Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДЕРЕВНЕ»

25 декабря 2015 г.
Рыбалка удалась. Рюкзак, полный окуньков и щук, приятно давил плечи. По совету местных я решил выйти к электричке, пройдя через улицу довольно крупного села. Обогнав стадо коров с пастухами, я присел на скамейке возле забора небольшого дома и закурил. Через дорогу, во дворе двухэтажного дома деловито стучал по усохшему дереву дятел, наполняя округу монотонными звуками, похожими на выстрелы детского автомата.

Дом казался странным. В такой приятный летний вечер его окна были закрыты, нескошенная трава в человеческий рост лохматыми космами пробивалась через штакетник забора. Ворота возле скамейки со скрипом распахнулись, и из них появилась сухонькая старушка в цветастой косынке и с палкой в руке. Она с интересом посмотрела на меня, поздоровалась и присела на край скамейки.

— Зараз корову прыведуть, — пояснила старушка. По всему было видно, ей хотелось поговорить с незнакомым человеком. Времени до электрички было достаточно, и я спросил у пожилой женщины, кивнув прямо:

— Странный дом. Большой, но какой-то запущенный. В нем никто не живет?

— У тебя мать жива, аль похоронил? Часто к ней ходишь? — неожиданно спросила женщина.

— Мама жива. Навещаю, но мог бы и чаще, — виновато ответил я, сжав пустую сигаретную пачку.

— Катря тут жила с семьею, да все уж в землю легли. А в доме только бесы хороводы водят.

Я приподнял брови и внимательно посмотрел в лицо старухи, молча прося продолжения. Бабка покосилась в сторону улицы, откуда должно появиться стадо, уселась поудобнее и не спеша начала рассказ.

«Давно это было. Где-то в начале шестидесятых потянулись в наше село люди из Курской области. Говорили, что на Украине жилось лучше. Приезжали семьями и поодиночке. Переселенцам совхоз выделял участки под строительство, кое-какие деньги, стройматериалы и корма выписывал. Так у нас появилась Катерина. Очень скоро и сестра к ней приехала.

Девки быстро замуж вышли, и молодые семьи начали строиться. Работали в совхозе, держали большое хозяйство, постепенно приходил достаток. А с ним и запросы. Решила Катря двухэтажный дом построить. Первый такой на селе. Но денег на строительство не хватало. Написала она матери в курскую деревню, к себе жить приглашала. Мать продала дом и приехала к дочери с котомкой и вырученными деньгами. Пока молодые строились, Поликарповна четверых внуков нянчила, куховарила, хозяйство вела, по стройке помогала.

Хороший дом получился. Высокий, с большими окнами, под шифером, просторными кирпичными сараями для скотины и птицы. И про гараж не забыли. Не маленький — для мотоцикла с коляской, а под будущую машину. Гордо ходила Катря по селу, на новоселье все совхозное начальство пригласила. Только мать не посадила за стол. Принесла ей тарелку холодца и рюмочку в ее комнатушку.

Через полгода вышла я за ворота, а навстречу Поликарповна с котомкой идет. Вот такими слезами плачет (старуха прислонила большой палец к основанию мизинца). Выгнала ее Катря из дома. Мешать она стала. Дети выросли. Лишний рот, да и уход ей нужен.

Промолчали зятья, промолчала и младшая дочь. Даже на дорогу денег не дали. Я предложила у нас пока пожить, может все и угомонится. Вдруг дочерям стыдно станет, образумятся. Видимое ли дело, мать из дому выгонять. Ни разу в селе такого не было. Но Поликарповна не согласилась. Зла на дочерей не держала, но обида грудь жгла. Ох, как жгла!

Сказала Поликарповна, что в домах дочерей бесы богатства поселились. Жадными они стали, только о деньгах и разговоры. Стыдно ей было в свою деревню возвращаться, но деваться некуда. Дала я ей денег на дорогу, харчей в котомку положила. Через время слух по селу прошёл, что председатель колхоза домик ей выделил. Дровами и углем помогал, соседи старуху присматривали. Через пять лет Поликарповна умерла. Никто из родных на похороны не приехал, колхоз ее хоронил. Но дом, из которого выгнали мать, всегда для лиха открыт. А оно замков не знает.

Купила Катря для единственного сына машину. Первую на селе. Даже у председателя своей машины не было. В тот год суровая зима выдалась. Поехал Мыкола с ветерком в город к невесте, а оттуда его мертвым на полуторке привезли. Разбился в дороге насмерть. Поседела в тот день Катря. На землю кидалась, разбитые ноги сыну целовала. Но не открыл смерзшиеся веки сынок, не обнял мать. А через полгода Катрин муж погиб. На совхозном тракторе приехал на обед и, когда еще не остывший трактор заводил, он дернулся, покатился и придавил Володьку к сараю. В Харьков его отвезли, операцию знаменитый профессор делал, но через неделю Володьку холодного в дом привезли.

Черной с тех пор Катерина сделалась. Словно пеплом посыпали. А тут еще дочь в шестнадцать лет замуж выскочила. Уехала с мужем на Север. И ни одной весточки до сегодняшнего дня. Говорят, что она на курскую могилу бабушки приезжала, большие деньги соседям по уходу за могилкой заплатила. Никто больше у нас ее не видел. А лет десять назад и Катрю в нашем озере нашли. Несчастный случай или сама утопилась — один Бог знает. Хотя все понимали, за что Катре такое наказание выпало.

Дурная слава о доме пошла. Никто не хочет в нем жить. Даже ласточки гнезд не вьют. Только ветер под крышей воет, а может то бесы поют.

Когда младшая сестра дочь замуж выдавала, гостей под сто человек пригласили. В «кахфе» тогда свадеб не играли, решили не в балагане, а в Катрином доме свадьбу устроить. Что ему без дела стоять. Но, как часто бывает с пьяных глаз, заспорили родственники, кто больше подарков и денег дал молодым. Скандал, драка. Жених и невеста так и не ночевали вместе. Через месяц на развод подали.

После этого решила Катрина сестра дом освятить. Святой водой проклятие смыть. Батюшку с певчими из Харькова привезли. Запели певчие, открыли перед батюшкой ворота. Окунул священник кропило в ведерце с водой, закинул руку, чтобы во двор брызнуть, но так и застыл в оцепенении. Развернулся и говорит: «Это мертвый дом. Освящать его не буду». Сколько ни сулили денег, так и увезли батюшку ни с чем. Что такое мертвый дом — до сих пор не знаем.

Вскоре от младшей сестры муж ушел. Часть дома Катерины принадлежала ему. Вот и решил он пожить в пустом доме. Пить начал, а через год умер по неизвестной причине.

С тех пор в этом доме никто не живет. Покупателей не нашли. Придут люди, плечами пожмут, поспрашивают соседей и уезжают восвояси. Никому он не нужен. Обычно на второй год в заброшенных домах начинают дверные ручки откручивать, на третий стекла и двери, а потом шифер снимать. А этот целехонький стоит, но пустой. Боятся люди беду накликать».

Два пастуха, громко хлопая кнутами, гнали стадо. Раздутые вымя коров со шнурами выпученных вен мерно покачивались над дорогой.

— А вот и Зорька! — бабка палкой подстегнула корову, остановившуюся у ворот, и повернулась ко мне. — Чаще проведывай мать, сынку. Никогда не забывай ее здесь и там, — старуха подняла палку к верху, — и все у тебя будет хорошо. Материнские молитвы зло не пробивает.

Ворота закрылись, через пыльные стекла заброшенного дома я пытался рассмотреть его обстановку, но ничего не увидел. Окна отсвечивали отблесками красных пятен, напоминая глаза каких-то мифических животных.
♦ одобрила Инна
17 декабря 2015 г.
В ста километрах от Омска есть маленькая замечательная деревушка. Каждое лето я ездила туда к моей прабабушке Моте.

Бабушка была душевным, добрым человеком. Бывало, теплыми летними вечерами после тяжелого трудового дня ставила она самовар, и мы садились пить чай с душистыми травами и с вкуснейшим вареньем. Чаепития проходили под бабушкины рассказы о ее жизни и о всяких интересностях.

И вот в один из таких вечеров бабушка Мотя рассказала мне историю, которая жива в моей памяти до сих пор. Случилась эта история давно, моей бабушке на тот момент было лет 25, жила она в добротном доме со своим мужем и сыночком. Далее рассказ вести буду со слов бабушки.

Жила в нашей деревне баба одна, Зойкой кликали. Нажила она себе уж тридцать с лишним годков, но ни мужа, ни ребенка так и не завела. А потому это случилось, что мамка с папкой ейние померли, когда Зойка только 18 лет справила. Отец тяжко заболел и в муках скончался, а мать горя не пережила да за три месяца как свечка сгорела. А Зойке они после себя сестричку младшую оставили и хозяйство свое большое. Все на плечи бедной девушки легло, младшая помогала, конечно, да толку-то от нее, все больше с подружками бегала. Так и времечко прошло, в тяжбах да заботах.

Сестренка подрастала, и Зойке вроде полегче стало. Стала она прихорашиваться да наряжаться. Тут и жених не задержался, посватался к Зойке залетный, из деревни соседней. Вот, казалось бы, и счастье девичье пришло, только приданое собирай. Да не согласилась Зойка, больно душа за младшую болела — как же она одна-то тут со всем хозяйством останется, хоть и вымахала девка, а страшно. Решила Зоя сначала младшую замуж выдать, жизнь ее устроить, чтоб муж опорой ей был, а там и сама, глядишь, нашла бы, да хоть вдовца! Главное же, чтобы мужик трудолюбивый да рукастый попался. Так рассудила девушка, да так и сделала. Младшую Олеську выдала за Ивана. Иван хорошим мужем оказался, Олеську к себе в дом забрал. Все у них хорошо да ладно было. По осени понесла Олеська. То-то радости было! Да вот только одно огорчало — так и не нашла Зоенька мужа себе. От тяжелой работы да переживаний быстро потеряла она молодость и красоту. Одно радует — у младшей жизнь сложилась.

Так и жили. Летом родила Олеся мальчонку, Сашенькой назвали. Пухленький, румяный, крепенький — настоящий мужичок. Как радовалась молодая семья, да и Зойка счастлива была. Коли своих детей Бог не дал, так хоть с племянником нянчиться да тешиться можно. Только недолго радость продлилась. Начала младшая чахнуть.

Все силы у нее Сашенька отбирал. Похудела, бледна стала, иной раз с кровати встать не могла. Зойка помогала, как могла, травами поила сестру, доктора звала, да только без толку все — к зиме не стало Олеси. Погоревали они с Иваном, но жить-то дальше надо. Сына растить, с хозяйством управляться. Стал Иван с сыном жить, растить мальца, с Зойкиной помощью, конечно. Но, видно, не судьба Сашеньке было при родителях вырасти. Через полгода помер Иван.

И вот что странно — та же хвороба, что и Олеську, его постигла. Что ж делать, знать, судьба такая! Похоронила Зоя зятя да Сашу к себе забрала. Паренек рос не по дням, а по часам. Зойка нарадоваться не могла — умный, смышленый, послушный Сашенька уродился. Вот только взгляд у него больно взрослый был, да еще холодный такой. Иной раз посмотрит — спина мурашками покрывается. Не играл Саша в игрушки, не забавлялся, как все дети. Сидел только в уголке своем, с котятами играл, цыплят, утят кормил, наблюдал за ними, а то и по хозяйству помогал.

Все бы и хорошо, только начала у Зойки со двора живность пропадать. То курей недосчитается, то утей. Грешила тетка на мальцов местных — повадились, мол, по ночам в околицу лазать. Что только не делала: и запирала скотину, и ловушки хитрые ставила (ниточку натягивала да к колокольчику привязывала), а то и сама ночью сторожить оставалась. Но тихо все было, колокольчик не звонил, сама никого не видела, а птицы и с сарая запертого пропадали.

«Вот напасть-то, — думала женщина, — Ладно, хоть одно утешение, Сашенька мой».

Мальчик был бодренький, складненький, с каждым днем все хорошел да сил набирался. Ничего Зойка не жалела для него, все лучшее отдавала.

Однажды Сашенька занедужил. Не ест ничего, не пьет, даже с кошками играть перестал. Хотя вот уже неделю Зойка замечала, что кошки больше на двор их не хаживают. Чуть себя тетка не потеряла, что же с мальчиком творится, ведь на глазах тает. Где тот румяный крепенький мальчик, неужели вот этот бледный худой ребенок и есть ее Сашенька? Ничего мальцу не помогало. Решила Зоя племянника потешить, чтоб хоть улыбнулся, подарок ему сделать собралась. Пошла на край деревни да кошку там изловила. Красивую, трехцветную, Маруськой назвала, вот Сашка обрадуется!

Принесла она кошку в дом, Саше отдала, но что-то не радуется мальчик. А, нет, кажись, промелькнул в глазах огонек! Успокоилась тетка, отправилась хозяйством заниматься. К ужину воротилась, а мальчик сидит, что-то на листочке рисует, да румяный такой, от болезни и следа нет. Отлегло у Зойки от сердца — здоров, родной! Мальчонка на нее глаза поднял, да тут у тетки все кишки перевернулись внутри. Все личико румяное в крови, а глаза-то! Как будто и не ее это Саша, а зверь какой-то. Побежала тетка в комнату, сидит, думает, что ж привиделось ей такое. Да нет, не привиделось — осознала вдруг Зойка. А отчего кошки ушли? А куры с утями куда пропадают? Тут и страшно ей стало. Сидит, боится с места сойти — кто же такой ее любимый Сашенька? А мальчик и не показывается, сидит себе, рисует.

В следующий день подошел мальчик к тетке, есть попросил, а ей и взглянуть на него боязно. Поставила каши ему — не ест, а только просит кошку принести. Что тут с теткой было, чуть Богу душу не отдала! Ходила весь день, думала-думала, смотрит, а Саше опять нездоровится. Решилась Зоя, пошла снова к краю деревни да кошку изловила, пришла, отдала племяннику — глазенки засияли.

«Что же делать? — думала Зойка. — Ведь растила его, всю душу вложила. Батюшку позвать? А вдруг по деревне слух пройдет, и отберут моего Сашку и сделают с ним что…»

Через три года нашли Зойку в ее доме, да страшно взглянуть было — точно мумия покойная была. А Сашку с тех пор никто не видел, хоть и искали мужики. Только полгода мор скота по деревне был, а потом стихло все. Зажили люди прежней жизнью, о той семье старались не вспоминать.

Вот такую историю рассказала мне прабабушка, не берусь судить, сколько в ней правды, а сколько вымысла, но как говорится: «в каждой сказке...»
♦ одобрила Инна
Мне было лет 12. Шли восьмидесятые. Отдыхала я летом у бабушкиной сестры на РТС (ремонтно-тракторная станция), что-то вроде села, но присутствовала и пара пятиэтажек. За этим селом было старое, не христианское (какое — не знаю, и бабушка не знала, оно было еще задолго до РТС) заброшенное кладбище.

Там вместо памятников и крестов на некоторых могилах было что-то в виде домиков, а на других — плиты. Домики разваливались, плиты проваливались, все заросло травой и кустами. В общем, ходить туда было опасно. Его обнесли забором из колючей проволоки, и этот забор зарос ежевикой. На кладбище попасть было сложно, но возможно, если очень хотелось, выискивая промежутки между кустами и раздвигая осторожно колючие ветки и проволоку. А хотелось сильно, запретный плод сладок, да и интересно, таинственно, ощущение приключения.

Детей на РТС было мало, так как закрыли школу. В основном, дошколята и приезжие на лето к бабушкам из города или соседних (где были школы) сел. Я познакомилась со сверстницей — девочкой Ларисой. Имя настоящее, может, прочтет? — такое не забудешь… Она тоже приехала к бабушке и тоже жаждала приключений.

Мы иногда ходили тайно на это кладбище, преодолевали ограждение и бродили, осторожно ступая между плитами и «домиками», замирая от страха и фантазируя. Но этого показалось мало, мы привыкли, уже не так сильно ощущался адреналин. Захотелось острых ощущений.

И мне пришла в голову дикая мысль: пойти на это кладбище в полночь, посмотреть на приведений. Лариса согласилась, хотя было видно, что она испугалась. Решили — сделали.

Бабушка уснула, я тихонько вышла из дома, Ларисе тоже удалось улизнуть. Было очень темно, так как фонарика не было, мы взяли свечки. Со свечками было неудобно — мы с большим трудом пролезли сквозь изгородь. Потушили свечки, так как от них было мало толку, и медленно пошли по протоптанной в высокой траве нами же днем тропке. Мы вглядывались в темноту, дрожали от страха, искали приведений. Решили далеко не ходить, чуть-чуть и домой. Было реально страшно, даже жутко.

Я шла впереди, из последних сил сдерживая волны ужаса, которые накатывали все больше. Вдруг моя нога провалилась в пустоту, и в этой пустоте меня за щиколотку хватили чьи-то ледяные пальцы. Ощущение было таким реальным, а ужас таким безмерным, что даже сейчас я помню все, как будто это было только что.

Дальше разум выключился. Пришла в себя я, стоящей в доме, подпирающей входную дверь. А в дверь кто-то колотится, воет и пытается открыть. Тут меня отодвигает бабушка и открывает дверь. Я с воплем убегаю в комнату и прячусь на кровати в подушках. Потом выглядываю: в комнату входит бабушка и еще кто-то страшный и жутко воющий, я в ужасе опять зарываюсь в подушки.

Голос бабушки заставил меня опять выглянуть. И тут я увидела, что с бабушкой рядом стоит Лариса. И не мудрено, что я ее испугалась. Ее длинные волосы выбились из хвоста и стояли просто дыбом, лицо было в крови, потеках от слез, одежда вся просто свисала лохмотьями. Она вся была в грязи, и в прямом смысле слова выла. А бабушка пыталась до нас докричаться и все повторяла: «Что случилось?!»

Не буду описывать подробности приведения нас в чувство. Дальше ситуация со слов Ларисы, когда она пришла в себя и смогла все рассказать.

Подружка шла за мной, умирала тихонько от страха, смотрела мне в спину, боясь посмотреть в сторону и увидеть приведение.

И вдруг жуткий пронзительный крик рядом, она, оглушенная, отлетает в траву (это я ее оттолкнула) и с ужасом видит, что я убегаю с дикой скоростью. Буквально исчезаю в темноте. Она понимает, что где-то опасность, но где — не знает, понимает, что осталась одна. И дикий ужас накрывает ее. Не в силах от страха встать, она на четвереньках, завывая от ужаса, разбивая руки, ноги о камни, падая, добирается до ограждения. Здесь она понимает, что в ловушке, но ощущает неизвестного преследователя, от кого-то ж я ломанула! И в ужасе просто продирается сквозь ежевику и проволоку. Не чувствуя боли. Разорвав одежду и исцарапавшись так, что в некоторых местах пришлось накладывать швы.

Потом бег через заброшенный школьный сад, с его корягами и ветками. Наш дом крайний, поэтому Лариса, без сил от ужаса и чувства, что ее догоняют, стала рваться к нам. А я в это время держала дверь.

Можно сказать, что тут мистического? Дети сами себя напугали и ощущение ледяной руки — плод воображения. Но… на мне не было ни царапинки, ни дырочки на одежде.

Как я преодолела забор из старых колючих кустов и проволоки выше человеческого роста? Лариса не видела, а я не помню. Такое впечатление, что просто перелетела. Для меня осталось до сих пор загадкой.

И еще, может, это не связано с этой историей, а просто совпадение, но иногда мне кажется, что я все-таки кого-то или что-то принесла с кладбища.

Больше я у двоюродной бабушки никогда не была, потому что через некоторое время бабушка сошла с ума. У нее началась мания преследования, голоса. Врачи
диагностировали шизофрению — в таком-то возрасте! Ее положили в больницу, где она и умерла.

Ларису я тоже больше никогда не видела и не знаю, как то приключение на ней отразилось. Нас бабушки сразу после этого отослали по домам.
♦ одобрила Инна
16 декабря 2015 г.
Деревня, в которой произошла эта история, находится в двухстах километрах от Москвы. Во времена наших дедов и прадедов в тех местах шли ожесточенные бои, и 1812 год, и Великая Отечественная Война оставили свой след. Слава у этих мест не только героическая, но и мистическая. Эту историю мне рассказывали многие из этой деревни, но почему-то особенно запомнился рассказ одной местной жительницы. Рассказ от её лица.

Я росла в небогатой семье, была третьим ребенком. Когда моего отца репрессировали, я была совсем маленькая, его лица почти не помню, позже он погиб где-то под Калугой. Мать нас воспитывала одна, но и ее Господь забрал к себе почти через год после смерти папы. Нас не отправили в детский дом только чудом. Старшая сестра, достигшая к тому времени 14-тилетнего возраста, сгодилась, как сейчас говорят, для опекунства.

Война для меня и двух моих сестер оказалась страшным испытанием. Прошло много лет с той поры, весь ужас и страх развеяло время, остались лишь душевные раны, которые ничто не в силах залечить.

Мне было 20 лет, я вышла замуж, у нас был новый дом, хозяйство. Я работала дояркой в соседней деревне, муж тракторист, хороший был, любил меня очень. И как-то раз я зимой шла к 3 часам ночи в коровник на дойку. В это время очень темно, но я хорошо знала путь и поэтому ничего не боялась. Иду, снег хрустит под ногами, мороз был сильный, и вижу: мне навстречу паренёк идет. Я опешила — что он посреди ночи в поле у леса, да один?

Когда он подошел ближе и протянул руки ко мне, словно прося о помощи, я поняла, что ног по колено у него нет. А вместо них — обрывки одежды, костяшки, а за ним след темный — кровь. От страха не знала, что делать. Я побежала в коровник, там дежурный.

Пришла в себя только дома, муж заботливо менял мне компресс. Приходил председатель, говорил, что я прибежала на работу, кричала, плакала, просила помочь какому-то человеку без ног и упала в обморок.

— Ходили! — сказал председатель. — Никого там не было. Ты заболела, у тебя жар, пошла на работу с температурой, вот и привиделось.

Я с ним согласилась. Прошла неделя, и с ней прошла моя хворь. Я вышла на работу. Идем с подругой, мы с ней иногда вместе ходили, опять ночью, болтаем, смеёмся, как вдруг она изменилась в лице. Мы вместе видели его, того парня без ног. Не помня себя от ужаса, добежали до коровника, позвали сторожа, он с нами сходил — опять никого. Мы перестали ходить в ночь, да и днём ходили в обход.

Потом этот незнакомец стал появляться в деревне. Во дворах его видели, без ног. Как зайдет — собаки захлебывались лаем. Вызвали тогда батюшку, он службу дважды проводил на том месте, где паренька этого видели, после чего в деревню он больше не приходил. Бывает только, что сидишь вечером, чай пьёшь и слышишь, как под окном как плачет кто-то, да так горько, что слезы наворачиваются. А выйдешь во двор — никого нет. Это паренек наш кого-то оплакивает. Обязательно после этого или умрет кто, или заболеет тяжко.
♦ одобрила Инна
5 декабря 2015 г.
Автор: Юрий Гаврюченков

Если бы не тяжёлые финансовые обстоятельства, последовавшие за развалом фирмы, я бы никогда не оказался в этой деревне, в грязном, тесном домишке с безнадёжным названием «изба». Пищей мне служат картошка и вермишель, а чтением — толстенькая чёрная Библия, вручённая на вокзале свидетелем Иеговы. Другого имущества, кроме гардероба, от прошлой жизни у меня не осталось, а посуду и кухонную утварь я купил вместе с домом. Приходится жить здесь, деваться некуда, и теперь я медленно становлюсь крестьянином.

Поселение, где я обречённо вложил средства в недвижимость, относится к разряду переживших пик расцвета лет сто назад и ныне естественным образом угасающих. Тому есть памятные свидетельства. У реки, за околицей изъязвлённым перстом царской эпохи тычет в небо колокольня сгоревшей церкви. Красный кирпич и вымытые дождями остатки побелки придают ей отвратительное сходство с больной плотью, отчего церковь кажется живой. Её осквернили и сожгли приехавшие на уборку урожая пэтэушники. Говорят, раскалённые купола две ночи светились во тьме, пока не рухнули прогоревшие железные балки. Случилось это в шестьдесят девятом году, а в семидесятом появился Пётр Кузыка.

Этого нелюдимого старика я успел застать, при мне он и окончил дни жизни своей. Лет тридцать назад пришелец с диковинной румынской фамилией был злым и энергичным мужчиной, и председатель совхоза сразу назначил его бригадиром. Кузыка отстроился на окраине деревни, женился, и через год жена родила ему сына. Василий Кузыка характером удался в мать. Говорят, добрая была женщина, смирная, она умерла задолго до моего переезда. Василий вырос тихим. Учился он в школе-интернате, отслужил в армии, однако в город не подался, а возвратился к родителям. Было ему двадцать семь, когда он женился. Два года светились в потёмках души молодой невестки накалённые яростью купола её терпения, пока железные балки нервов, подточенные огнём зловредности престарелого свёкра, не рухнули.

При каких обстоятельствах испустил дух Пётр Кузыка, никому не ведомо. Приехавший из райцентра врач засвидетельствовал смерть от инфаркта. Старика похоронили на заброшенном кладбище у осквернённой церкви, где не погребали уже давно. Так меж покосившихся заржавевших оград, покрытых мхом и серым лишайником надгробий возник свежий холмик с пахнущим смолою временным деревянным крестом. Поминки были смурными. Даже водка не веселила мужиков. Никто не любил Кузыку, и, кажется, со смертью старика надо всей деревней нависла туча неуверенности и боязни.

Месяца примерно полтора прошло со дня смерти Петра Кузыки. Мы справили по нём поминки на девять дней и на сорок. Василий оказался совестливым сыном. Он чтил память отца. Или, как будто заранее зная, ждал и опасался чего-то… Сейчас можно многое напридумывать, всё будет соответствовать правде. Хотя кто будет читать записки коммерсанта, которого в своё время «окучили» бандиты, и теперь он сам вынужден окучивать картошку на скудной почве нечерноземья средней полосы России? Меня больше нет в сети Интернет, я ношу ватник и кирзовые сапоги, а кожаное пальто надеваю только зимой. Я пал очень низко. Мой скорбный пример может служить наукой другим желающим вкусить сомнительную сладость предпринимательского хлеба. А то, что я здесь наблюдаю и участником чего невольно стал сам, является, в определённом смысле, расплатой за непростительную беспечность, проявленную мной в лучшие дни.

Казалось бы, что может нарушить пасторальную скуку маленького села? Ни пожара, ни прочих бед. Главный скандалист — Пётр Кузыка — умер и не ругался больше ни с кем. Только жаворонки пели над могилой мерзкого старика. Но жарким летом високосного года смерти суждено было собрать обильную жатву. Нежданно-негаданно умер Иван Хомутов, здоровый мужик тридцати восьми лет. Тихо усоп. Жена его повторяла, что спать легли они вместе, а проснулась она одна. Иван был уже холодный. Должно быть, всю ночь на подушке рядом с её головой лежала голова мёртвого мужа, и бедная женщина, не подозревая, привычно обнимала рукою его коченеющую грудь.

Мы и поминок справить не успели, как почил старик Михайлов. Буквально угас, истаял как свеча всего недели за две. Кладбище под стенами осквернённой церкви запестрело свежими могилами. Следом скончалась тётка Наталья. Прямо на огороде. Ткнулась лицом в грядку, врач сказал — острая сердечная недостаточность. Скорбь накрыла деревню своей серой пеленой. В большом городе люди мрут куда чаще, но здесь напасть ощущается острее, все на виду. И одна смерть — событие, а тут сразу четыре! Горести обошли меня стороной. Я не жил десятилетиями рядом с этими людьми и не был, как многие из них, никому роднёй, пусть даже дальней. Однако я заметил то, чему никто не придал значения: умирали соседи Кузыки, чьи дома стояли на краю деревни, у леса, будто маятник смерти опустошающим взмахом — против часовой стрелки — выкосил жильцов трёх ближайших участков. Пора было всерьёз задуматься над причиной, как вдруг пастух Гена огорошил нас вестью, что видел Петра Кузыку.

Заночевав со стадом на дальнем выгоне, Гена перед рассветом откочевал к деревне. Овцы шли тихо, и он обогнал их. На опушке Гена заметил странную фигуру, бредущую от дома Кузыки в сторону церкви. У пастуха был острый глаз и он отчётливо разглядел старого Кузыку, удаляющегося на кладбище. Гене никто не верил. Решили, что спьяну померещилось. Я самым внимательным образом выслушал его сбивчивый рассказ и спросил, крещёный ли он. Пастух закивал и показал серебряный крестик на грязном капроновом шнурке. По его словам, водки он не видел уже неделю. Я купил у него парной баранины и спровадил суеверного пастуха к совхозному стаду. А потом я пошёл к Хомутовой.

Она старалась не показывать, что ей неприятны мои странные расспросы. Тем более, что она и не знала ничего. Нет, Иван на сердце не жаловался. Недомогание? Да, появилась слабость дня за три до кончины… О Петре Кузыке не вспоминал? Нет!

От неё я направился к братьям Михайловым, недавно схоронившим отца. Там на меня поглядели неприветливо, поговорили коротко и сурово. Женатые братаны обитали в домах по соседству, так что беседа состоялась в большом семейном кругу. Суть её можно свести к простому резюме: «А кому какое дело?» Рассказу глупого пастуха мне настоятельно порекомендовали не доверять. Спорить я не стал — Игнат и Валера были ребята крепкие. К родне Натальи Филатовой я заглядывать не стал.

Результат моих визитов последовал быстро и оказался совершенно не таким, как я предполагал. Я копался в огороде, пропалывал огурцы, когда со стороны леса быстрым шагом подошла к моему забору Валентина, супруга Василия Кузыки.

— Ты чего народ мутишь? — вместо приветствия спросила она.

Я счёл нужным промолчать.

— Ходишь, вынюхиваешь, — запальчиво продолжила Валентина. — Городская дурь из тебя не вышла, вот что. Будоражишь людей почём зря. Всё тебе неймётся. Из города выгнали, мало тебе? Нос суёшь… Генки наслушался и теперь баламутите на пару. Хватит. О себе подумай лучше.

— А что о себе? — спросил я.

— А ничего. Не простудись, смотри. А то зачахнешь, да помрёшь! — Валентина рассмеялась, оскалившись, и вдруг, резво отпрянув от забора, пошагала назад нервной припрыгивающей походкой.

Разумеется, после такой беседы ни о какой прополке и речи быть не могло. Я занялся плотницкими работами. Забил гвоздями окна и вставил вторые рамы. Укрепил входную и внутреннюю дверь. Смазал на них задвижки, а для внутренней вытесал крепкий засов. Успел до темноты. Ночь я встретил за чтением Ветхого Завета. Нет более душеспасительного занятия для одинокого мужчины в сельской глуши, где двигатель внутреннего сгорания и телевизор плотно соседствует с древними суевериями, о которых не рекомендуется говорить вслух, потому что иногда они воплощаются. Под рукой был топор. Я с трудом разбирал мелкий шрифт карманной Библии, когда почувствовал, что на меня смотрят. Я поднял голову. В окне, еле видимое, белело страшное лицо мёртвого Петра Кузыки, на него падал отсвет настольной лампы. Он поднял руку. Костяшками пальцев настойчиво побарабанил по стеклу. Требовал, чтобы его впустили. Я покачал головой. Наши взгляды встретились.

Однажды мне довелось видеть глаза трупа, это был мой компаньон, его застрелили. Но глаза Кузыки вовсе не были мёртвыми. Они были застывшими, не влажными, но сухими глазами трупа, блестевшими, словно хорошо отполированный камень, и глядели сквозь меня, однако в них не было пустоты. Они выражали мысль! Существо, стоявшее по ту сторону окна, думало, чувствовало, хотя и не жило. Оно даже двигалось и, вероятно, было способно на осмысленные действия. И оно хотело общаться со мной!

— Я тебя не впущу. Уходи! — приказал я.

Старик как-то странно помотал головой. Изо рта его вырвалось невнятное мычание.

Я вдруг подумал, что мертвецу ничего не стоит сильным ударом проломить хрупкие двойные стекла и вторгнуться в мой дом, но именно этого он почему-то не мог. Ему требовалось моё разрешение. Осознание этого нахлынуло на меня освежающей волной, я глянул вниз и увидел, что вместо топора моя рука лежит на Библии, подаренной на вокзале свидетелем Иеговы. «Нет уж, — решил я, — что-что, а приглашать к себе в дом упыря я не буду!»

Я медленно поднял руку и перекрестил окно.

Кузыка ещё некоторое время смотрел на меня, словно крестное знамение не оказывало на него никакого воздействия, а потом медленно отступил в темноту. Я слышал его шаги за стеной, как он, шурша травой, обходил дом, зачем-то скрёбся в дверь, потом перестал. Он не уходил, будто выжидал чего-то. Подмоги? Не знаю. Наконец, его старческая поступь замерла вдали. Я представил, как он ходит по пустынной ночной деревне, освещённой луной, а в избах не спят люди, дрожат и молятся, справляя нужду под себя. И ещё я понял, почему такая нервная стала Валентина. У неё почти до истерики дошло, а ведь она прибежала меня предупредить, но не могла сказать, от чего. Каково ей сейчас?

Утром я помчался к Михайловым. Валеру я застал во дворе. Он посмотрел на меня чуточку с удивлением и — виновато. Он знал! Такое покорное умолчание меня взбесило, и я заорал. Можно сказать, что благим матом, если мат используется на благое дело. На вопли выскочил весь клан Михайловых, к забору приплёлся Игнат и встал рядом со мною, глядя в землю. Вскоре я выдохся и охрип.

— Пошли к Василию, — сказал я.

К дому Кузыки мы шли молча. Говорить не хотелось, да и сказано было уже всё. Зашли в сени, Валера постучался.

— Можно к вам? — требовательно спросил он и, не дожидаясь ответа, дёрнул дверь.

— Можно, — ответил Василий.

На кухне, у свежевыбеленной русской печи, нас ждали Василий и Валентина.

— Давай рассказывай, — хмуро обронил Валера.

То, что Василий Кузыка поведал об отце, ужасало своей умопомрачительной сельской обыденностью. На третий день после смерти Пётр Кузыка явился ночью к сыну и попросил впустить. Тот, естественно, не мог отказать. Старый Кузыка зашёл в дом и сказал, что голоден. Валентина быстро накрыла на стол. Старик поел с хорошим аппетитом и ушёл, не сказав ни единого слова. Он стал приходить каждую ночь, его впускали и кормили. Об этом вскоре узнала вся деревня, но ничего не говорили между собой — боялись. Пётр Кузыка при жизни был скверным человеком, а после смерти стал и вовсе упырём. Соседей он угробил за то, что они нередко вздорили раньше.

— Оправдание можно найти даже вурдалаку, — подвёл я итог. — До других он пока не добрался, но это вовсе не значит, что не доберётся и впредь. Вы намерены терпеть его и дальше? Вижу, намерены… Ну, подумаешь, завёлся в деревне упырь! Можно ночью из дома не выходить, можно переехать, в конце концов! Верно?

— Ты прав. Извини за вчерашнее, — сказала Валентина.

— Сегодня он к вам опять придёт. Что думаете делать?

— Да ничего. Покормим, как всегда, — ответил Василий.

Я поглядел на братьев Михайловых.

— А мы что? — потупился Игнат. — Надо, конечно, чего-то делать.

— Вы хоть на могилу к нему ходили? — осведомился я. — Землю смотрели? Может, он и не умер вовсе, а просто живёт в лесу.

— Я часто хожу, — вступился Василий. — Нормальная земля, не тронута. Как мы его закопали, так и осталась.

— Ты сам в милицию пойдёшь? — набрался храбрости Валера.

Я только сплюнул. Определённо, в милицию я больше не ходок. Я ей не верю. А наших тихих поселян туда на аркане не затащишь — ехать далеко, да хозяйство не на кого оставить… то да сё… Вместо милиции я отправился на кладбище. Могила Петра Кузыки уже поросла травой. Просевший холмик был заботливо выровнен, у креста лежали чуть увядшие цветы. Высокие красные стены церкви нависали пугающей кирпичной громадой. Без купола и креста она казалась большой грозной башней, скрывающей до наступления темноты злобный, тупой и почти осязаемый сгусток тени. Возвращаясь с погоста, я подумал, что только в земле осквернённого храма из недобрых умерших стариков выводятся упыри. Дома я стал торопливо заниматься хозяйством — надвигалась ночь.

Они пришли ко мне вчетвером, Пётр Кузыка и его злокознённые соседи. Даже после смерти вурдалак сколотил в загробном мире свою бригаду. Они мотались под окнами белёсыми чучелами. В деревне даже собаки не лаяли. Я понял, что им тоже страшно. И ещё я понял, что мне надо возвращаться в город. Пусть без денег, но там я буду ходить по улицам без опаски. А работу себе найду…

Перед рассветом вурдалаки сгинули. Вслед за тем раздался великий грохот и сотрясение земли. «Уеду!» — окончательно решил я.

Утром, напоследок посетив кладбище, я надел кожаное пальто и отправился пешком на станцию. Идти было шестнадцать километров, но я надеялся поймать попутку. У околицы ко мне присоединилась Валентина. Она отправлялась в милицию. Это было уже бесполезно, потому что на рассвете рухнула церковь, навеки погребя под развалинами могилу упыря и всех его безвинных жертв, лунными ночами стремящихся прочь из своих тесных гробов.
♦ одобрила Инна
4 декабря 2015 г.
В нашем огромном семейном альбоме, наряду с кучей всевозможных фотографий, хранился пожелтевший от времени клочок бумаги, на котором рукой моего деда был написан текст странного содержания. Приведу его полностью: «Предъявитель сего
документа является Саша — житель села Шумилово. Паренек от роду 10-12 лет, и
которого все знают, и который спас раненного под селом Шумилово рядового красноармейца Куравлева Петра Михайловича, оказавши ему первую помощь и, выходит, не давшему ему умереть. Документ составлен в лесу, недалеко от села Шумилово и является подлинником, в чем как коммунист пролетарски и заверяю товарищей. 7.7.1943 г. Рядовой красноармеец Куравлев Петр Михайлович». Внизу стояла какая-то закорючка и детским почерком подписано, одним словом: «честноесловосаша». К сожалению, до наших дней этот листок не сохранился. Но давным-давно, когда дед был еще жив и со мной, еще мальчишкой, просматривал фотографии в альбоме, мы обнаружили этот странный текст. На вопрос: «Что это?», дедушка поведал удивительную историю.

Дело было в 1943 году. У некоего села Шумилово немцы бросили в атаку отборные
войска, и наши части с тяжелыми потерями отступали. Дед был тяжело ранен осколком, но так вышло, что свои в спешке забыли его на поле боя. Кое-как ему удалось доползти до ближайшего леса. «Я, внучок, тогда истекал кровью, — задумчиво продолжал дед, — Рана оказалась тяжелой. Попытался себя перевязать, и все же, чувствую, до утра не дотяну. Кровь-то хлещет! Лежу в траве, смотрю сквозь кроны деревьев на небо. В мыслях уже простился с родными, с сыном своим, твоим будущим папкой. Попросил у всех прощения и приготовился к смерти. И, видимо, сознание покинуло меня. Очнулся я днем, когда ярко светило солнце, и с удивлением обнаружил, что рядом со мной сидит пацан лет 10-12, твой ровесник, и что-то беззаботно насвистывает. Был он веснушчатый, щупленький и белобрысый. Увидев, что я пришел в себя, он улыбнулся, демонстрируя отсутствие двух передних зубов.

— Очнулись! Нате вот, попейте водички. — И, протянув бутылку с водой, помог мне сесть и прислониться спиной к дереву. Рана болела, но уже не так сильно.

— Не беспокойтесь, жить будете, — паренек снова улыбнулся, и на его щеках заиграли две озорные ямочки.

— Ты кто? — спросил я.

— Я-то? Я местный, шумиловский.

— А здесь что делаешь?

— Как что? — искренне удивился паренек. — Вам помогаю! Вот перевязал вас, а то вы уж совсем помирать собрались.

Тут я заметил, что мое плечо перетянуто чистыми лоскутами от простыни. На повязке проступило большое кровавое пятно.

— Давно ты тут?

— Не-а, — мотнул головой мальчик. — Я тут за собакой бегал, убежала она от грохота. Вот мы с ней на вас и наткнулись.

Тут я заметил, что рядом с парнем лежит маленькая пушистая белая собачонка.

— Это мой Шарик, — с любовью произнес мой спаситель, поглаживая собачку. — Самого меня зовут Саша. А вас как?

— Петр... Петр Михайлович. Немцы где, Сашок?

— Где им быть-то? В селе. Но на днях наши их оттуда турнут, — заверил он меня.

— Откуда такая информация? — я невольно улыбнулся этой уверенности.

— Так у нас тут все про все знают. Ведь уже не 41-й год. Наступаем нынче ведь уже!

Было в этом мальчишке что-то необычное, что-то неуловимо странное. А что именно, я в толк взять не мог.

— Вы поешьте, дядь Петь. Мы с Шариком уже сбегали домой, пока вы лежали, и вот вам
принесли.

Он расстелил на траве платок, в котором оказалось два яйца, кусочек черного хлеба и две вареные картошки.

— Вот еще одеяло, чтобы ночью не мерзли. Ешьте, а я посижу еще немного с вами. Завтра опять приду, принесу попить, поесть и что-нибудь чистое сделать вам перевязку.

— Где зубы-то потерял? — спросил я, жуя картошку.

— А, это мелочи. С пацанами подрались, — и Саша хвастливо и чуть небрежно махнул рукой.

— Ладно, Петр Михайлович, нам пора, а то тетка беспокоиться будет. Вы тут лежите тихо, не шумите. Завтра мы вас с Шариком навестим и подумаем, что делать дальше. Но продержаться нужно еще чуть-чуть. Скоро наши придут.

И они с Шариком скрылись за деревьями. От Сашкиной уверенности мне стало легче. Ночью меня знобило, но к утру полегчало. Мое состояние уже не казалось мне таким
безнадежным. Появилась какая-то уверенность, что с моим маленьким помощником мне наверняка удастся выкарабкаться.

На следующий день Сашка пришел один.

— Где же твой Шарик?

Мальчишка шмыгал носом, еле сдерживая слезы.

— Задавили, дядь Петь, Шарика мотоциклом. Он начал, дурачок, лаять, они его и... Немец сейчас не тот, что в сорок первом, — насупив брови, совсем как взрослый, заявил мальчуган. — Злой стал. Если раньше конфетами угощал, нынче пинками потчует.

Мы сделали с Сашей перевязку, затем он разложил еду и сел рядом.

— Родители твои как? Чем занимаются? — спросил я.

Сашка отвернулся и дрожащим голосом произнес:

— Батя, как ушел в начале войны, так одно письмо лишь от него и получили. Больше ничего не было, как ни ждали. А мамка год назад умерла, надорвалась на работе. У нее вот здесь, — Сашка показал на живот, — бугор какой-то вырос, и нутря все сильно болели. Кричала очень.

Мы помолчали.

— Слушай, а почему ваше село Шумилово называется?

Мальчишка вдруг заулыбался — словно солнышко засветило.

— Так от речки же Шумихи. Шумит она у нас весной, когда лед по ней идет! Так шумит, что держись! Все село не спит ночами, вот грохот какой!.. — И, смешно сложив губы трубочкой, Сашка попытался изобразить этот шум. — Дядь Петь, а у меня к вам просьба.

— Какая? Говори, исполню любую, ты же мой спаситель.

После этих слов Сашка как-то странно посмотрел мне в глаза.

— Напишите мне какой-нибудь документ.

— Что еще за документ? — удивился я.

— Ну, о том, что я помог... — замялся он. — Выручил вас из беды.

— Да зачем тебе он? К тому же у меня и бумаги-то нет.

— Так я принес, — хитро произнес мальчуган и достал тетрадный листок.

Вот так, внучек, и был составлен этот документ. А когда я его спросил: «Фамилия у тебя какая? Что писать?», он опять на меня как-то странно глянул и говорит:

— Фамилию не нужно. Меня и так все знают.

Когда мы все оформили, Сашка с восхищением посмотрел на документ и бережно убрал его в карман. Но, немного подумав, сказал:

— Нет, дядь Петь, вы пока этот документ у себя оставьте. Мало ли чего? Вот наши немцев прогонят, вы мне его вернете.

— Добро.

Мальчик с сожалением и неохотой вернул мне бумагу. На следующий день Сашка не пришел, хоть и обещал. Я к тому времени уже мог вставать и попытался подобраться к селу. Оказалось, там уже безопасно — утром его освободили наши. Я стал искать Сашку, но его нигде не оказалось.

Расспрашивал местных, объяснял, как он выглядит, какая у него была белая собачка, в
чем одет, но...»

Тут дедушка надолго замолчал. Я даже подумал, не забыл ли он про меня, и принялся
его теребить:

— Деда! Ну, ты че? Что дальше-то было? Нашел ты его?

— Да вот думаю, внучек!.. — дед ладонью взъерошил мне волосы. — В том-то и дело, что никто в селе не знал никакого Сашку. Даже похожего на него никого не было!

— Как так? Этого же не может быть!

— Я сам долго ломал над этим голову, — пожал плечами дедушка. — Но мой спаситель как сквозь землю провалился. Никто его не знал и никто подобного мальчишку даже в глаза не видел!

— Может, он из соседней деревни был? — робко предположил я.

— То-то и оно, что ближайший населенный пункт находился во многих километрах от Шумилово. Майор Карпухин, который тогда командовал занявшими село частями, тоже заинтересовался этим фактом и приказал подробно опросить всех жителей. Никаких результатов! Словно и не было никакого Сашки... Затем наши войска пошли дальше на запад, а меня отправили долечиваться. И что удивительно: как мне сказали в медсанбате, осколка в плече у меня не оказалось. Его уже извлекли оттуда, раньше! Да и первая медпомощь мне была оказана профессионально. «Иначе, — сказали медики, — вы умерли бы от потери крови».

Я до сих пор не знаю, что это был за Сашка, который не дал мне тогда умереть в лесу. Вот такие дела, внучек!
♦ одобрила Инна
25 ноября 2015 г.
Расскажу историю, которую мне буквально вчера рассказала мама. Очень странный случай, на мой взгляд.

У моей матери есть двоюродный брат — Гена Клейменов. Дело было в конце 80-х, когда он служил во флоте. Моя мать, тогда еще молодая девчонка, гостила у своих дяди и тети, родителей Гены. Однажды к матери приехала двоюродная сестра ее брата (со стороны отца брата — у них там очень запутанное родство, как у хоббитов, но не суть), вся запыханная, смеется, начала ее звать с собой в соседнюю деревню. Говорит: «Поехали со мной, я тебя кое с кем познакомлю». Ну, мать собралась, поехали они. А уже стемнело как раз. Приехали они в это село, вышли, сестра ее повела по главной улице и подвела к одной лавочке. А мать видит — на лавочке кто-то сидит, сестра вся аж заливается смехом, да и тот, кто сидит, тоже посмеивается. Мать подошла поближе и видит — Генка сидит и улыбается. Она в шоке — как же так, он же во флоте сейчас должен быть! Ничего не понимает, а сестра знай все ржет.

В общем, дело было так — этот человек являлся точной копией ее брата, абсолютной. Когда она с ним сидела и разговаривала, ее не покидала твердая уверенность, что рядом сидит ее брат. Даже голос был точно таким же. А самое потрясающее было то, что звали его точно так же, как и брата — Гена Клейменов. И жил он в соседней с ними деревне.

Странно, но мать потом начисто забыла об этой встрече, даже самому Гене не рассказала о его двойнике. И только вчера вспомнила. Можно, конечно, говорить о невероятном генетическом совпадении. Но ведь даже имя совпало!

Я думаю, что многие из вас читали о случаях двойников человека — как правило, они являются другим людям перед смертью своего оригинала. Гена не умер, но мало ли что. Да и мать моя вспоминает, что это какой-то странный был человек, как будто ненастоящий. Странно также то, что она забыла об этой встрече буквально через пару дней.
♦ одобрил friday13
11 ноября 2015 г.
Когда мне исполнилось 13 лет, родители купили участок в деревне под Ногинском. Участок был заброшен, не ухожен, с полусгнившим домом, который за пару недель разобрали рабочие и сразу начали строить новый фундамент. К следующей весне дом был построен, и в конце мая мы с мамой приехали в деревню на все лето. И выяснилось, что на нашем участке растёт огромное вишнёвое дерево. Оно было очень высоким, с мощным стволом и ветками — раньше я никогда таких высоченных вишневых деревьев не видел.

Как-то вечером к нам зашла соседка тётя Полина. Они с мамой сидели на веранде, пили чай, и тётя Полина, глядя на вишню, сказала, что впервые за десять лет дерево зацвело. Наверное, говорит, радо новым хозяевам.

Мама попросила тётю Полину рассказать о прежней хозяйке — умершей два года назад бабке, которая жила в полусгнившем доме. Выяснилось, что баба Мотя была необщительной, гостей не принимала и сама лишний раз старалась за калитку не выходить. В деревне её побаивались, внешность у неё была отталкивающая, вредный характер, взгляд недобрый... Ещё тётя Полина сказала, что баба Мотя, несмотря на возраст, была очень сильной старухой — одна могла мешок картошки из сарая до дома дотащить. Мне было неинтересно слушать истории про умершую бабку, поэтому я вышел на улицу.

А дня через два, ночью, когда никак не мог заснуть, я услышал треск веток. Встал, подошел к окну. Сначала ничего необычного вроде не заметил, а потом внимание привлекла нижняя ветка вишневого дерева. Она склонялась к земле; создавалось впечатление, что кто-то пытался залезть на дерево, используя ветку в качестве ступени. И снова раздался треск. Я вскрикнул, ветка резко качнулась и отпружинила от земли. Я простоял у окна минут десять, потом вернулся на кровать. Лежал, прислушивался, несколько раз снова подходил к окну, но ни треска, ни шевеления веток больше не слышал.

Утром первым делом подошел к вишне. На траве лежало несколько тоненьких веточек и листьев.

Примерно через неделю я проснулся ночью от треска и снова увидел согнутую к земле нижнюю ветку. На этот раз, не собираясь кричать, я спустился вниз, постучал в спальню родителей и разбудил отца. Я ему сказал, что на вишню кто-то залез, но когда мы вдвоем вышли на улицу, ветки не шевелились. Конечно, папа сказал, что мне показалось. Меня это разозлило, но спорить я не стал.

С того дня треск и шевеление веток я слышал каждую неделю. Я просыпался от треска, видел из окна согнутую ветку, а утром находил на траве десятка два опавших листьев.

Вскоре на нашей вишне поспели ягоды. По размерам они напоминали сливины — ни я, ни родители такого ещё не видели. Маме даже советовали сфотографировать ягоды и отправить фотографии в журнал.

Очень хорошо помню момент, когда я сорвал вишню, сунул её в рот, начал жевать, и меня чуть не вырвало. У вишни был вкус гнилья. Родители тоже сорвали ягоды, надкусили и тоже швырнули их на землю. Папа первым сказал, что во рту остался привкус крови. Он раздавил одну вишню в ладони, поднес её к лицу и скривился. Ладонь тоже пахла кровью.

Мама начала кричать, говорила, что это неспроста, и вишню было решено спилить.

Через два дня отец привел на участок двух рабочих: один держал бензопилу, второй две лопаты.

Бензопила гудела не больше двух минут. Вишня свалилась довольно-таки быстро, а с выкорчевыванием корня пришлось повозиться. Мужики начали его обкапывать, яма постепенно разрасталась и вглубь и вширь. Рабочие вспотели, мама переживала за внешний вид участка, отец злился, я молча наблюдал из окна за процессом.

Когда один из мужиков вскрикнул, отбросил лопату и выскочил из ямы, мне сделалось страшно, а когда закричал второй мужик, я выбежал на улицу.

В вырытой яме, рядом с мощным корнем гигантской вишни, лежала почерневшая черепушка и несколько костей.

Отец побежал в сельсовет, оттуда он вызвал милицию. Сначала приехал один наряд, потом ещё пара машин, под вечер на нашем участке собралось человек пятнадцать.

Вскоре наткнулись на вторую черепушку и кости. Откуда они там взялись, никто сказать не мог, и только дня через три местные жители начали вспоминать, что двадцать четыре года назад (в 1974 году) у бабы Моти пропал муж. Он и его старший брат, по словам Матрены Ивановны, вечером уехали в город. Больше она их не видела. Были поиски, но лет через десять обоих официально признали погибшими.

Я сразу вспомнил кровавый вкус вишни, ночной треск и согнутую нижнюю ветку, как будто молящую о помощи.

Я не знаю всей правды. Не знаю, почему трещали ветки и кому принадлежали черепа с костями. Я могу только догадываться.

Мне тогда было 13 лет, и тогда мне действительно было страшно. Наверное, сейчас я бы прореагировал на ситуацию не так остро.
♦ одобрил friday13
31 октября 2015 г.
В детстве меня чуть ли не каждое лето отправляли в деревню к подруге матери в Аргат-Юл (там живёт человек пятьсот, глухомань та ещё). В первую же ночь, как меня привезли (а началось это лет в восемь), я очень плохо спал и всю ночь, просыпаясь от кошмаров, видел, что подруга матери водит надо мной руками и успокаивает меня. Как она, да и мать, мне утром объяснили, у них в деревне жила какая-то старая бабка, не то ведьма, не то шаманка, и она дико ненавидела всех приезжих, особенно из города (как вы понимаете, в деревне, где живет пятьсот человек, о каждом приезжем сразу узнавали). И вот якобы эта бабка пыталась меня ночью убить, и мать с подругой меня всю ночь охраняли.

В общем, после такой истории я сильно обиделся на бабку. Мне говорили, где она живёт, и строго-настрого запретили даже рядом проходить. И что бы вы думали? Я, насмотревшись фильмов с супергероями, тем же вечером тайно направился с двумя детьми подруги к тому самому дому. Старуха сидела во дворе на скамейке, рядом с ней на поводке сидела черная собака. Между прочим, вы видели хоть раз в деревне собак на поводке? Обычно их держат как получится или на цепи. Собака, завидев нас, начала лаять что есть сил. Я, все же имея долю мозгов, решил близко не подходить и с расстояния метров пятнадцати начал орать на всю улицу (имеющаяся доля мозгов, видимо, была не самой совершенной), что если она не оставит меня в покое, то я сам ее заколдую и убью. Собака тогда совсем начала с ума сходить, а бабка спокойно утащила собаку домой.

Той же ночью мне снился сон — он повторялся потом еще много лет в разных вариациях из-за небольшой психологической травмы, но об этом ниже, — где я бегу в кромешной тьме от этой собаки, она лает и пытается меня покусать, при этом постоянно болтается и звенит этот чёртов поводок. Из видимых объектов в темноте — только я сам и собака. Под конец сна я смелею, достаю из ниоткуда раскладной стул (сказалось то, что в детстве много играл в рестлинг на «Сеге»), и теперь уже псина, скуля, убегает от меня, попутно получая хорошие удары.

Так вот, психологическая травма у меня из-за того, что та бабка той же ночью умерла. С утра она всегда выходила посидеть, а в этот раз не вышла. Мама говорила, что ее нашли лежащей на кухне с одной рукой в печи (было лето, печь не горела — она, видимо, за золой полезла или что они там в этих печках делают), а в другой был поводок (!!!), на столе какие-то веточки, лежащие в замысловатой форме, и много всяких порошков в маленьких склянках.

Ещё деталь. Соседи, которые со стороны видели сцену со мной и собакой, сказали, что никакой собаки не было, мол, бабка животных вообще не заводила — я просто так взял и начал на нее орать. При этом ребята, которые были со мной, видели собаку.

Сказать, что все взрослые охренели — ничего не сказать. Да я и сам охренел, потом еще долго ночами в слезах просил у боженьки простить меня и забрать бабку в рай. Мама и подруга, чтобы меня успокоить, говорили, что бабка старая и умерла сама, что это просто совпадение.

Последний раз сон с собакой я видел год назад летом — я его запомнил ещё и потому, что на этот раз собака не гналась за мной, а просто спокойно подошла ко мне и села рядом, как если бы она была моей собакой, и тут я проснулся.

Мама, кстати, любит рассказывать, что мои «способности» проявлялись еще раньше и позже, но я не думаю, что ей стоит особо верить — она верит во всё подряд и фантазия у неё хорошая.
♦ одобрил friday13
31 октября 2015 г.
Моя история не особо страшная. Даже вот прямо сейчас, печатая её здесь, я начинаю над ней посмеиваться. Вместе с тем мне становится легче, теплей и уютнее. За окошком льёт дальневосточный дождик, в немытой кружке еще остался холодный чай, а шерстяной комок на кресле иногда предосудительно посматривает на своего сумасшедшего хозяина, тут же обратно залипая в свои кошачьи сны.

Краткая суть истории — взрослый мужик 25 лет от роду с двумя высшими образованиями БОИТСЯ ЛОШАДИ. Очаровательно, не правда ли?

Теперь по порядку.

В начале 90-х, в пору моего дошкольничества, я каждый июль и август проводил в деревне у прабабки. Иногда, впрочем, родители забывали меня забрать до самого октября-ноября — отец пытался создать свой бизнес, а мама челночила в Китае. Когда такое происходило (а родители часто меняли даты приезда), я сразу же превращался в размазню — начинал плакать, тревожился, что они меня бросят, и каждую ночь мучился от тоскливой бессонницы.

Так вот, именно в такие ясные осенние ночи я стал замечать, глядя в окно, что на опушке леса за дорогой пасется темная лошадка. Ну, не лошадка, а вполне такая крупная лошадь.

И все бы ничего — далекий зверь казался моему неиспорченному детскому рассудку вполне милым. Но прабабка была у меня суровой советской женщиной и быстро выходила из себя — в одну ночь, когда я опять начал хлюздить по поводу папы с мамой, она пригрозила мне, что «черная лошадка придет и утащит тебя в темный лес».

С этого момента начался звездец. Оставшиеся ночи были для меня пыткой — я занавешивал окно тряпкой, укрывался одеялом с головой и трижды читал «Отче наш» (и даже этот, как его, «символ веры» — память в детстве у меня была феноменально острой на запоминание всяких бесполезных штуковин) перед тем, как лечь спать. Бабкины слова настолько меня потрясли, что мне каждую ночь снились какие-то неразборчивые кошмары.

Но эти времена прошли, прабабка благополучно преставилась, а про дом все забыли до начала нулевых. Потом отец подсуетился, организовал приватизацию, все это дело оформил на меня. И вот недавно я уломал старика позволить мне наконец расстаться с этой бесполезной деревянной халупой и прилегающей к ней землей (детские бесконечные пропалывания клубнички привили мне ненависть к огородам).

Приведя в порядок документацию, я буквально за неделю нашел покупателей — дальних родственников, помешанных на даче, помидорах и картошке. Появился повод еще разок вернуться в деревню. Домик наш теперь стоял почти впритык к федеральной трассе, а напротив него красовалась цветастая бензозаправка («подсолнухи», если кто знает — по-настоящему вырвиглазный дизайн).

Пока ждал дорогих родственничков, забежал в деревенский магазин за мороженкой, где волей судьбы познакомился с парочкой — деревенским пареньком лет 17-18 и вполне приличного вида девушкой такого же возраста. Помог им разменять деньги, а сам как бы невзначай поинтересовался — осталось ли тут еще лошадиное хозяйство. Парень хмыкнул и пожал плечами, мол, не знаю, дядя. А стоявший позади нас дед, взматернувшись, отметил, что и не было тут никогда лошадиного хозяйства, а все хозяйства, что были — вы, шелупонь городская, разворовали.

Я отметил эту странную деталь, но преданию размышлениям мне помешало прибытие потенциальных покупателей.

Семейство сначала неодобрительно цокало языком при виде дряхлой и явно не раз использовавшейся в качестве запасного аэродрома местных алкоголиков избушки, но, увидев кадастровый паспорт и площадь земельного участка, предлагаемого им, тут же наперебой закричало о покупке, после чего в полном составе погрузилось в микроавтобус. Проводив дорогих контрагентов, я тоже решил оседлать своё авто, но с досадой обнаружил, что топливная стрелка неуклонно западает влево. Делать нечего, поехал заправляться к «подсолнухам».

Оранжевые сумерки догорали на горизонте за заброшенными колхозными полями, и все вокруг было погружено в густую темную синеву. В деревне почти не было огней, и только радостно-желтая АЗС сияла своей улыбчивой подсветкой...

Так вот, товарищи. Я кинул топливный «пистолет» прямо там, на асфальт, и следующие километров сорок несся так, что мой старый «субарик» дребезжал, как ведро с гайками.

Потому что в густом подлеске, прямо за терминалом бензоколонки, я увидел лошадиный силуэт.

Теперь мне снова снятся детские кошмары: глухая тишина, ветхий деревенский домик в кромешной тьме без единого огонька — и огромный черный силуэт с ржаво-медной тусклой гривой, беззвучно вплывающий в комнату из мрака дверного проема.

Это так глупо, что просто смешно. Офигеть просто. Пойду выпью валерьянки перед сном, иногда помогает.

Понимаю, что история больше психиатрическая, чем мистическая — но что есть, то есть.
♦ одобрил friday13