Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

Первоисточник: mrakopedia.ru

Эту историю мне рассказал один старый, вышедший в отставку следователь, когда я пришёл к нему по поводу взбрыкнувшего компа (я «компьютерщик», халтурю иногда на стороне). Судя по всему, у него редко кто бывал, потому что говорил он со мной почти без перерыва, интересовался моими делами, жизнью, планами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодрячком, видно, что не просто так жизнью жуировал. Обычно такие люди могут рассказать массу интересных и страшных историй из своей жизни, что я незамедлительно и попросил его сделать. Крепко задумавшись, Сергей Викторович (так его звали) принёс из холодильника и поставил на стол бутылку холодной водки и предложил выпить, перетереть в неформальной обстановке. Я отказался (надо было делать компьютер, да и не пью), но он настоял, говоря, что историю, которую он мне сейчас расскажет, невозможно слушать без «успокоительного». Когда он начал свой рассказ, компьютер отошёл на второй план.

— Я, собственно, после этого и ушёл в отставку… Дело было в Рязанской области, в восьмидесятые. В декабре 85-го там начали пропадать люди. Люди, конечно, пропадали всегда, но чтобы в таких количествах, да в маленьком городке — никогда. И дня не проходило, чтобы один-два человека не пришли в отделение и не подали заявление о пропаже. Пропадали все — мужчины, женщины, старые, молодые, даже подростки. Дети, что интересно, не пропадали. Отрабатывали пропажи по полной — проверяли все связи пропавших, их последние часы жизни — ничего подозрительного не нашли. Первая версия — маньяк, по своим каналам мы получали информацию, которую не получали простые советские граждане — в СССР маньяков официально быть не могло, но они были, — Сергей Викторович помолчал. — Заявления шли от совершенно разных людей. Граждане пропадали по пути домой, в магазин, из кинотеатра. Каждый раз — вечером, в тёмное время суток. Были случаи пропаж прямо из квартиры — человек просто пропадал — на работе не появлялся, у родственников тоже, в квартире никого не было. Конечно, сначала никто не думал ничего плохого, я имею в виду убийства, но этих людей больше никто не видел — они не ушли в загул, не убежали от жён, их не били по голове и не грабили. Подожди…

Бывший следователь встал, кряхтя, и подошёл к шкафу, где у него лежали стопки бумаг, порывшись в них, он протянул мне достаточно крупную пачку пожелтевших от времени листов, отпечатанных на печатной машинке. Я стал читать. Если опустить лишние подробности типа описания одежды, внешности и связей, там было следующее (что смогу вспомнить):

«Сомов, А.Е., 1951 г.р. — вышел в 22:00 из квартиры за сигаретами в дежурный магазин, находившийся рядом с домом на ул. Котовского, и на обратном пути пропал. Продавщица показала, что в 22:05 продала мужчине пачку сигарет и видела, как мужчина вернулся в подъезд; больше Сомова никто не видел. Жители первых этажей подозрительных шумов не слышали.»

«Ильин, С.К., 1966 г.р. — возвращался домой от знакомого, вошёл в парк около 19-ти часов и не вышел. Свидетелей исчезновения нет.»

«Малькова, И.Ф., 1950 г.р. — возвращалась с работы в 18 часов на заводском автобусе, который высадил её рядом с домом на ул. Первомайской. Водитель успел заметить, что пропавшая зашла за угол пятиэтажного дома № 7. Дальнейший путь женщины неизвестен. Примерно в то же время некоторые жители (чьи окна выходят на южную сторону, вдоль которой предположительно и прошла пропавшая) слышали короткий громкий вскрик.»

«Волобуев, В.Я., 1945 г.р., по неясной причине вышел ночью на улицу, в районе 2-х часов ночи, что было замечено женой. Проследить дальнейший путь пропавшего не удалось. Рядом с местом, где, предположительно, исчез пропавший, обнаружен относительно крупный окурок сигареты, образцы слюны на котором совпали по групповой принадлежности с биологическими образцами на носовом платке пропавшего.»

«Рыбина, В.С., 1960 г.р., вечером в 19:30 вышла выбросить мусор, о чём предупредила родных. Обратно не вернулась. Примерно в то же время свидетель услышал громкий женский крик со стороны теплотрассы, рядом с которыми располагались мусорные баки; на месте предполагаемого нападения обнаружены мусорное ведро и следы крови на снегу, совпадающие по групповой принадлежности с группой крови Рыбиной В. С.»

«Лукин, Л.К., 1953 г.р., пропал из собственной квартиры поздно вечером, когда жена ушла к соседке. Следов взлома на двери не обнаружено…»

Я был шокирован — листов было не менее полутора сотен.

— Это за три месяца, — сказал мужчина, — Конечно, мы информацию не распространяли, но люди сами всё видели. Поднималась паника. За эти три месяца всё и выяснилось. Кошмары снятся мне до сих пор. Ты выпей, парниша, а то тоже спать не сможешь.

Следователь говорил очень уверенно. Он, повторю, был не слишком стар, но седина полностью окрасила его волосы. Немного задумавшись, и, видимо, вспомнив подробности дела, он сильно вздрогнул и скривился. Я выпил стопку холодной водки и запил морсом. Мужик продолжил:

— Было это в конце последнего, третьего, месяца. Начальство трясло нас беспощадно, их трясли свои верхи — короче, ещё б пара месяцев, и послетало бы наше начальство со своих мест, а нас бы самих под следствие отправили. Шутка ли — полторы сотни пропавших, по городу ползут слухи, начальство требует результат, а результата особого нет, только теоретические выкладки. Проверили всех психов, выставили кордоны на въезд и выезд из города (отрабатывали версию с похищениями), прессовали подозрительных личностей, в конце первого месяца начальство вызвало ещё следаков из Москвы. Начали почти безвылазно сидеть в отделении, разбираться. И знаешь, что? — следователь выпил и впёрся мне в глаза измученным взглядом. — Нашли общее у всех пропавших. Они все были крупными. Мужики — в основном «грузеля», сильные, жилистые. Бабы — все полные, ширококостные.

У меня в голове шевельнулась неприятная догадка и, видимо, отразилась на моём лице:

— Да. Мы тоже охренели. Слышали, конечно, про каннибалов, но чтоб в таких количествах… Кто-то высказал мысль о мясокомбинатах. Начальство ломалось, но всё-таки удалось уговорить выбить разрешение на проверки мяса, которое использовалось на мясокомбинатах. Мимо. Человечины там не было. Нам — снова взбучку — время-то идёт, заявления так и прут, а тут мы пустышку по полной отработали. Начали высчитывать схему действия неизвестных… Выставили патрули, пытались поймать «на живца». Через неделю пропал один такой «живец», Борька Терентьев, мой друг. Шёл по парку, связь через рации — они тогда только появились, из Москвы срочно прислали ради такого дела. Патруль специально его оставил одного. Услышали только вскрик и всё — как сквозь землю Борька провалился.

Следователь вздохнул и продолжил:

— Время идёт, а результата нет, последний месяц к концу подходит. Сидели мы в кабинете со следаками, над картой нависали, пытались вычислить местность, в которой действовали похитители — на карте кнопками отмечали предположительные места похищений. И знаешь, что? Вся карта была усеяна. Нет в городе безопасного места. И тут стучится к нам дежурный, докладывает, мол, пришёл какой-то дёрганый парень, говорит, что имеет информацию по похищениям, требует пустить его к следователю. Ну, мы разрешили. Зашёл бледный парень, на ладонях — ожоги, действительно, дёргается как-то, дрожит. И начал рассказывать. Кто-то сразу отмахнулся, кто-то — смотрел на парня с сочувствием, ведь то, что он нам говорил, ни в какие рамки не лезло. Псих. Однозначно. Рассказывал, что «они» похищают людей и жрут их в подвалах. В каждом доме. Что «они» похитили его друга и сожрали чуть ли не у него на глазах. Кто «они» — мы так и не поняли, но он сказал, что «их» больше всего в старом убежище в парке. А убежище это мы даже не проверяли — оно законсервировано и заперто надёжно — ни одна живая душа туда не проникнет. Там завод оборонный был раньше рядом с парком, вот и убежище подготовили на всякий случай. Ну, послушали мы его, послушали, сначала думали — псих, а когда он сказал, что они и его друга убили — поняли, что если даже псих, то не дурак. Первая мысль — сам дружка грохнул и на похитителей валит. Ну, на всякий случай его в «одиночку» закинули, врача вызвали — тот ему раны обработал и укол поставил. Уснул наш псих. А было дело к вечеру. Из шести человек осталось только трое — остальные ушли, не поверив ни единому слову парня, только матерясь, что всякие психи не дают работать. А мы остались — я, Игрунов и Парамонов. Заинтересовались рассказом. Сидим, глазами лупаем да друг на друга косимся. Сидели так минут сорок, покурили, подумали, и, не сговариваясь, собрались, взяли фонари, табельное оружие, сели в машину и поехали в парк… Выпей.

Я выпил. Следователь тоже.

— Нашли убежище… Замок сорван — парень рассказывал, что с другом хотел просто посмотреть, что там (хотя мне кажется, что просто цветмет шли воровать). Открываем дверь, фонари в руки (света там не было) и вниз, в бункер. Там шлюзы — три двустворчатых двери подряд. Вошли. Осмотрелись. Большой такой бункер — коридор и помещения по бокам. Слева — нежилые, справа — жилые. В начале коридора вроде всё нормально, только тухлятинкой немного попахивает. Идём дальше, открываем дверь направо — там системы жизнеобеспечения были — воздухо— и водоочистительные станции… А там — вонь. Трупниной потянуло по всему убежищу. Но ничего, мы люди привычные, идём, светим фонарями и замечаем в стенах отверстия. Сантиметров тридцать в диаметре, где-то меньше, где-то больше. И как тебе сказать… они выглядели, как туннели. Светишь в одно — оно метров на пять проходит, через бетон, через почву, и дальше заворачивает. Стенки гладкие, немного будто бы подплавленные. Мы удивились, Игрунов рукой потрогал стенку — говорит, тёплая, странно. Где-то стенки были влажные. Парамонов пальцем такую тоже погладил и сразу его об штанину начал тереть — жжётся, говорит. Как кислота. Выходим, идём дальше по коридору, а трупниной воняет всё сильнее.

Следователя передёрнуло, он молча налил себе и мне по стопке и махом выпил свою долю.

— Шли мы, шли. А, кстати, всю дорогу слышали странный звук, что-то типа потрескивания мыльной пены, только громче. Дошли мы до отсека, где были жилые помещения… Вонь начинает резать глаза — прижимаем рукава к лицу, идём осторожно к первой двери. В полу тоже дырки, всё больше, некоторые заворачивают сразу, некоторые длинные, до их конца фонарь даже не добивает. Открыли дверь, и увидели…

Мужик налил нам ещё по рюмке, и мы махнули, не закусывая.

— Я это на всю жизнь запомню. Всего минута, но я рассмотрел всё в мельчайших подробностях. Ты пьян?

— Да, — в моих глазах окружающие предметы действительно начинали плыть.

— Тогда смотри. Она размером с овчарку, метровой длины где-то, — следователь вынул из ящика стола большую чёрно-белую фотографию. Я пригляделся. На ней был изображён то ли червь, то ли огромная личинка, почти цилиндрическая, только немного сужающаяся к задней части тела. Морда шарообразная, усеянная чёрными шариками глаз, самые мелкие — с бусинку, почти по бокам головы, три самых крупных глаза — спереди, с небольшое яблоко. Тело червя состояло из крупных широких колец размером с покрышку современной малолитражки, задняя часть заканчивалась несколькими короткими выростами, на передней, кроме глаз, был большой круглый рот. Из туловища личинки во все стороны росли небольшие, сантиметров по пять, чёрные треугольные ножки. Тварь на фотографии была мертва — это было ясно.

— Вот так они выглядели. Белые, склизкие, отвратительные. Мы заметили около пяти штук. Они жрали людей. При нас две твари медленно ползли по телу какого-то мужика, облёвывая его какой-то дрянью, начиная с ног, — мужика передёрнуло вновь. — Одежда мгновенно растворялась, и жидкость быстро впитывалась в тело… Ткани начинали будто бы разваливаться и становиться полужидкими, дрожали, как желе. А потом они начали жрать. Они просто захватывали своими пастями размякшие кусочки человеческой плоти и пропихивали их в себя. И знаешь, что самое страшное? — следователь впился в мои глаза взглядом безумца. — Не вонь, не жрущие человека метровые личинки. Самое страшное, что человек повернул голову к нам, на свет и заморгал. Он был ещё жив…

Мы выпили снова.

— Парамонов заорал и выхватил табельное оружие. Мы же с Игруновым как стояли, так и стояли, шокированные. Майор без лишних колебаний всадил три пули в отвратительную тушу. Зря он это сделал. Ему не повезло. Видимо, этих тварей напугал шум. Ближайшее отродье судорожно дёрнулось и выплюнуло в сторону Парамонова сгусток какой-то прозрачной гадости. Знаешь, я думаю, будь это даже обычная вода, то попади она в голову человека, тот получил бы сотрясение — слишком уж быстро она летела. Но это была не вода, нет… Я не знаю, что это было. Всё произошло мгновенно — сгусток ударил в голову Парамонова и… полетел дальше. От головы не осталось ничего — растворилась мгновенно. Это была какая-то невероятно сильная кислота. Жидкость окрасилась в красный цвет и шлёпнулась в стену, издавая шипение и шелест, стекая вниз и проплавляя бетонную стену. Поднялся пар. Парамонов мешком рухнул на пол. Крови не было — рана мигом запеклась под действием кислоты. Мы с Игруновым увидели, как остальные четыре червя извиваются и поворачиваются в нашу сторону… Мы ломанулись на выход.

Старик разлил остатки водки по стопкам, и мы снова выпили.

— Мы бегом добежали до ближайшего телефона-автомата, набрали номер Московского начальства и доложили обстановку. Там быстро сориентировались. Было приказано сохранять ситуацию в тайне, из Москвы экстренно выехала группа следователей и биологов из тамошнего НИИ. Вызвали военных. Доехали часа за 3 — была глубокая ночь. Оцепили весь парк, начали исследовать почву. Я тоже там был. Нам с Игруновым было приказано доложить о ситуации максимально подробно и показать, где именно в бункере дислоцируются черви. Начали с почвы в парке. Уже через пять минут возле входа в бункер нашлось пять выходов на поверхность, скрытых кустами и деревьями. Видимо, отсюда они выползали и хватали людей. Было неясно, как черви умудрялись затаскивать их вниз, но вопросов задавать мы не привыкли. Нашли несколько более крупных дыр, посветили в них фонарём. Биологи сказали, что это главные ходы и через них можно пустить нервнопаралитический яд, который обездвижит тварей на ближайшие несколько часов. Подтащили баллоны, пустили. Собрали группу из семи человек, взяли в эту группу меня — Игрунову к тому времени стало совсем плохо, хотя и мне было не легче — мы надышались пара от кислоты; я никак не мог откашляться. Выдали противогазы, костюмы химзащиты, оружие. Спустились вниз, на третий этаж. Остальные, наконец, увидели то, что видели мы… Отвратительно. Парамонов уже оказался сожран до пояса — из туловища торчали белые кости, на животе застыла личинка. Биологи поместили двух червей в мешки и двое из них, взяв по мешку, отправились на поверхность. Мы же продолжили осмотр. Было глупо предполагать, что червей всего пять — слишком уж много было пропавших. Мы стали выбивать двери складов и жилых блоков. Боже, что мы там увидели… Весь пол был то тут, то там устлан костьми, они валялись у нас под ногами. Пол был покрыт тонким слоем расплавившейся плоти — красной, с белыми и тёмными прожилками. Мы скользили по этой дряни, стараясь не упасть — резиновый костюм стал размягчаться снизу под действием желудочного сока червей. Кости на полу были мягкими, череп, поднятый одним из биологов, был упругим, как мяч. Но самое главное — это сами черви. Их тут были десятки, все лежали то тут, то там, замершие, но живые. Глазели на нас своими шарами. Кто-то догадался посветить фонарём вверх, на потолок и мы снова ужаснулись — на потолке было приклеено не меньше сотни больших, с баскетбольный мяч, вытянутых коконов. Вот — смотри, — старик протянул мне ещё фотографию.

На снимке была поверхность, без промежутка усеянная белыми коконами, прослоённых пушистым белым веществом типа ваты. Коконы были непрозрачными, с чёрными полосками.

— По рации биологи запросили лестницу — им надо было взять несколько коконов с собой. Лестницу быстро принесли, а меня отправили наверх — своё дело я сделал. В отделении я узнал все подробности жизни этих тварей. Черви — это их последняя стадия развития. Они умели растворять бетон, землю и даже металл, выделяя очень сильную кислоту из своей пасти, прокладывая ходы. Звук пены, о котором я говорил — это звук, с которым они пробираются через бетон — пузырьки воздуха в нём под действием кислоты начинают нагреваться и лопаться. Из-за своих ножек они умели очень быстро перемещаться по земле и, кроме того, на концах ножек находились железы с паралитическим ядом. Их желудочный сок размягчал и расплавлял ткани человека, но при этом не проливал ни капли крови — поэтому мы не могли найти следов на местах предполагаемых похищений. Чаще всего они убивали жертву сразу, растворяя хрящи и суставы, отделяя ноги, руки, голову. Разделывали тело ещё живого человека на части и утаскивали куски в свои норы. Иногда затаскивали человека целиком, если ему не повезло оказаться рядом с особо крупной норой. Потом обливали его соком и высасывали, начиная с ног. Я не могу даже представить, что чувствовали в этот момент эти люди. Я не знаю, как эти черви могли строить такие сложные планы — либо они обладали разумом, либо… вариантов нет. Биологи сказали, что это реликтовый вид древнейших червей, который каким-то образом выжил и находился несколько миллионов лет в состоянии спячки. Ещё они сказали, что коконы этих червей могут быть разбросаны практически по всей средней полосе России и Европы. У них хватало ума проникать на первые этажи домов, через подвалы… Они проделывали лазы в квартиры и обездвиживали спящих людей, после чего жрали их в подвалах. Они определённо разумны.

Бывший следователь снова поднял на меня глаза:

— Мы все подписали акт о неразглашении. Тридцать лет я молчал и никому не рассказывал про это. Игрунов давным-давно умер, на следующий же день после нашего спуска, из-за отёка лёгких. Я же кашляю до сих пор каждый день. Биологи и КГБшники с военными точно никому не расскажут про это. Парня, который к нам пришёл, отправили в дурку.

— А почему вы решили рассказать? — спросил я.

— Чувствую, что с ума начинаю сходить. Иногда кажется, что ничего такого не было, но смотрю на фотографии и понимаю, что было.

Следователь неожиданно встал, сгрёб бумаги и куда-то отошёл, вернувшись через пять минут. С трудом (сказывалась выпитая водка) сев на стул, он посмотрел на меня мутными глазами и заплетающимся языком пробормотал:

— Страшилок тебе захотелось… Я тридцать лет боялся, в сороковник уже белым стал… На страшненькое тебя потянуло… Я в последнее время эти звуки опять слышу по ночам… как будто пена от мыла шумит… — и он положил голову на руки, быстро уснув.

Я собрал компьютер и вышел из комнаты. Из кухни тянуло гарью — в кастрюле, под вытяжкой, догорали бумаги. Пошатываясь и пытаясь сфокусировать зрение, я вышел из квартиры и отправился домой.

Недавно я узнал, что следователь куда-то исчез. И всё бы ничего, но его квартира находится на первом этаже. Как и моя.
♦ одобрила Инна
5 мая 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Владислав Женевский

Когда разразилась война, работал я объездчиком в поместье барона фон Шпигель, в провинции N**. Дело моё было несложное и весьма приятное: осматривать угодья да следить, чтоб деревца не рубили, кому не следует.

А поместье невелико было. Там и места такие: холмы кругом, а на холмах леса, сплошь дубы да берёзы... Зверя пострелять, красотами здешними полюбоваться — это пожалуйста. А так — не каждому здесь приглянется, и в особенности тому, кто до удобства охоч. Немногие там селились. Вот и барон, хоть род его спокон веку той землёй владел, и не думал её расширять. Всё больше в столице жительствовал, а в поместье — наездами.

Мне же чем меньше шума, тем лучше. Я жил во флигеле, что окнами на восток. Бывало, проснусь утром, открою глаза — и больно становится, такое яркое солнце. Все суетятся, бегают... А я завтракаю не торопясь и иду в конюшню. Гнедой у меня был — ох и славный коняжка! Сильно я потом горевал, когда увели его... Так вот, еду я на нём, смотрю по сторонам и думаю: до чего ж хорошо здесь Господь всё устроил! Есть ли на всей земле место лучше?.. Зелень в том краю сочная, что твой изумруд. Деревья растут не густо — для прогулок в самый раз. А воздух-то какой!.. Зимой же всё укрывает снег, белей которого не сыщешь...

В господском доме я бывал нечасто, только по надобности. До вестей у меня интересу не было. Ну, убьют где-нибудь герцога или министра, и что мне с того? Неужто от этого листья раньше срока пожелтеют да упадут? Не бывает такого! Они лишь один закон знают — природный, исконный, и ничто другое им не указ. Как придёт осень, так и настанет их черёд.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: ssikatno.com

«Ты никогда не знаешь, в какой момент начнется твоя шизофрения»
© Ирвин Уэлш

«Нет ничего чудовищнее того, что мы можем внушить себе сами»
© Бернард Шоу

Поистине, человеческий мозг — одна из самых уникальных и непознанных природных систем. И подтверждением тому служит не столько гениальность выдающихся представителей цивилизации — известных всему миру ученых, философов, творцов — сколько, напротив, феноменальная сила безумия. Сила абсолютная и всепоглощающая, способная принимать любую форму, не имеющая границ и не знающая компромиссов. Какие только метаморфозы не происходят порой с сознанием человека, случайно запутавшегося в лабиринте собственного разума.

Наблюдать и убедиться в этом лично я имел возможность во время прохождения годичной интернатуры в областной психиатрической больнице им. Бареева, куда был направлен по окончании медицинского университета.

Сама больница, как и большинство подобных казенных учреждений, скорее напоминала следственный изолятор и ничего кроме тоски и отвращения не вызывала: серое кирпичное строение дореволюционных времен высотой в четыре этажа, разделенное лестничными пролетами на корпуса, высокий бетонный забор по периметру территории, зарешеченные окна, стойкий запах мочи и хлорки в коридорах. Как правило, сюда поступали несостоявшиеся самоубийцы, бывшие наркоманы, алкоголики в горячечном бреду, старики с синдромом Альцгеймера. Был еще специальный закрытый блок, находившийся в удалении от главного здания, где содержались заключенные, и практиканты туда не допускались. Словом, ничего интересного и необычного. Как оказалось, пациенты психиатрической больницы, за исключением обитателей наблюдательной палаты, народ достаточно спокойный и, за вычетом некоторых личных особенностей, относительно вменяемый. Правда, и среди них встречались порой весьма интересные и колоритные персонажи.

Например, Вячеслав Николаевич Воронцов по прозвищу «Самогонщик» — алкоголик с тридцатилетним стажем и острым абстинентным синдромом. В беседах с врачами он часто рассказывал о необычных свойствах своего организма, якобы приобретенных в результате многолетних возлияний. По словам Вячеслава Николаевича, любая безалкогольная жидкость, потребляемая им, на выходе превращалась в чистый этиловый спирт. Любопытно, что после каждого импровизированного сеанса уринотерапии — которые Воронцов устраивал себе втайне от врачей и медперсонала — у него имелись все внешние признаки алкогольного опьянения, вплоть до расширенных зрачков, учащенного сердцебиения, покраснения кожи, дезориентации и даже последующей частичной амнезии.

Или Алексей Исаев — молодой человек, студент политехнического университета, повредившийся рассудком в результате полученной в ДТП черепно-мозговой травмы. Называл себя великим императором — предводителем рода человеческого, призванным вести его к вечному миру и процветанию. Мания величия при параноидальной психопатии — довольно распространенный вид помешательства. Однако, что поразительно, его взгляды на мировую политику и дипломатию, рассуждения о международном праве и экономике оказались настолько логичными и убедительными, что многие доктора после нескольких часов общения с Алексеем совершенно искренне поддерживали его точку зрения по многим неоднозначным вопросам. А заместитель главного врача Виктор Анатольевич Драгунов даже представил Исаева своему приятелю — авторитетному журналисту-политологу, который, согласившись побеседовать с необычным пациентом, признал его настоящим экспертом в политико-экономических сферах.

Другая пациентка — Градова Ирина Владимировна, тридцати двух лет, страдала диссоциативным расстройством, более известным как «синдром множественной личности». В ней одновременно уживались целых четыре альтер-эго: пражская балерина, подросток-лесбиянка, католическая монахиня и маленькая девочка. Личности попеременно сменяли друг друга, каждую из них можно было различить по мимике лица, тембру голоса и манере поведения. Балерина говорила с ярко выраженным чешским акцентом и обладала грациозной пластичностью. Лесбиянка отличалась импульсивным характером и развязными манерами, испытывала тягу к легким наркотикам. Монашка, наоборот, была скромна и набожна, знала латынь. Девочка вела себя, как и подобает ребенку. Это не было позерством, личности действительно жили собственной жизнью и, кроме того, умели контактировать между собой.

В психиатрии подобных историй существует великое множество, одни забавные и трогательные, другие печальные и трагические. Но есть и по-настоящему пугающие. Одну из таких историй я и хочу вам рассказать, во всяком случае, на меня она произвела довольно жуткое впечатление. Нет, здесь вы не найдете ни мистики, ни будоражащих тайн. Это реальность. Реальность обреченного разума, реальность, которая может настигнуть каждого — в этом-то и заключается самое страшное.

Сергей Анатольевич Вьюгин поступил в самый разгар нашей учебной практики, в середине февраля. Тот редкий случай, когда больной сам обратился за помощью. Это был мужчина средних лет, худощавого телосложения, с мертвенно-бледным лицом и запавшими глазами. Эмоциональное состояние Вьюгина было крайне тревожным, наблюдалось учащенное сердцебиение, взгляд лихорадочно бегал, голос дрожал.

В беседе с заведующим отделением (а по совместительству моим наставником) доктором Потаповым Олегом Яковлевичем, больной признался, что страдает от слуховых и зрительных галлюцинаций — по ночам его преследовали образы человекообразных существ, крайне жутких и отвратительных созданий. Они угрожали ему, издевались. По словам Вьюгина, все началось около двух месяцев назад.

— Поначалу это был невнятный, едва различимый шепот, раздававшийся из-под кровати, — рассказывал он, — Затем шепот постепенно превратился в бормотание, голос был не один, а несколько — все мужские и крайне омерзительные. Но разобрать, о чем переговариваются неизвестные, я не мог, сколько ни прислушивался. Однако со временем речь становилась все более внятной, и вскоре я с ужасом осознал, что ночные гости сговариваются меня убить. «Убьем его! Загрызем!» — злобно шипел один, «Загрызем, загрызем!» — вторили ему остальные…

Все симптомы указывали на параноидную шизофрению. Потапов назначил больному ряд стандартных диагностических процедур, которые, впрочем, никаких конкретных результатов не дали. Магнитно-резонансная томография не выявила повреждений головного мозга, дифференциальная диагностика исключала возможность явных неврологических нарушений, анализы крови на содержание психотропных и наркотических веществ оказались отрицательными. Генетической предрасположенности к возникновению заболевания в роду Вьюгина также не наблюдалось.

Таким образом, Олег Яковлевич не спешил с постановкой диагноза. Прописав пациенту лечение нейролептиками в комплексе с групповыми и индивидуальными сеансами психотерапии, он продолжал наблюдать его, стараясь выявить клиническую картину заболевания в ходе ежедневных бесед.

Сергей Анатольевич имел ученую степень кандидата филологических наук и состоял в должности декана гуманитарного факультета ГПУ. Вел довольно уединенный образ жизни, но никаких переживаний по этому поводу не испытывал, скорее наоборот. Холост, детей не имел. На память не жаловался, сильным психологическим стрессам не подвергался, ранее на учете в психоневрологических учреждениях, соответственно, не состоял.

— Вы делились с кем-нибудь своей... проблемой? Обращались за помощью к родственникам, друзьям, товарищам по работе? — спрашивал Потапов.

— Никогда. Поймите, я всегда был на хорошем счету в университете и по понятным причинам не рассказывал коллегам о преследовавших меня кошмарных галлюцинациях, в противном случае я рисковал не только заработать репутацию сумасшедшего, но и лишиться должности. Что касается особенно близких людей… у меня их нет. Мой отец умер в преклонном возрасте, когда мне исполнилось шестнадцать, спустя год вслед за ним ушла и мать; собственной же семьей я, к сожалению, до сих пор не обзавелся; а все свои немногочисленные дружеские связи растерял за давностью лет.

— Что ж, вернемся непосредственно к голосам. Когда и как часто вы слышали их?

— Каждую ночь. Они раздавались с наступлением темноты и затихали на рассвете. Я слушал их с замиранием сердца, парализованный страхом, лежал, обливаясь холодным потом, и дрожал. В основном они перешептывались между собой, временами обращались ко мне: «Ты ничтожество, — говорили они. — Мразь, ублюдок! Убьем, сука! Живьем загрызем!». Иногда их появление сопровождалось резким тошнотворным запахом, так воняет протухшее мясо или сдохшая под половицами мышь. Я, конечно, понимал, что голоса звучат только в моей голове, и никого, разумеется, под кроватью нет и быть не может. Тем не менее, ни за что не решался туда заглянуть, опасаясь увидеть то… что в последствии и увидел.

— Увидели что?

— Признаться, мне жутко даже вспоминать об этом, — Сергей Анатольевич понизил голос. — Но я расскажу. После месяца бессонных ночей я все же нашел для себя выход — снотворное, которое я употреблял в изрядных дозах, позволяло полностью забываться сном и не замечать навязчивых голосов. Однако в скором времени препараты меня подвели. В тот раз я проснулся глубокой ночью. Знакомый мерзкий запах сразу ударил в нос, я открыл глаза и обнаружил, что за мной наблюдают — из-под кровати торчала голова. Я отпрянул, замерев в оцепенении! В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшимся в окно моей спальни, мне удалось разглядеть визитера. Огромные широко раскрытые глаза прожигали меня крошечными красными зрачками, лицо было серым как пепел, а синие губы растягивались в злобной ехидной улыбке, обнажая два торчащих длинных резца, какие бывают у мышей или крыс. «Заа-грыы-зууу», — просипела тварь, медленно растягивая гласные, и, ухмыльнувшись, скрылась из вида. «Не спишь? — услышал я, спустя несколько мгновений. — Только усни гнида, только усни…»

Стоит ли описывать мое состояние. Остаток ночи я провел в той же позе, не смея пошевелиться, тревожно вслушиваясь в пустоту и изредка вздрагивая. Я больше не отдавал себе отчет в том, что реально, а что нет. Я отказался от снотворного, опасаясь, что, одурманенный транквилизаторами, в следующий раз не смогу почувствовать приближение своих преследователей, а они, в свою очередь, не преминут этим воспользоваться. Спать в ближайшие дни в мои планы не входило. Теперь я чувствовал их присутствие круглосуточно, ощущал на себе недобрые взгляды. Мне стало по-настоящему страшно, страшно находиться в одиночестве, страшно возвращаться в собственную квартиру. Заметив мое угнетенное состояние, ректор предложил мне отпуск, принимая это за обычное недомогание. Я и сам понимал, что долго так продолжаться не может, и, наконец, решил обратиться к вам.

Больного определили в общую палату дневного стационара. В первые дни пребывания здесь Вьюгин вел себя крайне настороженно, прислушивался к каждому шороху, избегал находиться в темных и слабо освещенных помещениях, плохо спал, временами страдая от ночных кошмаров, впрочем, на голоса и образы, преследовавшие его наяву, больше не жаловался. Как бы то ни было, после нескольких недель комплексной терапии состояние пациента заметно улучшилось, напряжение спало, нормализовался сон, восстановилась жизненная активность. Он с удовольствием общался с окружающими, учил соседей по палате игре в шахматы, часто помогал медсестрам в процедурной. Теперь Сергей Анатольевич и сам недоумевал, как ему могло такое мерещиться. В свете положительных изменений отпала необходимость в медикаментозном лечении, его заменили на реабилитационные курсы. Острая фаза болезни сменилась ремиссией. Но, как оказалось, ненадолго.

Это случилось в первых числах марта. В ту ночь я как раз заступал на дежурство вместе с доктором Станиславом Сергеевичем Ерохиным. Часы отмерили четверть первого, когда в ординаторской раздался звонок — взволнованная медсестра сообщила, что с одним из пациентов случилась истерика, и просила поскорее прибыть в общее отделение. Не вдаваясь в подробности, Станислав Сергеевич немедленно направился на вызов, я поспешил вслед за ним. Когда мы примчались, возле палаты, на которую указала нам дежурная, уже толпились перепуганные ночными криками пациенты. Там шла отчаянная борьба — двое подоспевших к тому времени санитаров пытались связать полотенцами рвущегося изо всех сил Вьюгина.

— Они здесь! Они пришли за мной! — орал он, рыдая и задыхаясь. Узнать причину неожиданно захлестнувшей его паники не представлялось возможным — он был абсолютно невменяем, стонал, ревел, отбивался, на расспросы не реагировал. В конце концов несчастного пришлось привязать к койке и вколоть двойную дозу диазипама. После того, как он отключился, Ерохин приказал перенести его в наблюдательную палату и распорядился держать под особым надзором.

На следующий день, как только Сергей Анатольевич пришел в себя, его попросил к себе доктор Потапов. Больной выглядел мрачным и изможденным, взгляд помутнел, лицо снова сделалось бледным, руки дрожали, голос то и дело срывался.

— Вы помните, что с вами произошло прошлой ночью? — осведомился Потапов.

— Лучше бы не помнил, — отчаянно вертел головой Вьюгин. — Это было ужасно... Ужасно!

— Значит, вас снова преследуют ночные кошмары? Постарайтесь успокоиться и расскажите все по порядку.

Вьюгин тяжело вздохнул, спросил разрешения закурить и, получив его «в виде исключения», подошел к приоткрытому окну кабинета. Он молчал, очевидно, собираясь с мыслями, глубоко вдыхая пахучий сигаретный дым.

— Этой ночью мне, по какой-то непонятной причине, совершенно не спалось, — начал он наконец. — Не знаю, сколько прошло времени после того, как в палатах отключили свет — два часа, может быть, три — когда я, ворочаясь с боку на бок в безуспешных попытках заснуть, услышал странный шелестящий шум, доносившийся откуда-то сверху. Я поднял голову и застыл в оцепенении — по потолку полз человек! Вернее, существо очень похожее на человека. На нем не было одежды, невероятно худое бледно-синюшное тело покрывали редкие волосы, торчащие клоками, оно двигалось на четвереньках, часто перебирая тонкими конечностями с длинными когтистыми пальцами. Совершив несколько коротких перебежек, тварь замерла у меня над головой и повернулась лицом, вывернув шею на сто восемьдесят градусов. Знакомые черты исказила лютая, ядовитая злоба, выпученные глаза пылали враждебной ненавистью маленьких красных зрачков, синий рот с торчащими крысиными резцами презрительно кривился. «Загрызу! Загрызу! Загрызу!» — яростно выкрикнула гадина рычащим отрывистым голосом. Затем из темных углов палаты зазвучали еще голоса: «Уничтожим! Сожрем! Загрызем!..» — повторяли они, перебивая друг друга, с каждым разом все громче и пронзительнее. На стенах заплясали уродливые тени человекоподобных существ… И тут мои нервы не выдержали… я дал волю своему страху!

— Возможно, это обычный дурной сон? — предположил Потапов, обдумав услышанное, — Видите ли, галлюцинаторные образы, не так давно вызвавшие у вас сильнейшие эмоциональные переживания и, безусловно, отложившиеся в подсознании, просто всплывают из недр вашей памяти. Длительные стрессы часто вызывают реалистичные ночные кошмары.

— Это был не сон, — горько ухмыльнулся Вьюгин. — Я видел их так же отчетливо, как вижу вас.

Олег Яковлевич покачал головой, было досадно. Пациент вроде бы шел на поправку, но увы, болезнь оказалась сильнее, непродолжительное затишье быстро сменилось новым обострением. Он снова решил вернуться к лечению психотропными препаратами и повторить всю процедуру сначала. Однако на этот раз добиться значительных улучшений в состоянии больного, к сожалению, не удалось. Несмотря на то, что Сергей Анатольевич больше не жаловался на кошмарные видения, от пережитого шока он так и не оправился.

Вьюгин исправно принимал назначенные ему лекарства, регулярно общался с врачами и посещал занятия по групповой психотерапии и вместе с тем все больше впадал в состояние меланхолии, уходил в себя, сделался совершенно хмурым и неразговорчивым, на любые вопросы отвечал однозначно, как на допросе. Теперь он отказывался от ежедневных прогулок, перестал смотреть телевизор в холле и играть в шахматы с соседями по палате, нехотя общался с врачами.

Так прошел месяц. А потом в правом крыле общего отделения случился пожар. Как выяснили впоследствии дознаватели из МЧС, возгорание произошло из-за короткого замыкания в неисправной электросети. Огонь не успел обширно распространиться по этажу, тем не менее, большинство помещений заволокло густым удушающим дымом, всех постояльцев пришлось в срочном порядке эвакуировать в соседние корпуса, была дикая суматоха. После того, как силами прибывшей пожарной команды пламя удалось потушить, паника понемногу улеглась, благо, пострадавших не оказалось. Когда же пациентов стали размещать по пустующим палатам, выяснилось, что один из них пропал. Сверившись со списками выяснили — пропавшим оказался Сергей Анатольевич Вьюгин.

Группа санитаров во главе с доктором Ерохиным отправилась на поиски. Сначала прошлись по всем этажам здания, тщательно осматривая каждый угол, затем прочесали прилегающую к больнице территорию, а также окружавший ее лесной массив. Но ни самого беглеца, ни его следов найти не удалось. Оставалось только обратиться с заявлением о пропаже в местную дежурную часть.

Тем временем администрация психбольницы, подсчитав убытки после косметического ремонта обгоревших помещений, по настоянию пожарной инспекции приняла решение заменить старую алюминиевую проводку на медную. За помощью обратились в ближайшую электромонтажную службу, и вскоре по больничным коридорам и палатам засновали люди в сине-оранжевых спецовках с белой надписью «ГорЭнерго». Они штробили стены, тянули и прокладывали кабели, устанавливали оборудование, попеременно обесточивая разные части здания.

В один из таких шумных рабочих дней двое электриков прибежали на главный пост и потребовали вызвать полицию. Они рассказали, что, спустившись в подвал правого корпуса в поисках распределительных щитов, обнаружили труп в одном из дальних подвальных закутков. Сначала молодые люди почувствовали удушливый сладковатый смрад, доносившийся вместе со сквозняком из глубины темного коридора. По мере их продвижения вперед неприятный запах усиливался и скоро стал совсем нестерпимым. Рабочие справедливо решили поставить в известность администрацию и, остановившись, пошарили вокруг лучами фонарей, пытаясь отыскать зловонный источник, заглянули в ближайшие помещения заброшенных бытовок и давно нефункционирующих ГВС. Они рассчитывали обнаружить кучу гнилых отходов или разложившуюся тушу бродячего животного, а в итоге наткнулись на мертвое человеческое тело.

Через четверть часа прибыли сотрудники из местного УВД и в компании главврача и также обнаруживших тело электриков спустились в подвал. Покойный лежал, прислонившись плечом к стене, в самом углу темной сырой комнаты — бывшей бойлерной. Само собой, им оказался не кто иной, как исчезнувший три с лишним недели назад Вьюгин. Как позже рассказывали любопытствующим врачам и практикантам полицейские, проводившие осмотр места происшествия — даже их, видавших виды за годы службы, пробирала мелкая неприятная дрожь при виде его опавшего ссохшегося лица, которое исказила гримаса предсмертного ужаса, застывшего в помутневших зрачках широко раскрытых глаз. Его черты заострились, мышцы скривило агональной судорогой, нижняя челюсть отвисла. Поистине шокирующее зрелище. Кроме того, тело мертвого Вьюгина сплошь покрывали крупные укусы, заметно проступающие сквозь тонкую больничную одежду, конечности были частично изъедены, горло будто перегрызли. Это последнее обстоятельство виделось особенно жутким для тех, кто знал о предмете кошмарных галлюцинаций покойного. Определить природу укусов на месте оказалось достаточно сложно. Криминалисты посчитали, что останки погибшего стали добычей голодных подвальных крыс; хотя подсобники хозяйственной службы, хранившие в подвале часть инструмента и уборочный инвентарь, уверяли, будто никаких крыс там никогда не видели.

Осмотрев место и опросив нескольких врачей и медсестер, дежуривших в ночь, когда случился пожар, а также отдельно побеседовав с доктором Потаповым, следователь заключил: во время суматохи Вьюгин, пребывавший, судя по всему, в состоянии помутненного сознания, а так же гонимый преследовавшими его страхами, потеряв ориентацию в пространстве, спустился в подвал и, окончательно заблудившись, забился в ближайший укромный угол, где в итоге и скончался от сердечного приступа. Такой была предварительная версия. Покончив со всеми формальностями, сотрудники правоохранительных органов погрузили тело в «труповозку» и, пообещав связаться, если возникнут дополнительные вопросы, уехали.

Эта история произвела сильное впечатление на больничный персонал и здешних постояльцев и на несколько последующих дней стала предметом живейших обсуждений. Представить только, бедный Сергей Анатольевич, нечаянно загнавший себя в ловушку, один в темноте, окруженный образами зловещих чудовищ, созданных его воображением, бьющийся в истерике и отчаянно зовущий на помощь. Какая ужасная смерть!

Позже мой бывший однокурсник, подрабатывающий по ночам санитаром в морге судебно-медицинского экспертного бюро, рассказал, что установить, кому именно принадлежали укусы, оставленные на теле «того самого Вьюгина», так и не удалось. По характеру зубные отпечатки действительно очень напоминали крысиные, но при этом даже самый огромный в мире пасюк не мог обладать настолько длинными и толстыми резцами. В отчете так и записали: «…раны от укусов неизвестного происхождения…».

Между тем жизнь в лечебнице им. Бареева шла своим чередом, и о произошедшем довольно скоро забыли. В конце концов, чего здесь только не случалось, и странного, и шокирующего, и трагического. История пациента Сергея Анатольевича Вьюгина пополнила коллекцию местных сплетен и обросла всевозможными суевериями и фантастическими домыслами, которые, в свою очередь, подогревались рассказами некоторых пациентов, жаловавшихся на странный шум, якобы доносившийся по ночам из подвала — звуки, похожие на бормотание, смех и острый металлический скрежет.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Пятнадцать лет назад с моей семьёй произошло нечто ужасное. Чтобы оправиться от шока, мне потребовался не один год терапии и лекарств. Но я всё ещё помню. Не могу выкинуть некоторые моменты из своей памяти — они словно застыли там. И они пугают меня, не дают спать по ночам. Я хочу забыть. Просто не могу.

Мой лечащий врач посоветовала всё это записать. Сказала, что это несколько облегчит мои воспоминания. Не уверен, что верю ей, но я попробую. У меня нет выбора. Я хочу прийти в себя. Не могу больше так жить.

Есть пара вещей, о которых вы должны знать перед тем, как я начну:

Первое. Моя семья не доверяла технологиям. У нас не было телевизора, компьютера, телефона, ничего. Отец считал, что от таких вещей загнивает мозг, и не стеснялся говорить об этом при окружающих.

И второе. Моя семья очень ценила спокойствие. Наш дом стоял на холмах, и проехать к нему можно было лишь по грунтовой дороге. У нас не было соседей. Никакой компании. Только мы. Мама, папа и братик Джей. Мама обучала нас на дому, а отец ездил на машине в город и работал в местном банке.

Не могу сказать, что наша семья была несчастной. Моя мать, Энн, была заботливой, очень доброй и нежной с нами. Она была спокойной, покорной женой. Мой брат, Джей, был на два года младше меня. Я всегда его любил. Он часто баловался, и мне нередко приходилось оправдывать его перед родителями.

Нашего отца звали Генри. Он был человеком старой закалки. Строгим, но честным. Он верил в нравственность, верил в то, что нужно быть примером для подражания, был настоящим трудягой, полностью обеспечивая нашу небольшую семью.

Так было, пока всё не покатилось к чертям.

Так было, пока мой отец не изменился.

Был завтрак. Я сидел за столом, радостно уплетая свой тост. Мой шестилетний брат сидел напротив и пил молоко, громко хлюпая. На кухню вошёл отец и попросил Джея вести себя прилично, а затем чмокнул маму в щёку, желая ей доброго утра.

Мама улыбнулась и помогла отцу завязать галстук, сообщила о том, что обед уже упакован и пожелала хорошего дня. Отец накинул свою спортивную куртку и подобрал чемодан с кухонной тумбы. Он слегка потрепал мои волосы и наклонился ко мне.

— Будешь сегодня вести себя хорошо, сынок? — спросил он. Я чувствовал запах его одеколона и разглядывал его гладко выбритое лицо. Он был привлекательным мужчиной, высоким и широкоплечим. Я всегда смотрел на него с почтением и восхищался им.

— Да, пап. Я буду вести себя хорошо, — ответил я.

С улыбкой папа подошёл к моему брату и спросил у него то же самое. Тот пожал плечами, глуповато улыбнувшись. Один из его передних зубов расшатался и стоял криво. Он часто его теребил. Безрезультатно.

— Может, сегодня он, наконец, выпадет, — сказал отец, изучая упрямый зуб.

Он поцеловал Джея в лоб и попрощался с мамой, отправив ей воздушный поцелуй, а потом вышел из дома. Доедая тост, я слышал, как он завёл машину и поехал вниз по пустынной дороге.

Мама, убирая со стола тарелки, велела нам с Джеем закругляться и готовиться к занятиям. Я терпеть не мог учиться, как и все дети. Мне учёба казалась пустой тратой времени и навевала тоску. Леса и холмы были куда интересней, нежели учебники и карандаши.

С ленивым стоном я стряхнул с рубашки крошки и повёл Джея в нашу комнату, готовиться к урокам.

Сейчас я сделаю небольшую паузу. Мне становится плохо от мыслей о том, что… произошло в тот день. Мой психиатр думала, что это поможет? Даже не знаю. Я, правда, не хочу об этом думать, а тем более записывать. Может, в этом и смысл? Взглянуть своему страху в лицо, и тогда с ним будет проще смириться? Я не буду пытаться постичь психологию. Но от воспоминаний мне становится тревожно. То утро было таким хорошим. Таким нормальным. Наш домик на холме был окружён спокойствием. Мы и подумать не могли о том, что нас ждёт. Да и откуда нам было знать?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
27 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Сергей Королев

1.

«Быть тебе рабом! И овцой смиренной, годной только для непотребных дел»

Я закрыл электронную читалку на телефоне. Выглянул в окно. Моя остановка. Пришлось потрудиться, чтобы протиснуться между двумя старушками, которые болтали на свою любимую тему. Наркоманы. За последний месяц в городе пропало уже с десяток любителей иглы. Подсчитав потери в рядах «героинщиков», старушки заключили, что туда им и дорога. После этого зашептались у меня за спиной.

— Смотри на шпаненка, — сказала та, что с фиолетовыми волосами, — штаны грязнючие, мятые, волосы не мытые. И шрам над губой, аж противно. Поди, тоже…

Открыв двери, желтый «Богдан» выплюнул меня на улицу. Скрипнув тормозами, покатил дальше, увозя дотошных старушек по неведомым делам. Я сверился с картой в телефоне. Пройти через двор, свернуть около садика.

Теплое апрельское солнце превращало талый снег в грязь. Тут и там под серыми сугробами проступали горы мусора. Тротуары и дороги покрывали необъятные коричневые лужи. Хочешь попасть домой — плыви. Этим я и занялся.

Вконец заляпав штаны и кеды, я, наконец, добрался до нужного дома. Высоцкого, двадцать. На часах только половина третьего, до встречи еще полчаса. Ладно, можно и подождать.

Двор, больше похожий на полосу препятствий для подготовки спецназа, был почти пуст. На пластиковой горке катались мальчик и девочка, оба в желтых вязаных шапках. У кустов черемухи, за детской площадкой топталась дама бальзаковского возраста. Рядом с ней рыла землю костлявая дворняга. Угрюмый дворник бродил туда-сюда, курил, подбирал мусор. Дама с костлявой собакой, ворча себе под нос, прошла мимо, юркнула в подъезд. Уже в дверях пнула собаку.

— Вечно ты, а ну бегом на место! — собака жалобно взвыла и покорно скрылась в темноте.

Странные жители, странный дом. Странный город. И странная жизнь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
26 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога, фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я ни сколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова-таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих. — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак, — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да, — я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я. — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин — это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.
♦ одобрила Инна
18 апреля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Мы обычно на новый год улетаем куда-нибудь. До того, как мелкий родился, в Тай или на Бали. С мелким в Египет. А тут все один к одному: кризис, курс доллара, Египет закрыли. Прикинули, что в этот раз экзотическое путешествие всей семьей не потянем. Моя говорит:

— Поехали тогда к бабушке в деревню.

Я сначала чуть не послал ее: охренительный вариант, вместо «олл инклюзив» в глушь под Истру ехать. Но мелкий вдруг маму поддержал. Короче, набили полный багажник продуктами, поехали.

Деревня, где бабка жены живет, глухомань. Таких в Подмосковье, считай, не осталось почти. Я имею в виду, что ни один коттеджный поселок еще к околице вплотную не подступил. Хотя лес под застройку уже вырубают на пути, видели. Дорога так себе, на джипе проедешь. В самой деревне полторы улицы. Бабкин дом предпоследний. В последнем зимой не живет уже никто. Таких в деревне половина. Тракторов ни у кого за забором не видел, а снежный плуг в нескольких дворах есть. У бабки огород, забор-штакетник, за ним что-то вроде поля при деревне (там картошку, кажется, сажают), а еще дальше лесок начинается. Метров триста до него, наверное, может, пятьсот. Лес жидкий, чахлый.

Как ни странно, время хорошо провели. Елку я рубить не стал. Во дворе у бабки столб деревянный, электрический. Я на уровне головы гвозди в него по кругу повбивал, в землю — электроды (в сарае откуда-то нашлись). Веревки натянул, гирлянды развесил. Как на Кутузовском получилось! Телевизор есть, еды навалом. Бабка рада: внучка и правнук приехали! Мы там, если честно, редко бываем. Не тянет меня в деревню. Но тут вышел новый год с импортозамещением.

Первого января, как проспались, хотели с мелким снежную бабу слепить. Не вышло, снега много, но он пушистый, сухой, плохо липнет. Время уже сильно после обеда, три, наверное. Серые такие сумерки. Ладно, я курю, мелкий по двору бродит. Копошится у забора. Деваться там некуда, я спокоен. Потом смотрю: он с кем-то общается. Псина снаружи подбрела. Двор-терьер в ошейнике. Белый, в рыжих и черных пятнах. В снегу по самое пузо стоит, и борозда куда-то к лесу тянется. Одно пятно вокруг глаза, из-за него кажется, будто собакер подмигивает. Мелкий говорит:

— Он кушать хочет, давай покормим!

Я в окошко стукнул, жена сосисок дала. Подошел к штакетнику, псу одну протягиваю. Он топчется, морду тянет, но не подходит. Я бросил сосиску на снег, она утонула. Пес даже носом не повел.

— Сытый, — говорю мелкому.

Он возражает:

— Тебя боится.

Ну, я сыну сосиски в руки сунул, говорю:

— Корми сам, — потому как псина совершенно безобидная.

Отошел, чтобы не дымить на своего, сигарету новую закурил. Пса за сыном не видно почти. Тут вдруг мелкий радостно так: взял, взял! И шорх, шорх — это собакен к лесу в снегу погреб.

Дома командую мелкому:

— Мой руки, их пес облизал.

Мелкий:

— Не облизывал!

— Как же так, — спрашиваю, — он же сосиски слизал?

А мелкий объясняет:

— Он вот так их забрал (тут С. изобразил: вытянул вперед руку с растопыренной пятерней, свел пальцы в щепоть и ко рту их поднес).

— Ага, — говорю. — Прямо вот так. Лапой в рот.

Мой кивает: папа все правильно понял!

На другой день псина снова пришла. Стоит за забором, молчит и ждет. Подмигивает.

Я сходил, взял колбаски. Немного, пару кусочков. Протягиваю — не берет. Руку тяну дальше — отступает. Бока в снегу, спина, башка и хвост над сугробом торчит. Подождал, посмотрел на меня и к лесу. Да, кстати, снова конец дня был. Пес на меня все оборачивался. Метров через сто пятьдесят притормозил. Там из снега что-то торчало — не то палка, не то железка. Он на нее, похоже, справил нужду. Лапу поднял, а она какая-то чудная, сломанная, что ли. Будто изгиб у нее лишний. Ну, и к лесу. Я колбасу на снег за изгородь бросил. Туда, где он примят был. Не на стол же возвращать.

На следующий день после завтрака вышел покурить. Зачем-то к забору подошел колбасу проверить. А ее нет. Пес, похоже, приходил. Не то, чтобы я специально следы запоминал, но борозда новая появилась рядом со штакетинами. Я сверху глянул… Там отпечаток один получше других получился. Точнее, он один и вышел, остальные просто осыпались. След… Короче, четыре пальца.

Я подумал сначала, что вороний. Но у птиц один палец назад торчит. А тут они веером. Да и ворон я в деревне еще не видел с приезда. Стою, смотрю. Понимаю, что ерунда полная. Сигарету спалил. Зацепило меня.

Вышел со двора, обогнул соседний участок. Хотел по следам к лесу пройти, проследить, откуда пес приходит. Зачем — сам не знаю. Лыж у меня не было, у бабки — тоже, конечно. Ботинки у меня высокие, тимберленды. Поперся через поле. Сгоряча ничего, а потом снег выше колена. Метров через сто спекся. Это кажется, что по снегу идти легко, раз он пушистый. От меня пар, в боку режет, пить хочется, хоть снег горстями жри. И тут впереди, между кустами, знакомая морда. На меня глядит. До пса — вдвое дальше, чем до дворов. Я дыхание перевел. И вдруг подумал: что, если собакер мне сейчас пятерней помашет? Привет, мол? И такой меня мороз продрал на ровном месте!

Только что кипел от натуги, а тут чуть не трясусь от озноба. И страшно отчего-то, пусть день на дворе, хоть и серенький. Я обратно. А оттого, что спиной к лесу, еще жутче.

Я бы решил, что ко мне белочка в гости зашла, а не собачка. Но пил-то умеренно, и не самогон, а коньячок, с собой привез.

Перед закатом еще по деревне прогулялся: раз на псе ошейник, значит, он от кого-то приходит? А населенных пунктов поблизости нет. Может, местный, крюки пишет? Не нашел.

Вечером дождался, когда жена мелкого стала укладывать. К бабке наедине подвалил:

— А что тут у вас с бродячими собаками? Не бешеные ли?

Та помолчала, а потом в глаза мне:

— Видел, что ли? Из леса приходили?

— Не приходили, а приходил. Один. Сосиски ест. Мы его с мелким кормили.

— И хорошо, что покормили. Только во двор не приглашайте.

— Почему? И что за собака?

— Ни почему. Негоже это. Хоть собаку, хоть кого. Пришли, ушли в лес — и бог с ними. Беду просто так не принесут, бояться нечего. Главное — не приглашать и калитку перед ними не распахивать.

Я ее пытался еще расспросить. Про пальцы. Про то, как пес еду в рот запихивает. Уперлась дура старая. Нечего, мол, ей больше рассказать. И вообще, спать пора.

Утром я своих построил, в машину загрузил и домой. Жена удивилась, мелкий ныл. Бабка промолчала.

Я, если подумать, не от самой псины деру дал. А от той серьезности, с какой меня бабка выслушала. Не улыбнулась, пальцем у виска не покрутила. И инструктировала четко: не приглашать.

Своей не рассказывал. Жена не бабка, подумает, что допился. Самое главное — не знаю теперь, как в дальнейшем от таких поездок отбрехиваться. Сам не хочу, и семье там делать нечего.

Я, между прочим, мелкого потом еще не раз пытал. Но он тоже хорош — вечно насочиняет себе такого, что сам поверит. Просил его пса деревенского нарисовать. Нарисовал огурец с головой, ножки-линии с черточками-пальцами. Правда, он и лошадь так рисует, только размером побольше (горожанин, лошадку живую не видел). И других собак так же. Вот только у всех животных пальцы на картинках прямые, а у твари из леса вниз загнуты.
♦ одобрила Инна
14 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Короче, я вам сейчас кой-чего расскажу. Я сам не мальчик уже, говна разного навидался, но вот этот случай — это был, прямо скажу, по всем понятиям перебор. Сильно он меня изменил. Ну, по порядку.

В середине девяностых была у нас бригада небольшая — кто с армии знаком, кто со двора, все нормальные проверенные ребята. Страну колошматило, но жить-то хочется, а хорошо жить, как говорится, — еще лучше. Тогда у всех своя поляна была. Рэкет там, не рэкет, поначалу всякое бывало, когда подниматься начали. Кто постарше — тот помнит, что творилось. Молодые, гонору много, а ума и понимания — нихуя и трошки. Ну, врать не буду, как заметили нас — прижали, да так здорово, что двое наших тупо кончились, можно сказать, ни за что. Мы губу враз обратно закатали и стали смекать, как теперь быть, и чтоб при этом больше так по дурке не подставляться.

Был у нас такой Жека Конопатый — парень умный, закончил там что-то. Навел на идею крышевать попрошаек, которые по электричкам аскают. Пацаны, понятно, с сомнением отнеслись, эта тема тогда, почитай, вообще не раскручена была. Но Жека всем сомневающимся все пояснил. Это он лучше всех умел, рамсить всегда его посылали. Решили мы, значит, попробовать. С коммерсами как-то вот криво вышло, а тут делянка, считай, пустая, но по Жекиным раскладам — прибыльная.

Так и вышло, что мы почти что первыми в Москве начали нытиков крышевать: электрички, метро с переходами и вокзалы через год были все под нами. Ну и тут, конечно, делиться приходилось. Например, «святые» — это которые в церквях и на папертях работали, — те вообще неприкасаемые были, даже рыпаться в ту степь не моги, коли жизнь дорога. Ну, да нам чужого и не надо. На жизнь хватало.

Что-то я разбежался с предысторией, ностальгия, все дела. Короче, там много чего можно интересного понарассказать, всякое было. Работа грязная, на любителя, но и выхлоп солидный. Будет настроение — напишу еще. А пока по делу.

∗ ∗ ∗

Была у нас на участке баба одна с малой девкой (мы, как мусора делают, деляны между своими распределили, я тогда был смотрящим в районах Щелчка и Пушкинской, набрал себе бегунков из молодых-стремящихся, бизнес пёр, короче). Бабу ту мы звали Воблой, как ее по паспорту, я не помню. Паспорт я у нее забрал, понятно. Работали они по переходам, в основном. А малую Вобла везде за руку с собой таскала, ее Мариной звали, лет десять на вид. Вроде и не зашуганая девчонка, смекалистая так-то. Меня дядьпашей звала. Я ей, бывало, ништяков подгонял: конфет там, вафель, жвачки «лавиз». Я вообще нормально к детям отношусь, благо своих бог не дал.

Вобла была снулая — еле ползает, молчит себе, глаза в пол, платье в пол, платок на кумполе. У нас таких полно было, ничего особого. Что там у нее в жизни случилось — пацанов не колыхало вообще. Но бабы с детьми у лохов всегда котируются, и норму она четко приносила. У нас как было заведено: что выше нормы, то оставляешь себе. Не собираешь норму — свободен. Бузишь или работаешь без разрешения — ну, не обессудь, братан. Но мы все же не лютовали, как некоторые: могли подкормить там инвалида или бомжа, если приболел и выходить не может. Иногда колесами и деньгами помогали, жильем — с отработкой, само собой. Сейчас это работой с кадрами называют.

А Вобла, ко всему, еще и больная на голову была, видимо. Ты ей: «Ну чо, как жизнь, мать?» Она вся дергается, как под током, глаза без фокуса в сторону смотрят, и булькает себе под нос нараспев через минуту где-то: «Спа-асибо, хорошо-о». Чисто как когда магнитник плёнку жует. Жуть. Еще привычку имела: вечером пришаркает на точку, я Маринке чупа-чупс выдам. Протягивает, значит, кулек с деньгами за день, за плечо мне куда-то пялится и подвывает: «О-освободите ме-еня-а». Я шуткую: «Освободим, мать. Вот лимон насобираешь — сразу и освободим, мы ж не звери». Она опять за свое: «Помо-огите». Другие попрошайки шизоидную сторонились, пиздели всякое, но я без предубеждений.

∗ ∗ ∗

Однажды Вобла с Маринкой потерялись на неделю-две где-то, и ни гудка. Была маза, что Вобла к конкурентам ушла, да и вообще, непорядочно так молчком делать. Как тогда говорили, не по понятиям. Ну, а может, и случилось чего, как знать. Я пацанов порасспросил, добыл адресок и пошел сам узнавать.

Нашел дом, первый этаж, налево. Стучу. Слышу, в квартире кто-то есть. Говорю, не откроете — сам войду. Открывает Маринка.

— Где мамка? — спрашиваю.

— Заболела, — отвечает, а сама, вижу, дергается чего-то.

Я ее отодвинул, вошел. Квартира — двушка, шибко богатая так-то, пианино даже в комнате стоит. Но засранная, почитай нежилая, воняет чем-то, ну и пылища — жуть.

— Зови мать, — говорю. Маринка надулась, но пошла в спальню. Минуту нет, две. Возвращается с Воблой за руку. Вобла вообще ни о чем, совсем на вид плохая стала.

— Ну чего, — говорю, — куда пропала, мать?

Дергается, как под током, едва не приседает. «За-аболела».

— А сказать по-человечески не дано? Так, мол, и так...

— Мама плохо себя чувствует, дядь Паш. — Вижу, Маринка зверем смотрит. Вобла опять дергается, аж башка болтается:

— Я-а-а. Пло-охо себя чу-увствую-у.

— Так, малая, а ну дуй-ка отсюда, пока взрослые ра...

Тут Вобла голову подымает, руку протягивает и заводит своё: «Помо-огите-е». Но уже в конец ебанутым каким-то голосом, как через силу, не знаю, как и сказать. И шагает ко мне. Маринка ее дергает, а та все свое: «О-о. Сво-о». И тут блюет на себя черной то ли кровью, то ли я даже не знаю. И еще шагает.

Ну, что вам сказать. Струхнул я сильно, трудно сказать, от чего даже. Чуйка, наверное, сработала. Отступаю, уж и жопой в подоконник уперся, а ствол уже в руке. «Стоять», — ору. «Отвали, сука!» А Вобла все прет, одну руку тянет, другой Маринку за собой тащит, и продолжает блевать и что-то мычать.

Вот и завалил я ее, со страху.

То есть я подумал, что завалил. А Вобла с дыркой в животе постояла — и снова ко мне. Почти дотянулась, почти.

Я ещё две маслины в нее дослал, сам не заметил. Голова пустая была аж до звона. Перехватил волыну поудобнее, двумя руками, и снес ей кусок черепа вместе с ухом и волосами. Такие вот дела. Вобла встала сразу как-то, как завод у нее кончился, и руки повисли. Стоит. Без половины башки — стоит.

— Блин, ну все, доломал. Вот мудак. — Это Маринка.

Я не понимаю особо ничего, меня колотит всего на нервяке, в ушах звенит. Смотрю, выпучив глаза, вспоминаю всех святых. Вот тут, ну, Маринка руку матери отпускает, и вижу, из ладошки у нее такое растет... типа длинного языка, и под рукав кофты Воблы уходит. Херак! — этот язык в руку девки втянулся, чисто как отпущенная рулетка. Вобла разом оседает на пол, как мешок гнилой картошки.

— Что? Что, блядь? Что? — не знаю, что нес. Погнал просто.

— Ну а что ты хотел, дядь Паш. — Маринка ладонь о штаны вытерла. — Она лет пять как мертвая уже.

∗ ∗ ∗

Все. Вот это было все. Помню, что выломился сквозь раму. Волыну, наверное, там и оставил. Даже если б этаж был не первый, а сто первый — все равно бы выломился. Как бежал — помню кусками. Дальше рассказывать смысла нет особо: вокзал, Кисловодск, севкав, нычки; много чего случилось, о многом с тех пор передумал, в итоге успокоился, подзабылось оно само как-то. С кем-то порвал, с кем-то закорешился. Переезжал много, стал с попами общаться, но в привычку не вошло. Всего не расскажешь, да и то сказать — лет двадцать прошло, не меньше. Сейчас осел в Москве опять, в конторе одной бригадиром: патентованные водяные фильтры устанавливаем в домах частникам и в мажорных хатах. Вроде все нормально идет, остепенился, что ли.

∗ ∗ ∗

А вспомнил я это дело, потому что знакомую до Выхино подвозил вчера за билетом, и пока ждал — увидал цыганку с ребенком. Они обычно бойкие что шибздец, а эта бродила у касс как в воду опущенная, плюс ребенок вроде не черножопый, вот и обратил внимание. Присмотрелся. Ну вы поняли, Маринка это была, лет десять ей на вид.
♦ одобрила Инна
13 апреля 2016 г.
Автор: Александр Бушков

Вы, Сан Саныч, по молодости лет тех времен не помните, а я их застал студентом. Поздний ребенок, знаете, но это к делу отношения не имеет. В общем, в «оттепель», в конце пятидесятых, как-то вдруг, внезапно стало можно писать обо всем, что раньше в диалектический материализм никак не вписывалось. Припечатывалось «мистикой» и прочими малоприятными ярлыками. Именно тогда стали всерьез посылать экспедиции на поиски снежного человека, появилась масса статей и книг о телепатии, о «летающих тарелочках», об Атлантиде и прочем… Ну, вы сами знаете.

Так вот. Было это где-то в конце пятьдесят девятого. Мы как раз получили новую квартиру на Васильевском, гораздо лучше старой, да и Васькин остров — это вам не Охта. Было застолье, конечно, довольно скромное. Отец всегда пил мало, скорее пригубливал, но в тот раз изрядно расслабился. Получилось так, что сидели мы с ним вдвоем, и разговор, не помню уж, каким образом, перескочил на те самые, как бы выразиться, чудеса и явления. Я ими интересовался со всем пылом, газетные вырезки собирал в папки, бегал на лекции и диспуты, мать иногда ворчала, что выходит во вред учебе… Отец с некоторых пор тоже как бы заинтересовался. Иногда брал читать папку-другую, читал старательно (он все делал старательно), но никогда со мной прочитанного не обсуждал, вообще не давал понять, как он ко всему этому относится. А вот теперь, подвыпивши, взял и рассказал. Передаю, как помню.

…Летом двадцать второго засиделся я в Забайкалье, как старый дед за печкой. И пулю вынули, и все зажило, но эскулапы назад в строй категорически не пускали. Что-то им не нравилось в левом легком — то ли хрипы не те, то ли затемнения, то ли что-то еще. Солидные были врачи, военные хирурги с большим стажем, один даже участвовал в русско-турецкой войне. Так что военком к ним относился с большим уважением. И никаких моих заверений, что я себя чувствую полностью здоровым, слушать не желал. А самовольно сбежать в свою часть… Это не восемнадцатый год, не девятнадцатый, когда, случалось, из госпиталей сбегали и с не зажившими до конца ранами, и это преспокойно сходило с рук. В двадцать втором дисциплина в армии уже была потверже. И по военной, и по партийной линии попало бы нешуточно…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
11 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Хай всем, это моя последняя запись в этом блоге, да и вообще больше от меня вы ничего, наверное, не увидите. Нет, я не решил покончить с собой. По крайней мере, это не входит в мои планы. Случилась со мной... история. Сейчас поясню, куда я так надолго запропал, заодно попрощаюсь с ПЧ.

Была у меня кошка, звал ее исключительно Дурой. Потому как была она дура кромешная, но любил я ее все равно чертовски сильно. Долго мы жили вместе, но потом она умерла — ветеринар так и не определил от чего. Вроде отравилась, но из дома она не выходила. Хотя Дура могла сожрать что угодно, хоть стиральный порошок, хоть землю с удобрениями из горшка — имя я ей не просто так дал. Так или иначе, оставил я ее у ветеринара, погоревал, пока горевалось, и миску с лотком выкинул, потому что больше никого заводить не хотел.

Но это не история о том, как Дура ко мне приходила потом по ночам. Если она и приходила — я не в курсе.

Дурин ссаный лоток я выкинул, а вот камеру оставил. Маленькая вай-фай камера D-Link на ножке, самая бюджетная — я купил ее, чтобы шпионить за Дурой, пока меня нет дома. Мало ли что. Камера записывать видео нормально не умеет, просто транслирует его в сеть, и по паролю или с приложения можно в любой момент подключиться и посмотреть, сколько горшков с кактусами уже успела скинуть с подоконника пушистая мразь. Ну и плюс там есть датчик звука и датчик движения (это полезно, кидает уведомления на смартфон).

Все, на этой ноте Дура из истории пропадает — зато теперь вы знаете, нафига мне камера в квартире.


∗ ∗ ∗


Живу я в обычной однушке, некоторые из ПЧ у меня вписывались, а кто не был: ну представьте себе такой бабкин вариант. На кухне стремная мебель-балкон-холодильник и колченогое чудо вместо стола, в комнате ковер-стенка-кровать-стол-люстра, ничего особенного. Снимаю, само собой.

Камера уже года полтора как стоит себе включенной на холодильнике в кухне и смотрит через коридорчик на входную дверь в прихожей. Я в нее и не глядел никогда, но иконка уведомления о движении в трее андроида всплывала исправно всякий раз, когда я шел, например, в сортир — простите за подробности. Почему не отключал? Да черт знает — мне оно не мешало.

Ну и вот. Вы уже должны были догадаться. Однажды ночью, когда я сидел и сканлейтил себе спокойно одну хентайную додзинси, лежащий на столе у компьютера телефон коротко прожужжал. Я и ухом не повел, мало ли, что там сыплется. Через минуту телефон прожужжал снова, одновременно я услышал из прихожей какой-то шум. Вроде как тихий скрип и что-то вроде долгого облегченного выдоха. Короче, добыл я телефон и — конечно — камера отчитывается о том, что в коридоре замечено два эпизода движения. Надо ли напоминать, что я один живу. Сначала грешил на глюк, но раньше уведомления были точны как часы, плюс я сам слышал звуки. Прихожей из моего угла не видно, да и сижу я спиной к двери.

Тогда я еще особо не струхнул. Стал подниматься из кресла, оно чуть скрипнуло, и тут же два события: быстрый «шурх-шурх» в коридоре и «вжж» мобильника. Да, ребят, вот такие дела. Вышел, включил свет, все проверил — никого, конечно. Но если слух может и обмануть — техника не врет! Кто-то у меня завелся. Ну, так я тогда решил, будучи человеком, как мне казалось, вполне здравомыслящим. Это может быть крыса или даже голодный кот, сбежавший от мудаков-соседей через балкон или вентиляцию. Судя по тому, что я слышал каждый божий вечер за стенкой, на месте кота сам бы от них сбежал.

Так началась моя война с... этим. Так очко у меня не играло никогда в жизни, и чем дальше, тем становилось страшнее. В какой-то момент я стал подумывать, что схожу с ума, серьезно. Но прошлой ночью я, кажется, просто перегорел. У людей ведь должен быть лимит на количество переживаемого страха?

Чтобы никого не смущать почем зря, детально расписывать не буду, опишу основные события.

Сперва я осмотрел со специально купленным фонариком все темные углы квартиры — их оказалось на удивление много: куча старого хлама на балконе, пространство с трубами за унитазом, под шкафом в прихожей, в шкафу, под ванной и т.д. Никого не нашел. Расставил мышеловки, одну поставил прямо в коридоре, но, матерясь, убрал, когда сам в нее спросонья наступил.

Никто не попался, а ночью опять был скрип. Тандем камеры и телефона успешно отчитался о паранормальной активности в моем коридоре.


∗ ∗ ∗


На следующий вечер я пошел с одногруппниками в бар по случаю дня рожденья К. Вернулся домой уже чуть за полночь, подхожу к двери своей квартиры — и тут в кармане вибрирует мобильник. Да. Чуть не поседел тогда, наверное — камера говорит, в запертой пустой квартире, куда я едва-едва не вошел, что-то двигается.

Я сел на коврик, спиной к своей двери, запустил приложение камеры и как больной, потея, вглядывался в черно-белую (ночной режим) зернистую картинку. Ни движения, ни звука. Сидел там часа три, пока телефон не сел. Под утро вошел-таки в квартиру, ничего не нашел, упал на кровать и все.

Дальше становилось хуже. Как проснулся и увидел на подключенной к сети мобилке новые оповещения (по времени — я уже дрых, когда они должны были прийти), купил в хозмаге мощных лампочек, вдобавок к фонарику, и вкрутил во все патроны, а выключатель в прихожей залепил скотчем, чтобы не отключался. Купил два павербанка, чтобы телефон всегда был заряжен и включен. Пол в прихожей и коридоре засыпал аккуратными полосками муки, оделся и ушел. Натурально, я подготовился к охоте на призраков. Мука же нужна была потому, что на маленьком экранчике на нервах я мог увидеть разное, но для чистоты эксперимента хотел материальных свидетельств, что вовсе я не крезанулся. Что бы там ни двигалось, муку бы оно разворошило.

Сел в засаде на лавочке у своего подъезда, дрожал поровну от холода и страха, пил купленное пиво «Балтика», курил и всматривался в экран. Просидел несколько часов, как пингвин на льдине, и дождался, наконец. Но когда пришло оповещение о движении, я все равно ничего не увидел, хотя и смотрел не отвлекаясь.

Обратно в квартиру возвращался как взломщик, на цырлах. Нет, абсолютно ничего. И мука нетронутая. Я уж и не знал, подуспокоиться уже (типа камера на старости лет глючить начала), или пока все же рано. Начал ковыряться в настройках камеры. Оказывается, детектор звука можно установить по громкости звука в децибелах. Включил его и поднастроил чувствительность. А детектор движения можно включать избирательно: рисуешь на картинке с камеры пальцем область, и все движение за пределами области игнорируется.

Тогда я решил сыграть с пугавшей меня аномалией в «угадай число»: разделил область зрения камеры пополам по вертикали и сказал следить за правой стороной, где кусочек кухни, входная дверь и куда открываются двери в туалет с ванной между ними. Телефон и павербанк таскал всегда с собой, а еще взял с подставки большой кухонный нож — без него тоже не ходил. Ложное чувство защищенности, но мне, моим расшатанным нервам, было необходимо хоть что-то.

Был понедельник, так что я ушел на пары (нож сунул в сумку, да), но с телефона глаз не спускал, только менял павербанки. За целый день — ничего.

Назавтра инвертировал отслеживаемую область, теперь в область слежения попала вся левая стенка коридора, левая часть входной двери и высовывающийся кусочек шкафа (монументальная лакированная советская конструкция, отжирающая половину всей прихожей).

За день пришло три оповещения о движении, и в последний раз мне показалось, что на картинке что-то изменилось. Понимаете, да?

Придя домой, я решил проверить свою догадку и наклеил на дверцы стоящего в прихожей шкафа две тонюсенькие полоски скотча, после чего натурально забаррикадировался в комнате при помощи кресла, но так и не уснул. Хотел еще перевесить камеру, но у ее адаптера коротенький провод, а в прихожей нет розеток. Оставил как было.

О движении было сообщено трижды, но на камере, как и раньше, не было ничего толком заметно, так как и разрешение никудышное, и шкафа видно только кусочек, и ночной режим портит картинку (а, да, забыл сказать, что около двух ночи залепленный скотчем выключатель в прихожей таки умудрился выключиться, так что камера автоматически перешла в ночной режим — в тот момент я, честно, разрыдался как ребенок).

В общем-то, утром мне и не понадобилось проверять скотч, потому как шкаф был приоткрыт. Раньше всегда прикрывался обратно, иначе бы я заметил.

Впав во что-то вроде истерики, размахивая тесаком, я распахнул дверцы... ну и ничего не увидел, конечно же. Старый шифоньер (или не шифоньер? черт разберет эту мебель), которым я не пользовался, встретил меня пылью, дохлой молью, деревянными плечиками и парой пакетов для шмоток. Ну, теперь я хотя бы знал источник движения. С ракурса стоящей на холодильнике камеры почти не видать, что там с дверцами, но чуткая электроника все же различала движение, когда они открывались-закрывались. Одной загадкой меньше.


∗ ∗ ∗


Я к тому времени, честно говоря, совсем «спал с лица» (не мои слова). Стал как можно чаще ночевать у приятелей, вписывался куда ни попадя, лишь бы не просыпаться среди ночи от скрипа дверок и звука выдоха. Завел даже отношения с одногруппницей, чтобы у нее ночевать, но как-то не срослось. (Нехорошо, конечно, получилось. Н., если прочитаешь — ты извини, я был не в себе.)

Большинство же друзей либо живут с родителями, либо в общаге, куда особо не пролезешь. Мне пришлось вернуться домой. Пришлось.

В квартире шкаф нараспашку; я напился пива, а его не стал даже трогать — шкаф казался мне теперь отвратительной живой падалью. Забаррикадировался. Свет в прихожей тоже не стал включать, потому что понял уже к тому времени, что толку никакого — кому надо, тот выключит.

Так я жил. Разве что стал всегда ходить на первые пары, даже раньше нужного, а на выходных — в библиотеку или гулять. Наедине с этим дерьмом у меня в ушах появлялся какой-то писк, нервы не выдерживали, стали дрожать руки. По пьяни я однажды психанул после очередного скрипа и напал на шкаф с ножом. Попортил хозяйке имущество. Ничего не изменилось. Еще через неделю я вырубил, наконец, камеру, чтобы не подскакивать лишний раз. И так было прекрасно слышно, как дверцы распахиваются.

А прошлой ночью оно почти пролезло в комнату.


∗ ∗ ∗


Так что пока, дорогие мои, не поминайте лихом и все такое. Если бы вы услышали этот очарованный выдох, раздавшийся, когда, сдвинув кресло, приоткрылась на пару сантиметров дверь в комнату, надежд у вас осталось бы не больше, чем у меня.

Сегодня я не выходил из комнаты, потому что слышу это прямо за дверью. Не уходит. Из ВУЗа звонила кураторша — я не взял, был занят обматыванием ручки ножа лейкопластырем, чтобы не скользил. Столовый нож — смешное оружие, но другого у меня нет. Я не смогу провести еще одну ночь, изо всех сил упираясь спиной в кресло, удерживая это по ту сторону порога. Должен сделать хоть что-то.

Уже темнеет. Я подготовился, как мог. Отступить смогу только на балкон, седьмой этаж. В крайнем случае — я уже решил — лучше вниз, чем дать затащить себя в шкаф.

Очень жалко маму. Я мог бы быть лучшим сыном. Многое хочется сказать.

Я слышу это. Прощайте.
♦ одобрила Инна