сотворив молитву всем святым и бесплотным небесным силам, мать тихо-мирно заснула. Не мог заснуть лишь отец и все ворочался. Он понимал, что ночью этой с кем-то из соседей произойдет очередное горе страшное, и поделать с этим ничего нельзя. Ещё он думал, что с каждым разом все труднее станет объяснять деревне, которая состоит из двух десятков домов, почему всех эта напасть или проклятие затронуло, а их дом будто чудом стороной обходит. Уж не вошли они в богопротивный сговор с самим Нечистым? Ну, да всему своё время. Всему своё время.
♦ одобрила Инна
28 февраля 2016 г.
События, о которых пойдёт речь, имели место в деревушке Луговая, Пермского края и приходятся примерно на середину двадцатых годов прошлого века. В те годы прабабушка моего друга Александра Васильевна была ещё маленькой босоногой девчонкой Шурой, лет семи или десяти от роду. Семья их даже по тем временам считалась многодетной. Шура самая младшенькая, помимо неё ещё две сестры и четыре брата, почти все погодки.

Глава семейства, Василий Карпеевич, был потомственным крестьянином, как и его предки, смолоду работал на пшеничной мельнице, принадлежавшей местному помещику. Родители его имели крепкое хозяйство, дети у них никогда не голодали, и всё же порой приходилось туго. Особенно тяжело пришлось Василию в Первую мировую войну, когда он остался единственным мужчиной в родне.

Незадолго до революции он женился на молодой девушке Евдотье, с которой был знаком с самой ранней юности. Её семья жила буквально в нескольких дворах от него. Закреплённая в детских забавах дружба со временем переросла в искреннюю, тёплую и крепкую привязанность. Буквально вся деревня сватала их друг за друга и спорила, когда же взрослеющий Василий сосватает Евдотью.

Свадьбу отыграли в 1917, а буквально через пару месяцев пришли вести о новой, на этот раз социалистической революции. Молодой Василий поддержал идеи, провозглашенные партией большевиков, а узнав о событиях гражданской войны, отправился в Красную армию добровольцем. Прощаясь с мужем, Евдотья в прямом смысле обливалась слезами, уговаривая его остаться, однако решимость убеждённого революционера оказалась непоколебима.

Осознав это, молодая жена поклялась супругу в вечной верности, заявив, что если он погибнет на войне, то она больше замуж не выйдет и будет преданна ему до скончания дней. Василий на это только снисходительно улыбался, заверяя супругу, что всё будет хорошо, что, как только Родина окажется в безопасности, он обязательно к ней вернётся.

Отчасти так и получилось. Пройдя всю гражданскую войну, выслужив уважение сослуживцев и руководства, с боевыми наградами и в должности помощника командира взвода Василий Карпеевич триумфально вернулся в родную деревню, однако жена его не дождалась…

Примерно за год до возвращения мужа, зимой это было, Евдотья отправилась к проруби бельё полоскать. Дело вроде и привычное, а всё же каждый раз настороже быть необходимо. Так задумалась она о муже, от которого давно весточки не поступало, да под лёд и соскользнула. Как только оказалась Евдотья в ледяной воде, тут же у неё руки ноги онемели, пальцы, словно в дугу скрутило, сознание гаснуть стало. И закричать сил нет — от холода дыхание парализовало. Одну только мысль морозная стихия отнять не смогла — о муже. Как подумала Евдотья, что своего Василия больше не увидит — во всю мочь закричала, а невдалеке как раз деревенские проходили, спасать бросились, насилу вытащили. Вроде и жива осталась, а всё же застудилась, по всей видимости, сильно. И через пару месяцев от горячки стаяла.

Вернулся Василий в деревню, а там ему только могилку показали, ещё тогда кресты ставили без фотографии, понятное дело. Сильно он горевал по Евдотье, да только где ж одному мужику с хозяйством управиться, а через год ещё и родственники тоже укорять стали, так и пришлось ему второй раз жениться.

Вторая жена, Тамара её звали, доброй и хорошей хозяйкой пришлась, она и родила Василию семерых детей. Сам он человеком стал уважаемым, а от председательской должности всё же отказался, продолжил муку молоть, как деды его. И вот произошёл с ним случай такой, лет через десять после возвращения, в один поздний августовский вечер.

Мельница Василия располагалась в нескольких километрах от деревни, за полосой леса, которая разделяла посёлок и тянущиеся к западу пшеничные поля. Лес огибала просёлочная дорога, на которой и располагалась деревня, так что путь к мельнице проходил по полукольцевой траектории. Однако была возможность проехать и напрямую. Через лесные заросли тянулась узкая петляющая колея, ездить по которой было тяжело даже налегке. Кругом сплошные ухабы, корни деревьев, выпирающие из-под земли, глубокие лужи, долго не просыхающие после дождя, и прочие особенности ландшафта. Лошади неоднократно теряли здесь подковы, а телеги ломались.

В тот вечер Василий с помощником задержались на мельнице допоздна. Дело известное, август, уборка яровой пшеницы в разгаре, самая загруженная пора. Помощник явно был недоволен задержкой и куда-то торопился. Заперев мельницу и погрузив последний мешок с мукой на телегу, он заявил, что в деревню возвращаться не будет и переночует в соседней. Василий только усмехнулся ехидно да рукой махнул, известное дело, зачем молодой парень в соседнюю деревню на ночь глядя бегает.

К тому времени стемнело уже полностью, ночь светлая, звёзды небо обсыпали, а воздух теплый и аж дрожит. Поправил Василий вожжи, хомут, забрался на телегу и стал раздумывать, как ему ехать. Направиться по объездной дороге, долго выйдет, только через час, а то и более дома будет, да тут ещё недавно разговор был, что девки вечером за лесом вой слышали. Поехать напрямки через лес, тоже не складно выходит, аккуратность нужна, тем более телега мешками загружена, сломаться может. Думал он так и вдруг вспомнил, что сегодня за весь день и куска хлеба съесть не успел, такой его сразу голод обуял, аж живот стиснуло. Как представил Василий, что ему до горячей похлёбки больше часа по дороге добираться, тут же решился через лес ехать.

До границы леса рукой подать было, быстро добрался, ну а далее скорость сбрасывать пришлось. Как въехал в лесной массив, сразу потемнело, звёзды и луна сквозь кроны сосен едва виднеются, колеи почти не видно. Однако лошадь эту дорогу знала хорошо, шла ровно, в нужных местах притормаживая. Едет Василий потихоньку, и вдруг вспомнилось ему, что эта просека близь деревенского кладбища пролегает, хотя и не пересекает его, а всё же с колеи по левую сторону памятники разглядеть можно. Сам-то он коммунистом был, а всё же жутковато ему сделалось, кладбище старое, дедовские байки на ум приходить стали. Ну и ситуация к тому способствует, ночью по лесу один едет, луна из-за веток едва виднеется, за каждым деревом страхи ночные мерещатся, а до дома не близко — минут пятнадцать или двадцать.

Через несколько минут доехал Василий до погоста, последние захоронения уже и вовсе от дороги близко — памятники в виде металлических обелисков, увенчанных красными звёздами. Тут и вспомнилась ему Евдотья, как они, детьми будучи, в этом лесу в прятки играли, а могилка её на этом же кладбище с другого краю теснилась. «Спокойного сна тебе, Евдотьюшка», — подумал Василий, и лошадь ускорил. Проехал он памятники, далее колея прямее пошла, а ему всё равно на душе не спокойно, ветер ещё поднялся и недобро так завывать стал и деревья раскачивать. Так ещё какое-то время прошло. И вот чувствует Василий, как взгляд за спиной чей-то… оглянулся резко — нет никого. «Перетрудился, видать, — думает, вот и кажется». Только вперёд посмотрел, а за спиной голос, звонкий, женский:

— Здравствуй, Василий Карпеевич!

Замер Василий, холод по его телу пробежал, понять не может, кому это в ночную пору через лес идти понадобилось. Какую-то секунду колебался он, а затем резко обернулся. Глядь! На возу фигура сидит, женская, по виду, в сарафане новом, а на голове у неё венок, на вид, как из осоки сплетённый, и волосы распущены. Онемел Василий, слово вымолвить не может, как подевались все слова куда-то, только лепет один из уст выходит. Откинула фигура голову, и видит он, что это жена его первая Евдотья! Сколько длилось оцепенение, Василий и сам впоследствии рассказать не мог, да только ударило его в голову, что не живой это человек, да как закричит он: «Уходи! Уходи отсюда! Не место тебе здесь!» А фигура ему на это и отвечает:

— Что же прогоняешь меня, Василёк ты мой? Аль другую нашёл?

Тут у Василия как прилив сил обозначился, схватил он хлыст, да что было сил ударил по фигуре наотмашь. А у самого мысль пронеслась, мол, разве можно видение ударить, да только видит, что плеть, как по твёрдому, ударила и сквозь не прошла.

— Драчливый ты стал, Василий Карпеевич, неужто жена новая с тобой не ласкова? — говорит фигура, словно бы и удара не почувствовав.

Тут уж понял Василий, что беда. Стал кричать, чтобы убиралась, да плетью махать. А коль скоро эффекта от этого не было, набрался храбрости, вскочил с дрожек, метнулся к фигуре и ногой её в грудь толкнул так, чтобы с воза слетела.

Тут и впрямь фигура с телеги повалилась, только и видел Василий, как пыль под телом вздыбилась, рванулся он к поводьям и лошадь в галоп пустил. Гонит лошадь, об опасности ухабов и думать позабыл, мысли все спутались, одна только в голове осталась, как бы поскорей домой добраться, а тут снова голос:

— Греет ли постельку тебе супруга твоя? — смешливый такой голос, словно издевается.

Оглянулся, а фигура та на прежнем месте, волосы с лица отбросила и улыбается.

— Пошла вон с воза! — закричал перепуганный путник и прежним манером подскочил да ногой пихнул. Упала она на дорогу, словно и не было.

Едет Василий дальше, сердце колотится, руки не слушаются, а тишина такая хрупкая, назад оглянуться страшно. Кажется, вот-вот эта фигура из-за деревьев впереди воза выскочит, дорогу перекроет, тогда и конец всему.

— Ладно ли тебе с ней приходится, не сварлива ли попалась? — вновь тот же голос позади раздался.

Тут уж у Василия как будто помутнение случилось, прыгнул к фигуре, откинул с телеги и давай кобылу что есть силы вперёд гнать, в глазах потемнело, и времени счёт сбился.

Как вспоминал дед Василий: раз пять, а то и шесть он Евдотью с воза спихивал, а всё ж таки доехал до дома.

У околицы жена Тамара его встречает, видит, на муже лица нет, весь бледный и руки ходуном ходят. Спустился он с телеги, еле на ногах держится, слова вымолвить не может.

— Что с тобой? — спрашивает Тамара.

А Василий, как дар речи потерял, смотрит вокруг и понять ничего не может, дышит только тяжело. А тем временем жена на телегу глянула и спрашивает ошарашенным голосом:

— Вася! А где же мука-то?! Ограбили тебя, что ли?

Осмотрелся он и видит, воз-то его почти пустой, мешка три или четыре на телеге осталось. И то один на половину разошелся. Тут только у него в голове и прояснилось! Понял, что это он не призрака, а мешки с воза спихивал, да как давай Василий матом ругаться, только разве этим делу поможешь.

Как только заря забрезжила, поехал Василий за мешками, что были разбросаны по лесной просеке, несколько и вовсе найти не получилось, а которые нашлись, в основном порванные оказались, много тогда добра пропало.

Случай этот по-прежнему в семье хранится, да и сам дед Василий любил вспомнить его за рюмкой водки. Однако зла на свою умершую жену никогда не держал. Так он говорил:

— Пошутила, мол, она, в ладное время пошутила. Тогда это мои мешки были, а коли бы года три спустя пришлось, после коллективизации, если бы я тогда колхозные мешки потерял, так это бы мне смертью грозило…
♦ одобрила Инна
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

— Только не подходи к водичке близко, а то унесет.

Сара не заметила, как они дошли до берега. Сам путь через бескрайнее поле помнился весьма смутно. Вроде старушка все нахваливала свой новый посошок и звала какого-то Яшку. Заговоренные от ран ноги не чувствовали ни травы, ни холода, ни влажности, ни усталости.

Река с шумом несла свои воды куда-то на юго-запад. Интересно, откуда она течет? И что это вообще за река такая?

Луна швыряла вдоль маслянистой поверхности радужные камушки. Ветер, играя против течения, пользовался случаем и раскрашивал пенистых барашков во всевозможные цвета. С юга все ощутимее тянуло сладковатым ароматом, переходящим в приторное зловоние. Сара глубоко вдохнула теплый воздух.

Это был ее ветер. Убаюкивающий вершины алых барханов в самом центре одинокого и пустого мира. И ветер принес с собой откровения.

Рядом что-то хлюпнуло. Из воды вылезла рогатая туша и, трусливо обогнув Сару, пошла на поиски свежей мартовской травы.

Соколова, уже ничему не удивляясь, лениво повернула голову влево. Непослушное зрение по-прежнему различало среди ночного пейзажа размытую фигуру старушки, опирающуюся на искривленный короткий посох. Рядом действительно пасся тощий теленок, время от времени подбегающий к реке и жадно лакающий воду широким, словно надутым, синюшным языком.

— Бывает же такое... — сонно произнесла Сарочка. — А зачем же бычок эту отраву пьет?

— Он только ее и может пить. Привык, поди.

И действительно, животное поглощало загрязненную воду с упорством нефтеперерабатывающего завода.

— А можно его погладить?

— Яшу? Не знаю, он к людям близко не подходит. Но попробуй, ты девочка добрая, тебя скотинка не должна бояться.

«Добрая девочка» с опаской приблизилась к теленку. Подобных животных она видела только на картинках и заранее им не доверяла. Боднут еще!

Но бычок доверчиво уставился на Сару желтоватыми белками глазищ и попытался втянуть в пасть распухший язык. Два расфокусированных отсутствующих взгляда встретились и обменялись обещаниями не причинять друг другу вреда. Животное шагнуло вперед на тощих слабых конечностях и утробно не то завыло, не то зарычало.

— Ой. А шо это он? — замерла Сарочка.

— Не бойся, внученька. Он так здоровается. Признал, поди.

Делать нечего. Обижать добрую старушку сомнениями в ее питомце не хотелось. Вот только как гладят коров? Наверное, почти как собак. Девушка почесала теленку за ухом. Наманикюренные ногти заскребли по черепной кости. Как забавно у коров все устроено. Не одергивать же теперь руку, в самом деле! Сара попыталась погладить спину животного, но и тут ее пальцы наткнулись на звенья оголенного хребта.

Сквозь щели между костями потянуло теплом разлагающихся внутренностей и уже знакомым сладковатым запашком.

— Видишь, как отощал родимый? — причитала тем временем старушка. — Если бы не эта вода, совсем бы уже издох.

— Бедняжка, — Сарочка искренне посочувствовала странному существу, но на всякий случай отошла подальше. — А чем Вы его кормите?

— Деточка, так ведь коров только зимой кормят, а в теплое-то время их пасти надо. Вот и ходим по пастбищу.

— Так это пастбище? — сквозь тяжелеющую дрему удивилась Сара. — Я думала, тут люди живут.

— Ой, внучка, люди где только не живут. Как тараканы, хоспаде прости. Так что ж теперь, скотину взаперти держать? Он же тогда, поди, загнется. А у пастбища этого длинная история.

-------

Когда после гражданской войны стали активно колхозы строить, эта земля стала настоящим спасением для голодающих крестьян. Большевики тогда решительно пресекали попытки массового забоя скота. Мясную породу надо было беречь, лелеять и разводить, а не резать почем зря.

Тем же, кто трудился в пределах нынешней Московской области, было приказано под страхом расстрела увеличить поголовье мясных пород крупнорогатого скота вдвое. Впрочем, двадцатые были тем счастливым периодом в жизни советских граждан, когда основной мотивацией был не страх, а радостное воодушевление и восхищение мудрым и харизматичным Ульяновым.

Холмистую низменность за пару месяцев взрыхлили, засеяли седератами и кормовыми культурами, надежно огородили от лесистой местности. Скот и хозяйственный инвентарь свозили со всей России. Этого добра было в избытке после очередной волны раскулачивания.

Мероприятие удалось на славу. Небольшой коровий рай на отдельно взятом пастбище был построен. Поголовье росло. В совнаркоме были довольны.

Но вот однажды течение стало приносить странные находки. То деревянные костыли, то большие куски марли, то запаянные наглухо склянки с заспиртованными эмбрионами. Пошли слухи, что где-то в Москве отряд НКВД ликвидировал подпольную больницу, в которой делали запрещенные аборты и проводили странные опыты над людьми.

Впрочем, это были всего лишь слухи.

А вот «дары моря» оказались неприятной реальностью. Скотоводческая идиллия оказалась под угрозой срыва. На каждую меру предосторожности чудо-речка отвечала новой уловкой.

Первый по-настоящему инцидент произошел в период летней жары. Лучшая буренка колхоза зашла в воду охладиться. Нет, ее никто не съел, не обидел и не лишил возможности ходить. Вот только вечером доярка обнаружила, что к вымени буренки намертво прилипли бинты. Да не просто прилипли, а намертво въелись в кожу. Попытки оторвать отвратительную материю приносили животному страдания.

Вызвали из Москвы главного ветеринара. Не задавая лишних вопросов, товарищ эскулап бросился на спасение экспериментального ударного колхоза. Но опоздал.

Буренка умерла в страшных мучениях. С виду безобидные грязные тряпки буквально прогрызли себе путь внутрь вымени, свернувшись там тугим клубком. Когда же врач начал вскрытие и извлек гнойный комок, у всех присутствующих вырвался крик ужаса.

Бинты, словно живые, стали расползаться по полу в поисках нового теплого местечка.

Колхозники не растерялись и подобное безобразие пресекли. Матерчатое тряпье, источающее гной, изловили щипцами, облили авиационным керосином и сожгли. Тушу несчастной коровы упаковали в несколько слоев прорезиненной мешковины и увезли в Москву, для доклада лично товарищу Дзержинскому.

Реку же выше по течению перегородили прочной решеткой, около которой дежурили сотрудники ЧК с баграми. Все московские заведения, расположенные недалеко от береговой линии, были подвергнуты тщательной проверке. Что особенно подозрительно, близость именно к этой реке резко повышала вероятность обнаружить в неприметном здании подпольную клинику. В основном это были абортарии, но хватало и фармацевтических «лавочек», и торговцев смертью (эвтаназия была востребована везде и всегда), и специалистов по восстановлению мужской силы.

Поток сомнительных колбочек, бинтов, плаценты, гноя и всего остального прекратился. Колхоз радовал страну и партию своими достижениями. Решетки на всякий случай оставили на месте. Как и бдительных архаровцев.

В одно прекрасное утро вышедшее на водопой стадо наткнулось на изрядно обмелевшую речушку. Через несколько часов в колхоз прибыли водовозки, обеспечившие скотину водой с избытком. Вместе с ними примчался и взмыленный парторг, пользующийся среди колхозников уважением и репутацией своего в доску.

Не подвел крестьян этот товарищ: честно поделился последними новостями из столицы. Оказывается, железный Феликс поддерживал переписку с какими-то влиятельными лицами из Европы. Лица эти поражали западную буржуазию не столько благородным происхождением или финансовыми успехами, сколько познаниями в оккультизме. Сливки загнивающего западного общества были очень падки на подобные фокусы. Чем и пользовались сочувствующие большевикам немецкие (или австро-венгерские, кто их там разберет) самозваные чародеи. Деньги для РСДРП выкачивались из карманов богатых зевак и любителей спиритизма.

Но и после победы революции Феликс продолжал поддерживать связь со своими спонсорами. На всякий случай, которым оказалась неординарная ситуация с «больничной речкой» (так окрестили ее в колхозе). Поговаривают, что ответ из Австрии доставил лично министр иностранных дел молодой республики. Дзержинский же, едва пробежав глазами письмо, раздал несколько важных, практически судьбоносных для страны приказов.

По союзу прокатилась волна странных арестов. Столичные клиники были буквально выпотрошены: чекисты в сопровождении лучших химиков проверили каждую баночку-скляночку, каждый темный угол, каждый лабораторный журнал.

А городскую часть больничной речки отправили под землю, за одну ночь прокопав что-то вроде временной канализации. Впоследствии сооружение довели до ума, заперев поток воды в непроницаемый бетонный короб. Но судьба колхоза уже была предрешена.

Речка обмелела, ее течение замедлилось. Фактически, у колхоза появился свой средних размеров пруд. И не успели крестьяне подумать о разведении там какой-нибудь рыбы, как рыба появилась сама. Да не какая-нибудь, а упитанная, крупная, почти бескостная. И главное, не поймешь, что за вид такой. Вроде и на сома похожа, а вроде и не сом. На коров вот только бросалась и утащить в пруд норовила, когда те в воду заходили. Впрочем, это только облегчало задачу по ловле слишком самоуверенной рыбы. Коровам же спокойно разрешали пить из пруда, рассудив так: раз рыба тут живет и плодится, то и скотине ничего не будет.

Логика в этом решении была, но вот только у речки нашлось, что возразить.

Переход на рыбную диету был как нельзя кстати. Приказ партии не резать скот выполнялся без труда. Мясо чудо-сомов было сочным, питательным и на вкус больше напоминало слега недожаренную курятину. Однако через какое-то время колхозники стали жаловаться на боли в животе. Вскоре боли переросли в колики. После первых смертей из столицы прибыла очередная комиссия быстрого реагирования. У всех колхозников диагностировали острую глистную инвазию. Но — вот незадача! — ни вскрытие, ни анализ кала не выявили собственно глистов. Грешили, разумеется, на рыбу. Уж больно неизвестный родственник сома был гастрономически идеален. Несколько экземпляров увезли «на опознание», а ловлю и употребление в пищу строго запретили.

Не помогло.

Ясность внес его величество случай. У одной доярки скрутило живот аккурат после хорошего удоя. Ведро своей добычи нерадивая колхозница оставила в углу коровника, а сама убежала в ближайшие кусты. Там она и осталась лежать, пока ее не нашли, уже окоченевшую, с обильным внутренним кровотечением.

Через пару дней в углу коровника местный алкоголик Борька обнаружил злосчастное ведро. Только вместо молока там была студенистая полупрозрачная жидкость. Решив, что пропадать добру никак нельзя (а может, по другим алкогольным соображениям), мужик поволок ведро к выходу, намереваясь вылить студень под ближайшую яблоню. Не дошел. Уснул в обнимку с ведром на пороге коровника. Практически мордой в салат. Точнее, в холодец — настолько плотным был студень.

Через пару часов Борьку обнаружил председатель Михаил Григорьевич, делавший экскурсию для внезапно нагрянувших чекистов. Не было предела наглости и цинизму, с которыми пьяница разрушал только что созданный председателем образ идеального коммунистического уклада. Возмущенный Григорыч (носивший кличку Горыныч) в сердцах пнул тунеядца и потенциального врага народа.

Пинок перевернул не только тело, но и представления председателя о дармоедах. Обычно дармоеды — это те, кого ты кормишь даром. А вот если самого дармоеда начинает кто-то даром есть? Как это называется? Председатель не знал. Но полупрозрачных червей, пожирающих лицо Борьки, запомнил на всю жизнь. И бурлящий в ведре студень — клубок жирненьких существ — тоже. Правда, жить Горынычу оставалось недолго. Как и всему колхозу.

Железный Феликс лично руководил зачисткой экспериментального пастбища. Река была молочно-белой от хлорки. Людей убивали следом за коровами и бросали в один скотомогильник. Дома сжигали дотла. Даже землю несколько раз перекапывали, чтобы как следует пропитать ядохимикатами.

Все воинствующие атеисты из правительства дружно перекрестились: в колхозе выращивали мясную породу скота. Молоко оттуда никто не планировал вывозить. Страшно представить, что случилось бы, начни колхоз снабжать Союз молочной продукцией. Впрочем, и до мяса дело тоже дойти не успело. Скот-то надо было сначала как следует увеличить в числе и только потом уже резать.

Но, отразив одну опасность, товарищи народные комиссары столкнулись с другой. На страну надвигался голод.

-------

— Вот так, внученька. А потом тут дачи построили для работников политбюро. Они-то знали про мертвое пастбище и строго следили за порядком. Я их не виню. Хотя скотину жалко. Одного вот Яшку спасти удалось. Он тогда беду почуял, сиганул в больничную речку и поплыл. Уж его сомики-то потрепали, родимого. Да бог миловал, не дал помереть скотине.

— А он точно живой? — выдавила из себя Сара. С историей она не дружила, но смутно подозревала: телята из Советского Союза вряд ли будут пастись рядом с особняками российских чиновников и финансистов.

— Жив-жив! Живее всех живых, прости госпади! — заохала бабушка. — Его эта речка поддерживает. Идем, покажу.

Сара, еле волоча ноги, прошла еще пару метров.

— Видишь, внученька, из воды хребты торчат?

Соколова пригляделась к длинной костяной дуге, высовывающейся из воды как дорога из тоннеля под Ла-Маншем.

— Но это она над водой только хребет-хребтом, а под водой коровка как хомяк в спирту. Не разлагается.

Девушка прищурилась. Сквозь маслянистую, темную, но все же полупрозрачную гладь воды проступали очертания коровьей туши.

— Видишь? Как живая, хоть и лежит там уже сто лет! Сливають поди сюда дрянь всякую. Вот и получаются мощи такие нетленные. А без водицы — пыль да прах.

— А как же червяки? — поежилась Сара. — Они же из воды в коров попали, правильно?

— Правильно, внучка. Да только в этом мире как. Ты ешь, тебя едят. Рыбка-то не просто так в речке разжирела. Сомики наши этих червей за милую душу трескали — и не болели!

— Но коровы...

— Коровы им были так... навроде гостиницы привокзальной. Хотя господь их знает, может и коров бы съели. Да только Яше все нипочем. Его сомики охраняют.

— Как охраняют?! — Соколова неожиданно поняла, что все происходящее безумно настолько, что просто не может быть ее собственной фантазией. До такого бреда не опустилось бы даже ее больное сознание.

— Яша когда от чекистов в речку кинулся, те только рукой махнули. Мол, съедят его сомики поди. Так поди ж ты! Не съели, поди! — от волнения старушка повторяла свое любимое слово-паразит все чаще. — Парочка даже в нем поселилась.

Сарочка обратила внимание, что раздутые бока теленка как-то неравномерно и судорожно пульсируют. Словно внутри у него большой аквариум с гибкими стенками, обжитый не в меру активными рыбами.

Девушка отошла подальше от существа, которое так некстати прониклось к ней особым доверием и теперь лезло, шутя, бодаться.

— Я ведь из этих хребтов раньше себе посошки делала, да только ломались они быстро. А уж на середину реки за ними лезть, хлопот не оберешься. Лучше всего человечий хребет для посошка-то поди пользовать. Особливо детский.

Соколова старалась не слушать. И не смотреть на теленка, пытающегося черными тряпичными губами беззубого рта подцепить хотя бы одну травинку.

— Поди ж ты, чего делается? Ой, чего делается?! — вскрикнула бабулька так, что Сара едва не прыгнула щучкой в реку. — Да куда ж это годится? Неужто зря железный Феликс решетку-то поставил и Больничную речку под землю наполовину загнал?!

Девушка посмотрела налево, куда указывал посошок. По воде, величественно и безмолвно, плыл плот. Щурясь от теплого сладкого смрада, Сара не сразу поняла, что вместо бревен или, скажем, пустых бочек, неведомый умелец использовал человеческие тела. Почти нетронутые ни временем, ни жарой, ни водой, трупы следовали за течением, не разрывая роковых уз и не вмешиваясь в ток судьбы, что лишила их спокойного посмертия.

За одним плотом тут же следовал другой такой же. И еще один. Как в сказке, числом три. Но нет. Немного погодя, из-за далекого поворота показалась еще парочка таких же связок. Почти таких же. Что-то позволяло отличать первую партию сплавляемых человеческих бревен от второй. Сара пока не понимала, что именно. Оставалось только наблюдать и считать ворон. В смысле, мертвецов. Каждый корабль этой кошмарной флотилии состоял как минимум из пятнадцати тел, связанных вроде бы медной проволокой.

Но одна лишь проволока не могла бы удержать тела вместе. Парой гигантских гребней по обе стороны плот обхватывали гротескные ребра. Слишком широкие и массивные, чтобы быть человеческими. Тем не менее, неведомая сила, словно издеваясь и проверяя природу на прочность, нашпиговала чей-то позвоночник кальцием и другими питательными веществами. Гусей откармливают насильно, чтобы их печень раздулась, покрылась пленкой опухоли и превратилась в изысканный паштет. Грудной отдел позвоночника, будь он объектом фермерского хозяйства, откармливали бы точно так же. Чтобы он разросся, пустил несколько дополнительных костяных побегов и смог охватить два ряда мертвых тел не менее мертвой хваткой и пуститься в вольное плавание.

Отстающая парочка плотов тоже имела в основе конструкции раскормленные ребра. Однако эти двое, похоже, не успели к распределению качественных стройматериалов. Их каркасы в нескольких местах были сломаны, испещрены трещинами. Один даже лишился где-то половины костей.

— Ой, что делается… — повторяла старушка, глядя на проплывающие мимо плоты.

— А что делается-то? — Соколова уже решила для себя, что вокруг просто разворачивается не то сон, не то очередные кофейные грезы.

— Опять река нам подарки присылает! Да какие!

— А давайте на них прыгнем и посмотрим, куда они доплывут!.. — Сара не на шутку разошлась.

— Что ты, внученька?! — всплеснула руками старушка. — Ясное дело куда. К могильникам. И там их ждет лихо. Ты вот возьми лучше труп-траву. А то неспокойно мне за тебя.

— Что взять?! — у Сары почти получилось сфокусировать взгляд на пучке сушеного укропа, который ее собеседница вытащила из кармана передника.

— Труп-трава. Я ее здесь уж сто лет собираю. Сколько кровушки тут было пролито. И вся кровушка в травушку-то поди впиталась. Да только куда я этот веник теперь дену? Не в могилу же с собой? А ты девочка хорошая, добрая. Вот мне посошок какой подарила! Поэтому возьми-возьми. Поможет.

— От кого? — Соколова приняла «букет» и теперь держала этот луговой сбор повыше, защищая от гастрономических амбиций теленка.

— Да что от лиха, которое на могильники вернулось. Что от того, кто с рассветом приходит. От всех. Нет у тебя здесь друзей.

— А Вы мне разве не поможете?

— А что я? Я тебе долг платежом украсила. Так теперь держись от моего пастбища подальше. Кабы не посошок…

— Съели бы меня?

— Я? Ой, насмешила, внучка, — закряхтела старушка. — Неужто на бабу-Ягу похожа? Нет. Но потроха бы твои свеженькие в Яшу-то бы заправила. А то у него нутро поди опять прогнило.

От внезапного осознания подобной перспективы Сара плюхнулась на мягкое место, переводя взгляд с плотов на бабку, с бабки на теленка. Зрение стало стремительно возвращать себе утраченную резкость. Налетевший восточный ветер сорвал завесу морока. К сожалению, забыв унести с собой и приближающиеся к девушке фигуры старушки и ее питомца… Соколова зажмурилась, чтобы не видеть этого насилия над законами природы. Холод продирал до костей. Запах уже не казался таким приятным и сладким. Мозг наконец-то разобрался, что до сих пор Сарочка с удовольствием дышала не свежескошенной травой, а миазмами от разлагающихся штабелей скотины, когда-то пущенной в расход.

Совсем рядом замычал теленок...

— Ну! Пошла отсюда, старая! — раздался откуда-то знакомый бесплотный голос. — Марш в поликлинику, очередь на эвтаназию занимать!

Мир померк.
♦ одобрила Инна
17 февраля 2016 г.
Первоисточник: jutkoe.ru

Автор: Caligula

Произошло событие это в 1992 году. С тех пор верю в существование и Господа Бога, и Сатаны.

Исполнилось мне 17 лет. На улице веял месяц август, городская суета и обыденность надоели настолько, что решил я съездить к деду с бабкой в село. Как-никак и родных повидать, да и воздухом свежим подышать.

Сельский воздух был и вправду великолепен. Когда я подошел к родному дому, бабуля бегала по огороду, а дед сидел во дворе и мастерил какие-то ящики. Увидела меня бабка, на радостях так бежала, что споткнулась о колышки, вбитые дедом для каких-то огородных дел, и доковыляла до меня с матом и словами: «Понабивал чёрт старый ловушек, сарай бы до ума довёл, вредитель», следом подошел и дед. Крепко обнявшись, пошли в дом. Бабулин борщ и пироги отлично поместились в моём желудке после поездки, которая немного утомила. Я только прилёг отдохнуть на кровать, как сразу же и уснул.

Встал бодренько, в окне было уже темно, на часах около девяти вечера. Вышел в гостиную, дед слушал радио и возился с починкой стула.

— Ну как, выспался? Уснул моментом, бабка хотела тебе молока дать, а ты уже сопел на кровати, — сказал дед, увидев меня полусонного. — А ты, сынок, вовремя встал, я баньку топлю, сейчас табурет доделаю да пойду париться, ты как? — сказал дед.

— Да вообще отлично, я только «за».

Я вышел из дома и сел во дворе на лавку, вечером было прохладно, не так, как в городе, в селе свежее. Достал сигарету и закурил. Тут дед вышел, подошел ко мне, присел:

— Давно куришь? — с немного удивленным лицом сказал дед.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Так уж сложилось, что «по долгу службы» я часто бываю в разных, зачастую достаточно глухих, местах. Но благодаря этому у меня появилось хобби — в свободное время я езжу на мотоцикле по окрестностям и рассматриваю округу. Иногда мне попадаются «достопримечательности» весьма необычные и интересные. Впрочем, случившееся со мной не так давно происшествие полностью отбило охоту к такому времяпровождению.

Было это в Алтайском крае, в местах, где начинается Горный Алтай. Когда я несколько разгреб завал рабочих дел и решил посвятить немного времени своему хобби. Меня уже давно интересовало одно направление — это была грунтовая дорога, отходившая от трассы неподалеку от поселка, где я остановился. Она была довольно укатанной, но при том я проезжал мимо неё по нескольку раз каждый день — и ни разу не видел, чтобы кто-то на неё съезжал. Около въезда на дорогу лежал в траве старый дорожный знак — «Деревня Светлая, 1,5 км». Никто даже не удосужился его заменить или хотя бы поставить на место. Вела эта дорога к хвойному леску, и в нем и терялась, разглядеть, куда она ведет дальше, было невозможно. Короче, туда я и отправился, решил посмотреть на эту Светлую.

Какие-то нехорошие ощущения у меня появились, еще когда я проезжал лесок: хотя погода была пасмурная, было довольно светло, среди деревьев же царил полумрак, при том, что неба они не закрывали. По выезде оттуда, впрочем, обратно стало светло — но предчувствие чего-то не того осталось. Невдалеке виднелось несколько строений, я направился к ним.

Увиденное меня не особо воодушевило — заросшие травой кирпичные остовы, наполовину ушедшая в землю ржавая детская карусель, а также довольно большое, но недостроенное здание. Стройка явно уже несколько лет как прекратилась, уже возведенное так и осталось на растерзание стихиям. Но тревожащим было не это. А несколько брошенных здесь автомобилей, включая самосвал. Стояли машины тут уже пару лет, серьезно заржавели и развалились, все, представлявшее ценность, из них явно уже давно извлекли. Но что заставило людей бросить тут свои транспортные средства? Узнать это на собственной шкуре мне как-то не захотелось, так что, хотя та деревня уже виднелась невдалеке, решил я пока вернуться в поселок.

Вернувшись, я расспросил нескольких людей об этом странном месте. Отвечали они неохотно, впрочем, как и всегда — особым дружелюбием местные жители не отличались. Выяснилось, что деревня Светлая практически заброшена, осталась там всего пара стариков. А та стройка и развалины — когда-то здесь, еще при советских временах, был небольшой санаторий. Потом, в начале девяностых, он был заброшен, а недавно один бизнесмен решил на той же территории построить пансионат. Но в один прекрасный день рабочие со стройки собрались и спешно уехали на одном микроавтобусе, побросав остальные машины, вещи и оборудование. Попыток возобновить стройку почему-то не было.

Ответы, в общем, мало что прояснили, но зато наполнили ситуацию некой мистикой. Стоит признаться — у меня всегда была слабость к мистике, так что это добавило той деревне прелести в моих глазах, и я решил обязательно вновь попытаться посетить её, когда будет время.

Через несколько дней у меня снова появилась возможность предаться своему хобби — и я немедля отправился обратно к деревне. Погода стояла прекрасная, солнечная и теплая, ничего плохого она не предвещала. Но при проезде через лесок и возле развалин санатория у меня снова появилось какое-то странное чувство — ненормальности происходящего, что ли? Хотя, казалось бы, ничего странного и сверхъестественного не было.

Когда я подъехал к деревне, мне уже явно стало не по себе, безо всякой видимой причины. Ну деревня, ну почти заброшена — бояться все равно было нечего. И тут мое предчувствие начало оправдываться. Около въезда мне попался человек. С лицом, покрытым толстым слоем земли. Он посмотрел на меня и глупо улыбнулся. Я подумал: «Ну, ненормальный, бывают такие». Но когда следующий встреченный мною человек вдруг упал в траву и начал рвать её и кусать зубами, это уже заставило меня серьезно усомниться в нормальности происходящего — про множество сумасшедших в деревне никто из моих собеседников не упоминал.

А дальше начался натуральный кошмар. Помнится, я увидел нескольких бабок, сидящих на лавочке возле одного из немногих относительно целых домов. Я что-то хотел у них спросить, и когда подъехал к ним — они синхронно улыбнулись. Ровными белоснежными улыбками. И начали поднимать с земли камни. Тут я сразу понял — нужно сваливать, и поскорее бы. Вот только, оглянувшись, я увидел, что въезд в деревню перекрыло неведомо откуда взявшееся упавшее дерево. Полетели первые камни со стороны «бабок», один больно ударил меня в спину. Я тронулся и поехал к противоположному краю деревни — там виднелся еще один въезд. Наперерез мне рванул человек в смирительной рубашке, но я успел свернуть в сторону. Сзади полетел еще один залп камней, но я уже уехал достаточно далеко оттуда. Деревенская улочка внезапно наполнилась людьми, и каждый пытался помешать мне. Но я уже был почти возле выезда.

Вот только когда я до него доехал — никакого выезда там уже и в помине не было.

Впрочем, исчезли и люди, а в придачу — прежний выезд. Деревня, которая вначале была совсем маленькой, теперь серьезно выросла — а я, очевидно, был в самом её центре. Меня охватила паника, я начал судорожно ездить по деревне, пытаясь найти выход, но везде были только улицы и заброшенные деревянные дома. Каждый силуэт, каждая тень казались мне людьми, готовыми наброситься на меня. По прежнему был день, ясное небо, но напоминало это какой-то ужасный ночной кошмар.

В одном из окон мне привиделся силуэт ребенка — я посмотрел и увидел манекен. Когда я начал от него отворачиваться, он показал на меня пальцем и засмеялся. На цепи возле дома сидела собака, но, когда я подъехал ближе, это оказался лежащий на земле гниющий труп. Уезжая, я слышал лай с его стороны. Несколько человек шли по улице, смеясь и разговаривая, а у их ног ползали по земле голые, покрытые слизью тела, откусывая плоть с их голеней.

Когда я в очередной раз притормозил, за мной последовали те бабки, с которых все и началось. Мотоцикл же как назло заглох и отказывался ехать. Я бросил его и побежал...

И тут я очнулся. Я сидел на мотоцикле, рядом с въездом в деревню. Ко мне шел человек. Его лицо было покрыто толстым слоем земли, и на нем красовалась глупая ухмылка.

После чего я погнал назад и не останавливался, пока не доехал до трассы. Не знаю, что это со мной произошло возле въезда в деревню, но, кажется, я осознал, почему рабочие так спешно покинули стройку — если им привиделось примерно то же, что и мне..

И, думаю, вы вполне понимаете, почему я больше не испытываю желания изучать окрестности очередного места, в которое меня занесла моя профессия.
♦ одобрила Инна