Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

13 марта 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький Ниссан дернуло и качнуло, но безуспешно — автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой.

Андрей натянул шапку, перчатки и вылез наружу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая, словно стекло, тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Он оглядел машину и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Ниссан утопал в снегу по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста.

Он обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что оставил, когда летел с матами вниз, пока машина не застряла намертво. Андрей сел обратно в салон, потирая мгновенно замерзшие руки, и достал мобильный телефон. Часы показывали половину четвертого. Зимой темнеет рано, выбираться нужно было как можно скорее.

Вежливая девушка из телефонной трубки сообщила, что дорогу замело, и эвакуатор доберется только к утру, а может, и еще позже. Все у них, у людей на том конце провода, проводящих время в тепле и уюте, зависело от обстоятельств.

В этот момент он ощутил какую-то смутную тревогу. Андрей был городским жителем, привыкшим к работающему телефону под рукой, и одна только мысль о том, что закончится бензин, и холод каплей за каплей выдавит из него жизнь, словно пасту из тюбика, заставляла его руки дрожать. Он не слышал штормового предупреждения, снегопад начался, когда он уже отъехал от города на приличное расстояние, и за пару часов превратил дорогу в бесконечное снежное месиво.

Андрей набрал номер спасателей, ему хватило бы и обычного внедорожника, чтобы вытащить свою малышку и продолжить путь.

Еще одна вежливая девушка равнодушно сообщила, что они, конечно, попробуют сделать все возможное, но скорее всего придется ждать до утра.

— Сейчас проехать к вам не-воз-мож-но, — произнесла она по слогам, как будто Андрей был семилетним ребенком. — Я советую вам оглядеться, возле трассы располагается много населенных пунктов, может быть, вы рядом с одним из них.

— Спасибо, — упавшим голосом прошептал он и опустил руку с мобильником на колени.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

I

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привез из командировки отец, чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.

Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было — вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было все обожжено и оплавлено. Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.

Автора я вычислил без труда. Это был Г.Ш. (назовем его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.

Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Дима, носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.

— Вот, — грустно сказал я Гоше утром в школе, — какие-то уроды Буратину моего сломали. Теперь, — добавил я после паузы, — уж не знаю, что с ними будет.

— О да, — отвечал мне Гоша значительно, — теперь ты их отловишь по одному и…

— Да нет, — сказал я. — Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.

Гоша насторожился.

— Это очень плохая примета, — продолжал я, — это убойная просто примета. Хуже любой черной кошки. Буратино — это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?

— Ну, — отвечал Гоша, — я что-то такое слышал…

И я рассказал настоящую историю про Пиноккио.

II

Давным-давно, еще в средние века, жил в одном городе сапожник Карло Пиноккио. У него был единственный сын. Карло очень любил своего сына, потому что был уже старый, а жена от него ушла.

Но потом люди в городе стали умирать от странной болезни. Сначала они слепли, потом покрывались язвами, потом у них отнимались ноги, и они могли только ползать. Никто не проживал дольше трех дней. Людей заболевало все больше и больше. Они умирали так часто, что их не успевали отпевать и делать для них гробы. И умерших стали хоронить в огромных общих могилах. Но когда некому стало копать и общие могилы, их стали жечь. Тела складывали в штабеля, перемежая их с дровами и досками, чтобы лучше горело. Но пламя не занималось, удушливый чад заполнял все вокруг, дым заслонял солнце, и день превратился в ночь.

Днем и ночью над городом стелился серый дым и плыл колокольный звон. В дымной мгле, по узким улицам медленно двигались телеги, груженные мертвецам, а на козлах, с факелами, сидели солдаты в холщовых колпаках с дырками для глаз. Несколько раз Карло видел странных людей, сквозь дым напоминавших птиц. Это были врачи. Они кутались в длинные черные плащи и все были в масках с длинными деревянными носами. Носы были полыми, в них набивали благовония и травы, которые, как тогда считалось, защищали от тлетворного воздуха. Врачи не прикасались к зараженным, а в руках держали длинные тонкие стеки, которыми указывали на язвы больных.

В тот год умерли все, кто жил на улице Карло. Умер и его сын. Но сам Карло не умер. У него был, как бы сейчас сказали, иммунитет к болезни. Он ушел из города и поселился в небольшой деревушке, на отшибе, в маленькой хижине. Но все обходили хижину Карло стороной.

Потому что Карло тронулся умом.

Вместо сына он сделал себе большую, в рост человека, деревянную куклу. Кукла была сработана грубо и неумело (все-таки Карло был сапожником, а не столяром) — она была угловатой, нескладной, с длинным, как у птицы, носом и дырками вместо глаз. Но старый Карло закутывал ее в свой ветхий плащ, укладывал спать и усаживал за стол, и разговаривал с нею, как с человеком.

Местный священник назвал Карло идолопоклонником, и его перестали пускать в церковь.

Люди не говорили с ним, а мальчишки, завидев Карло, свистели и кидались в него камнями. Когда старого Карло разбил паралич, в полуобвалившуюся избушку никто не осмелился зайти. Дети подожгли избушку, и он сгорел там вместе со своей куклой.

А потом все эти дети исчезли — по одному.

Говорили, что за ними приходил ночью деревянный человек.

И с тех пор (выдумывал я на ходу, сам себе удивляясь) у итальянцев есть старинная пословица — «не обижай Пиноккио». Это вроде нашего «не рой другому яму».

Потому что есть поверье, что Пиноккио — деревянный человек — придет за тем, кто обидит его образ и подобие, его куклу.

В первую ночь, когда приходит Пиноккио, обидчик просыпается оттого, что слышит под дверью его шаги. Только мертвые деревянные шаги. А потом деревянной рукою Пиноккио три раза ударяет в дверь. И на третий стук у обидчика отнимаются ноги — его парализует до пояса.

Во вторую ночь Пиноккио входит в дом. Ему не страшны никакие замки, все задвижки и засовы размыкаются перед ним. Он просто открывает дверь и входит. Он высокий и угловатый, и весь закутан в темные одежды. Голову его скрывает капюшон, лица не видно в тени. И когда обидчик видит Пиноккио, его парализует полностью.

А потом Пиноккио приходит в третий раз. Он входит в комнату к обидчику, который прикован к кровати, и наклоняется. Деревянной рукой он откидывает капюшон, и тут обидчик видит его голову — круглую шершавую колоду, и его деревянный нос, длинный, как у птицы. И глаза.

Глаз у Пиноккио, строго говоря, вообще нет.

Есть два отверстия с шероховатыми краями, просверленные в голове насквозь. И когда обидчик смотрит в эти дыры, он не видит за ними ничего — ни рисунка обоев на противоположной стене, ни зрачка, ни просвета — только бесконечную, бездонную черноту.

Парализованный обидчик не может бежать. Он не может кричать — он только хрипит и ворочает во рту чужим, отнявшимся языком.

И тогда Пиноккио длинным ржавым стеком выкалывает обидчику глаза.

III

Вечером того же дня я зашел к Гоше забрать фломастеры, которые дал ему, чтобы он мог раскрасить контурные карты. Было уже поздно, родители Гоши все не приходили. Гоша явно не хотел оставаться один, но бравировал и не показывал виду. Я несколько раз порывался уйти, но он то демонстрировал мне новую рогатку, то книжку «Танки Второй Мировой», то зачем-то расспрашивал про отца…

Тут мы услышали, как внизу хлопнула дверь подъезда (на третьем этаже ее было отлично слышно). Гоша затих.

Кто-то стал подниматься по лестнице. Наконец-то, подумал я, его родители пришли.

Но шаги были какие-то странные. Наверное, то был пьяный или инвалид. Потому что очень уж медленно он поднимался, с каким-то скрипом и шарканьем, будто на костылях.

— К-кто это там? — вдруг спросил Гоша.

Я взглянул на него. Гоша был весь серый. Тут меня осенило.…

— Это стучат его мертвые ноги, — сказал я тихо.

Мы оба замолчали. Но тут шаги стихли.

Было слышно только тиканье часов. Прошло полминуты.

Ничего не было.

— Блин, ты достал уже, — проговорил Гоша, — Дима, ты, блин, ДОСТАЛ уже шутками своими.

Меня давно разбирал смех, но тут я стал смеяться уже в открытую.

Посмеялись мы, в общем. А потом я сказал — все, пора домой. Мать сказала быть дома в десять. Гоша вышел проводить меня в тамбур.

— Кстати, — обернулся я уже в дверях, — мы ведь не слышали, чтобы он заходил в квартиру…

— Ты идти хотел? Так иди, — сказал Гоша.

Он грохнул дверью за моей спиной, а я направился к выходу. Глаза мои не сразу привыкли к темноте — света на лестнице не было, лампочку разбили, и только через окна проникал слабый свет с улицы. Я спустился на два лестничных марша.

И остановился.

Внизу, в оконной нише, ссутулившись, кто-то сидел.

Было темно, и я мог смутно различить, что этот кто-то — длинный, нескладный, и сидит он, отвернув лицо в угол, не шевелясь.

Наверное, это пьяный, подумал я (бомжей тогда не было). Да, это пьяный, его не пускают домой. Или он ошибся. Бывает же по пьяни — зашел в подъезд и ошибся. И заснул.

Или это старик, и он поднимался по лестнице, ну да, он поднимался по лестнице, и устал, и присел отдохнуть, и я лучше поеду на лифте, сейчас поднимусь и поеду на лифте.

Я поднялся обратно на два марша и вызвал лифт.

***

Как закончить эту историю?

Разумеется, на следующий день Гоша пришел в класс. Живой и здоровый.

Но есть еще одна концовка. На днях я встретил на улице бывшего одноклассника. Мы не виделись сто лет и просидели весь вечер в кафешке. Он рассказал, что Гоша умер год назад.

Гоша курил в постели, заснул и задохнулся в дыму.
♦ одобрила Инна
29 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

1.

Умоляю вас, никогда не забывайте закрывать входную дверь в квартиру! Слышите? Никогда! Я знаю, о чём говорю, потому что это именно я тот, кто однажды, отвлёкшись на сигнал телефона, не закрыл входную дверь на замок, а просто захлопнул её. Такое, кажется, простое действие — два раза крутануть барашек влево, а я совершенно выпустил его из внимания. Той же ночью всё и началось.

Я проснулся в полной темноте ночи, смутно осознавая причину пробуждения — вроде бы грохнула входная дверь. Да нет, приснилось, подумал я, не может такого быть, я же всегда запираю дверь на замок. Я уже почти уснул снова, но крохотная назойливая мысль на периферии моего сонного сознания начала пульсировать, разрастаясь, и в итоге выдернула меня из дремотного состояния: «Я забыл крутануть барашек… Я забыл крутануть барашек. Я забыл крутануть барашек!..»

Я тут же встал и пошёл в коридор, к закрытой, в чём я изо всех сил пытался себя убедить, двери, нажал на ручку — и… дверь распахнулась в пустое и тёмное пространство подъезда. Всё-таки забыл. Я живу один, в старом советском доме, в квартире из двух крохотных комнат.

За дверью у меня лестничная площадка, пролёт вниз, пролёт вверх, плетёный коврик перед дверью. За которым я всегда слежу — чтобы лежал ровно и был чистым. И который сейчас валялся примерно в метре от двери, изрядно потоптанный.

Я подвинул босой ногой коврик поближе и подумал уже было о том, что завтра почищу его, как вдруг мой позвоночник холодным шомполом пронзил страх, даже дикий ужас, вызванный случайной мыслью о звуке, из-за которого я проснулся. Грохот входной двери. Кто-то открыл дверь и грохнул ею, закрывая. Может быть, даже кто-то вошёл в квартиру. И стоит где-нибудь у меня за спиной и готовится ударить меня ножом в эту самую спину…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
28 февраля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Лев Рыжков

1.

Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу.

Прошла неделя после того, как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн.

Ты решила переселиться ко мне. А я знал, что добром это не кончится. Нет, конечно, какая-то надежда была. Абсолютно неразумная. Как расчеты болельщика сборной России на то, что Канада вдруг пролетит нашим хоккеистам со счетом 0:8.

Надежда умерла, когда ты спросила:

— А что у тебя в шкафу?

Мое небрежное: «Да так, барахло всякое», — тебя, конечно, не удовлетворило. Ответ был столь же бесполезен, как глоток пива-«нулевки» для алкоголика в пикирующей стадии многодневного запоя.

Потом ты задала второй ненужный вопрос:

— И почему он заперт?

У меня была наготове ложь, которая, в теории, была способна остановить твой интерес.

— Это хозяйский шкаф. Хозяев квартиры. И там их какое-то барахло.

— И ты даже не знаешь, что там?

— Не имею никакого желания знать.

У тебя был опыт работы риэлтором. Ты надула губки и понесла стервозную псевдо-лайфхак-ахинею:

— Вот интересные! Да этот шкаф полквартиры занимает…

Ну, на самом деле, даже не восьмую часть.

— А платишь ты, наверное, в полном объеме? Да? Да?

Тебе совсем не шло быть такой. Житейская коммунальная хватка — это очень несексуально.

Ты не успокоишься — это было понятно сразу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: amlib.ru

Автор: Проxожий

Небо черно, и только на западе, там, где совсем недавно село солнце, отдает в синеву. По горизонту горит тонкая полоска, похожая на растянутый в ухмылке безгубый рот, испачканный красным — такие прорезают выдолбленным тыквам в последний день октября.

Маленький Якоб отворяет скрипучую дверь и выбирается на улицу. Вечер студен, деревья неспокойны, дорога и тротуар усыпаны шепчущей опавшей листвой. Под качающимся жестяным колпаком уличного фонаря зудит пойманное в лампу-пузырек электричество, пятно света ползает по листьям — желтым, как воск, багряным, словно содранная коленка, коричневым, точно пятнышки на старческой коже.

Маленькому Якобу не положено быть на улице, но сегодня — празднество, обычные правила не действуют. Домишко, из которого выбрался Якоб, стоит на окраине. Для того, чтобы принять участие в забаве, нужно поспешать к центру городка. Якоб припускает во всю прыть между домами, чьи окна темны и слепы, белесым силуэтом скользит от фонаря к фонарю. Ветер швыряет в него из-за угла ворох листьев — Якоб покачивается от порыва, но не сбивается с бега.

Когда в домах все чаще начинают встречаться горящие теплой желтизной окошки, Якоб умеряет шаг, приглядывается. Первая дверь всегда заставляет его волноваться — не то из смущения перед визитом, не то по причине того, что праздник настал.

Якоб решает сперва войти в позднюю лавку — туда, по крайней мере, не придется стучать.

Звякает колокольчик. Внутри светло и натоплено. За прилавком стоит дородный усатый хозяин в сахарных колпаке и фартуке. На полках — пироги, крендели, булки. Якобу кажется, будто запах ванили щекочет ему нос.

Булочник клонится вперед, налегает животом на прилавок, густые светлые усы топорщатся, раздвигаемые улыбкой:

— Ну? У нас гости? Да какие страшненькие!

— Угостите, не то быть беде! — выдыхает Якоб. Собственный голос едва не пугает его.

— Хо-хо-хо! — закатывается булочник, откидываясь. Руки, упертые в бока, делают его вовсе схожим с сахарницей. — Пожалуй, я выбираю угощение.

Он поворачивается к полкам, берет пышную сдобу, протягивает ее Якобу. Якоб неловко подставляет мешок. Булочник с сомнением глядит на торбу, выхватывает сбоку бумажный пакет, помещает булку в него и лишь после этого вкладывает в мешок добычу Якоба. Якоб торопливо прижимает кулаки с зажатой в них тканью к груди, но булочник рокочет:

— Погоди!

Еще один пакет наполняется конфетами, стукливо катящимися из полукруглого совка, и попадает к Якобу в мешок.

— Спасибо, — шепчет Якоб.

— Вот теперь — беги, — разрешает булочник.

Колокольчик звякает еще раз.

На улице ветер бросается навстречу — Якоб закрывает от него ладонью булку, обернутую материей — мягкую, теплую, почти живую. Перебежав через дорогу, Якоб наобум устремляется к новой двери и гремит молоточком, болтающимся на петле, по металлической нашлепке.

Дверь распахивается, проем заполнен добродушной толстухой, поправляющей прическу.

Якоб открывает рот, ветер выдувает у него из зубов:

— Угостите... не то быть беде...

— Ах, ты, маленькое чудовище! — умиляется толстуха, прикладывая пухлые пальцы к подбородкам, наползающим друг на дружку, словно стопка блинчиков. — Проходи же!

Она спиной вдвигается в жилье, давая дорогу Якобу. Якоб шагает через порог.

В комнате, куда он попадает, много желтого цвета. Желтеют обои, чашка и блюдце на столе блестят сусальными ободками, и на руках толстухи — украшения из дутого золота.

— Сейчас я соберу тебе гостинцев! — чмокает толстуха. Похоже, она сама лакомка: рядом с чайной парой стоят тарелка с печеньем, варенье в двух фужерных вазочках и полная конфетница.

Героически расставшись со сладким выкупом, толстуха выпускает Якоба на улицу.

Очередная дверь снабжена звонком. Якоб придавливает кнопку. Ему открывает лощеный господин с тонкими усиками, во фраке, в белом жилете, при галстуке. Откуда-то изнутри доносится музыка — играет фортепьяно.

— Угостите, не то быть беде.

— Кто там? — слышится приглушенный расстоянием женский голос.

— Пустяки, дорогая, это просто монстр! — небрежно откликается господин, повернувшись вполоборота в сторону холла. Черные фалды фрака блестят и кажутся жесткими, будто накрахмаленными.

Сунув пальцы в жилетный карман, господин извлекает монетку и подбрасывает ее так, чтобы Якоб смог поймать:

— Купи себе угощение по вкусу, мальчик.

Дверь захлопывается.

Якоб продолжает поход. Ветер подталкивает его: скорее, скорее, времени остается все меньше, празднество имеет свои сроки! Деревья хрустят ревматическими сучьями, листья мечутся в ногах веселой толпой, фонари раскачиваются, качаются и подвязанные кое-где выдолбленные головы-тыквы с горящими красно-рыжими глазами и пастями.

Якоб стучится во все двери подряд. Сухая старуха с ласковыми морщинками у глаз, прервав ненадолго свое вязание, подносит ему яблоко — ее черный кот недоверчиво следит за Якобом. Супружеская пара средних лет задаривает конфетами — жена отчего-то смахивает слезинку, муж дымит трубкой. Одинокая женщина в длинной юбке и высоких ботинках — на унылом носу очки в железной оправе, волосы собраны в кренделек на темени — достает из скрипичного футляра коробочку и наделяет Якоба слипшимися мятными пастилками.

Мешок Якоба полон.

— Всё, — вздыхает ветер. Желтые окна гаснут одно за другим. Якобу пора в обратный путь.

Он спешит назад той же дорогой. Перед лавкой, которую он посетил первой, сахарный булочник вешает ставни. Заметив Якоба, булочник приветливо машет рукой.

Якоб сворачивает в переулок, а булочник возвращается восвояси, запирает дверь на замок и щеколду, задумчиво смотрит на полку, где среди рядов сдобы виднеется единственная щербина — здесь лежала подаренная булка. Булочник дергает стальную заслонку — в открывшемся перед ним в стене печном устье гудит пламя. Вздохнув, булочник принимается бросать сдобу в огонь — языки вьются, облизывают подачки. Папье-маше чернеет, плавится раскрашенный воск, конфеты взрываются бенгальскими роями. Из устья пышет жар, лицо булочника лопается, словно передержанный пирожок, в разрыве зеленеет лоснящаяся кожа. Лапа нашаривает выключатель, свет в лавке гаснет. В отблесках пламени порывисто движущаяся фигура продолжает разбирать декорации — празднество заканчивается.

Спешащий Якоб не видит этого. Не видит он и того, как толстуха в желтой комнате избавляется от парика, подносит пухлые пальцы к макушке и начинает стягивать с себя обличье, будто кожуру с сардельки — показывается голая бледная голова с блеклыми глазками, еще сильнее раздутая; это напоминает освобождение гусеницы, невесть зачем вздумавшей покинуть кокон. На сырой физиономии — три бородавки; та, что на носу, шевелит волосками, отрывается от кожи — паучок с тельцем-гнойничком осторожно перебирается на оттопыренную губу и там замирает. Тухнет лампа.

В доме поблизости лощеный господин ложится на пол, топорща хитиновые фалды, трескуче ползет, огибая мебель. Фортепьяно, сбившись, повторяет в темноте раз за разом обрывок одной и той же музыкальной фразы.

Якоб торопится. Срывает на ходу чью-то тыкву — внутри еще теплится свечной огарок. Уличные фонари блекнут, растворяются во мраке.

Старуха оставляет вязание, втыкает спицу в кота. Скупыми шажками подходит к подвальной дверце, спускается по ступеням, исчезает. Вскоре снизу раздается чей-то короткий истошный вопль, захлебывается, обрывается.

Ее соседи, супружеская чета средних лет, сидят без света, забившись по разным углам дома. Не видя один другого, одновременно встают и начинают пробираться навстречу друг другу — в руке мужа полоска бритвы, у жены в кулаке — кочерга. Погасшая трубка валяется в углу.

Где-то неподалеку женщина с унылым носом ладит из тонкой скрипичной струны петлю.

Желтые окна гаснут, гаснут, гаснут. Когда Якоб добирается до окраины, городок черен, как сама ночь.

Скрипит дверь. Отбросив ненужную уже тыкву, Якоб со свечным огарком в одной руке и мешком в другой поднимается и тихонько входит в комнатушку. Садится, медлит, оттягивая удовольствие, но особо мешкать уже нельзя — Якоб развязывает мешок и начинает рассматривать свои сокровища. Пестрые фантики скребутся друг о дружку, как потревоженные насекомые; шоколад, карамель, леденцы, нуга завораживают, манят, соблазняют. Якоб знает, что может взять всего одну конфету. Долго выбирает, перекладывая, тасуя сласти. Наконец, он останавливается на большом шарике-леденце, в чьей матовой толще виднеются невесть как вплавленные туда звездочки. Якоб вылущивает шарик из прозрачной хрусткой обертки и осторожно отправляет его в рот.

С конфетой за щекой счастливый Якоб выходит из комнаты и спускается по лестнице. Ему пора ложиться. На последней ступеньке свечной огонек гаснет, захлебнувшись в расплавленном воске, но Якобу уже не нужен свет. В углу подвала Якоб забирается в свой пыльный ящик и привычно устраивается в тесноте старых досок. Он закрывает глаза. На губах его, не видимых здесь никому, кроме пауков, которые вскоре заплетут ему лицо рыхлым войлоком, лежит слабая улыбка — Якоб сможет подняться вновь лишь через год, в ноябрьский канун, но сладкая конфета, покоящаяся в маленьком сухом рту, будет напоминать ему все это время о последнем празднике.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Роберт Шекли

На следующей неделе в Бирме разобьется самолет, но здесь, в Нью-Йорке, мне это не навредит. Фиги тоже не причинят мне вреда — ведь дверцы всех шкафов у меня закрыты.

Нет, самая большая проблема — гуньканье. Мне нельзя гунькать. Абсолютно. Можете представить, как мне это мешает.

И в довершение всего я серьезно простудился.

Все началось вечером седьмого ноября. Я шел по Бродвею в кафетерий Бейкера. На моих губах играла легкая улыбка, потому что недавно днем я сдал трудный экзамен по физике. В кармане у меня побрякивали пять монет, три ключа и коробок спичек.

Для завершения картины позвольте добавить, что ветер дул с северо-запада со скоростью пять миль в час, Венера восходила, а Луна явно начинала толстеть и горбатиться. Можете делать из этих фактов собственные выводы.

Я дошел до угла 98-й улицы и начал переходить на другую сторону. Едва я сошел с тротуара, как кто-то заорал:

— Грузовик! Берегись грузовика!

Я прыгнул обратно, ошарашенно озираясь. Рядом никого не было. И тут, целую секунду спустя, из-за угла на двух колесах выскочил грузовик, проехал на красный свет и с ревом умчался вверх по Бродвею. Не будь я предупрежден, он бы меня наверняка сбил.

Все вы слышали подобные истории, не так ли? О странном голосе, предупредившем тетю Минни не входить в лифт, который затем рухнул в подвал. Или, может быть, он отсоветовал дядюшке Джо не плыть на «Титанике». На этом такие истории обычно заканчиваются.

Как мне хочется, чтобы и моя история закончилась так же.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Гэхан Уилсон

У меня было ощущение, что мы омерзительно противоречим тихой безмятежности, окружавшей нас. На чистой синеве неба не было ни единой тучки или птицы, ничто не нарушало тишины широко раскинувшегося пляжа, где мы были одни. Море, сиявшее в лучах восходящего солнца, манило своей чистотой. Хотелось броситься в его волны и умыться, но я боялся его испачкать.

Мы — грязь и больше ничего, подумал я. Мы — стайка уродливых липких жучков, ползущих по чистой и гладкой поверхности мрамора. На месте Бога я бы глянул вниз, увидел, как мы тащим на себе дурацкие корзинки для пикников да яркие нелепые одеяла, наступил бы на нас ногой и раздавил всех в лепешку.

В таком месте надо быть влюбленными или монахами, но мы были всего лишь кучкой скучающих и скучных пьяниц. Когда находишься рядом с Карлом, невозможно не напиться. Добрый, прижимистый старина Карл — великий провокатор. Он использует выпивку, как садист использует кнут. Он пристает к тебе с предложением выпить до тех пор, пока ты не начинаешь рыдать, сходить с ума или же, напившись, падаешь замертво; этот процесс доставляет Карлу величайшее наслаждение.

Мы пили всю ночь, а когда наступило утро, кому-то из нас — кажется, Мэнди — пришла в голову блестящая идея устроить пикник. Естественно, все нашли эту мысль превосходной, все были в прекрасном настроении, быстро упаковали корзинки, не забыв о выпивке, набились в машину и вскоре уже были на пляже — кричали, размахивали руками и искали место, где можно устроить нашу идиотскую пирушку.

Отыскав широкий плоский камень, мы решили, что это будет стол, и выгрузили на него наши запасы — наспех подобранную коллекцию пакетов с едой и бутылок со спиртным.

Наряду с прочими продуктами кто-то сунул в корзину банку колбасного фарша. При виде этой банки на меня внезапно нахлынула волна странной тоски. Я вспомнил войну и себя, молоденького солдатика, марширующего по Италии. Вспомнил, как давно это было, и как мало я сделал из того, о чем мечтал в те годы.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
5 февраля 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Donovani

Было это в 2011 году. Я конник, человек, буквально больной лошадьми, влюбленный в них с детства. В то время моя лошадь, рысачка Зимушка, стояла под Киевом в лесничестве. Нас была целая компания: кони, их владельцы и куча любителей, которые приезжали по выходным, чтобы почистить-поухаживать за лошадками в обмен на обучение верховой езде.

Хотовский лес. Вот город, цивилизация, частный сектор, и вдруг все, как по линейке, обрывается, начинается дубрава. Летом, даже в самую жару, там всегда было прохладно. Само лесничество расположено в низине, возле торфяного озера. Честно говоря, на спутниковой карте выглядит страшновато, как черный провал посреди леса. Когда-то здесь была торфоразработка, со временем ямы заполнились водой.

Для конюшни не совсем удачное место, очень влажно, в кирпичной постройке была постоянная борьба с плесенью и сыростью. Вроде и лужок был недалеко, но тоже никакой, под ногами чавкало, росла мята с осокой, поэтому лошадей пасти гоняли наверх, к садовому хозяйству. Долго мы были в том месте, поэтому объездила я его вдоль и поперек и верхом, и на велике, и на мотоцикле. Лес знатный, с мощными грабами и дубами, местами вперемешку со старыми соснами. Но всегда мне казалось неприятным само лесничество. Вот ездишь по лесу, везде хорошо, славно. А спустишься в низину, и как-то не по себе, хочется домой или хотя бы наверх. Особенно страшно было возвращаться по темноте. Идти немного, полтора километра до остановки, но пока выберешься из ямы, семь потов сойдет. Ладно толпой, все друг перед другом храбрятся, шутят, но одной жутковато. И часто птица кричала какая-то по вечерам, тонко, противно, будто женщина или ребенок то плачет, то кричит.

Ездила я туда пять лет, зимой и летом, бывало, и на ночь оставалась. Конечно, слышала всякое: и шорохи, и крики странные, и тени непонятные видела. Но лес ведь. Птицы всякие, да и любители бухнуть по выходным лазят, от них всяких криков и изречений наслушаешься.

В тот вечер я ехала одна, возвращалась с лошадью с пастбища. Август, часов восемь вечера, уже темнело. Кобыла тихонько топала по лесу, гордо неся свой набитый травяной мешок. А я просто расслабилась, радуясь лесу и спокойствию. Преодолели нелюбимый затяжной спуск, до конюшни оставалось немного.

Вдруг Зима резко присела, вскинула голову, захрапела, чуть развернулась на задних ногах. Я не поняла толком, что ее могло напугать — ничего особенного вокруг. Да и вообще лошадь-танк, очень спокойная, не боится ни машин, ни собак, лес этот знает прекрасно.

И тут я увидела Это. От подножья горки, почти преодолев спуск, бежал к нам человек. Мужская фигура в темной просторной одежде, как будто в спортивном костюме. Человек очень тяжело дышал, со свистом и шипением, с противным нутренным хрипом. А выше плеч ничего не было. Вот есть силуэт человека, четко видно ноги, руки, корпус. А головы не видно. Ну нет ее, и все. Сзади просто фон леса.

Я не успела толком это воспринять и перепугаться, только подумала, что Глеваха (местная психушка) по мне плачет. Лошадь рванула с места галопом. Она никогда так не бегала.

Я потеряла одно стремя, со всей дури вцепилась в гриву, выпучив глаза. Перед конюшней был поворот с большой песчаной площадкой. Там, на повороте, рискнула обернуться, а Он бежал рядом, но на корпус-полтора позади лошади.

Мы влетели в открытые ворота, а мужик как бежал прямо, так и скрылся в лесу. Кобыла как мячик запрыгнула в денник и забилась в угол. А я врубила свет по всей территории, схватила какую-то трубу, заставила себя пойти и закрыть ворота. Потом расседлала Зимку, водила ее в руках возле конюшни, чтоб успокоить дыхание. К воротам подходить боялась, меня трясло. Я твердила скороговорку: «Показалось, показалось, просто мужик вечером тренировался, в сумерках не видно лица...»

Конечно, домой я не пошла в тот вечер. В дом к леснику тоже идти не было смысла, он и так фестивалил каждый вечер, иногда ловил чертей по двору и вряд ли сказал бы что полезное. Постелила себе тюки сена, попоны, так и прождала до утра.

Мысли были мрачные. Думала о том, что лесной спуск очень крутой, по нему и шагом-то ходить трудно, не смог бы нормальный человек по нему быстро бежать совсем как по ровной поверхности. Когда лошадь несется карьером (быстрый галоп), никакой спринтер ее не догонит. Учитывая, что абсолютный рекорд резвости лошади 70 км/час (ладно, моя не даст 70, ну 50-60, тем более на короткой дистанции), а длина шага 6-7 метров, физически не смог бы человек догнать нас возле ворот. А от конца горки до поворота ровно 230 метров. Специально на карте смотрела потом.

В сумерках я четко видела очертания человека. Лицо обязательно было бы заметно, хотя бы в виде светлого пятна. Когда я обернулась, мужик почти сбежал вниз, при этом хрипел. А за пару секунд до этого мы шагали в тишине, только листья тихонько шуршали под копытами. Уж конечно невозможно было бы не услышать, как кто-то бежит по лесу и пыхтит, как драная гармошка.

И куда он дальше побежал — непонятно. Вот прямо в лес, не меняя направления движения, не мешкая. А с той стороны ров идет вдоль леса, небольшой, но все-таки ров. Что у него, глаза на ногах волшебные? Или он умный самый? Впечатление было такое, что кто-то появился ниоткуда, очень быстро пробежался и пропал. Боюсь даже предположить, кто это был.

Конечно, после этого случая я стала очень бояться. Старалась побыстрее закончить работу и уходила до темноты. Подгадывала так, чтоб ходить с кем-нибудь. Немного успокоилась, когда съехала на другую базу.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Pzpl

В минувшие выходные мы с мужем отправилась в гости к родителям, закрывающим дачный сезон, в деревню. Отдохнули отлично, и уже почти перед отъездом встретила я соседку из дома напротив, которая смутила мой разум ужасающей историей. Сразу отмечу, что женщина она взрослая (около 60-65 лет ей), трезвомыслящая и ничуть не впечатлительная. Она и покойников, бывало, в лесу находила (местные пьяницы, увы, могут замёрзнуть насмерть даже теплой весной), и кошмарами после подобного ничуть не мучилась. И вот тут подходит она ко мне и таинственным голосом спрашивает: «Вы же вечером, когда приехали, детский плач слышали?» Я начинаю припоминать, но особо ничего вспомнить не могу — приехали поздно уставшие, спать ужасно хотели, только вещи разгрузили и сразу в кровать, какое там к тишине осенней деревни прислушиваться, не до романтики.

— Нет, — говорю. — Если и слышали — то не запомнили.

Ну, она вздохнула так, как груз с плеч упал, аж глаза как-то веселее стали, и плечи расправились. А я увидела эту перемену в ней и давай приставать — что это так, подходила как собака побитая, а тут такую мелочь спросила и как гора с плеч? Она мялась, мялась и рассказала мне вот что. Далее, в традициях этого сайта, от первого лица.

«Собралась я на неделе на болото за брусникой — всё равно грибов в этом году нет, так хоть ягоды набрать. Встала утром пораньше, да и пошла. А на пути к болоту у нас просека малинная, там много зверья пасётся постоянно, поэтому я ничуть не удивилась, услышав у подхода к ней душераздирающий плач. Стон такой, полный боли и отчаяния, как немного подросший младенец ревёт. Думаю — заяц в капкан попался. Они, бедняги, если их поймать, могут так истошно орать, словно человек кричит — иной раз, кажется, в деревне слышно будет. Ну, я и думаю, попался косой, так хоть пойду, посмотрю где.

Подошла я к просеке, звук рядом совсем, а понять ничего не могу — даже не чуется толком, откуда он исходит, как будто со всех сторон сразу. И тут смотрю — лежит дерево, у него корни выворочены, а под ними, в такой ложбинке с лужей, что-то тёмное шевелится.

Шевелится, шевелится так активно, я ещё подошла, смотрю с интересом, и тут меня осенило — это ж ребёнок! Вот он-то и плачет и тонет в этой воде, как будто личико внизу, только затылок да спинку видно. Весь перепачкался в грязи, чёрный, ничего не разглядеть. И, слава Богу, у меня ума не хватило руки к нему протянуть, хотя я уже подошла и склонилась над ним почти. Потому что, когда я подошла вплотную, до меня дошло — как же он плачет, если у него рот в воде? А тут он взял и развернулся. Лицом ко мне. И в глаза посмотрел — а у него и не глаза, а я не знаю что даже — ненависть сплошная там. Лицо, хотя тьфу, какое лицо, мордочка у него вся перекошена, так и исходит злобой, а рот открывает жалобно и плачет, плачет надрывно, аж сердце сжимается. Я так и застыла, и расстояния у меня от него — чуть. Смотрю и понимаю, что не в грязи он вовсе, а просто сам тёмный, кожа небольшими такими светлыми пятнами, но преимущественно — цвета некроза. Не как у трупа, а как когда у живого человека плоть гниёт.

Мне казалось, мы так вечность с ним друг на друга смотрели, он плакал, а я стояла, открыв рот. На самом деле, конечно, там, может, и двух секунд не прошло. А потом он снова перевернулся на живот, встал на ручки, эдак их согнув в локтях и чуть в стороны расставив, и начал медленно на меня ползти. Что у него там с ногами, я даже не разглядела, да вроде ног не было, а как обрубок какой, или это они так вместе срослись, не углядела. Начал он на меня ползти, голову задрал, морда перекошена, уже до ноги почти моей дополз — я как деру и дала! Сама не знаю, как убежала, себя не помнила, один раз оглянулась — этот «ребёнок» за мной на приличной скорости чешет, через поваленные деревья, как змея проскальзывает! Я давай молиться, за крестик схватилась, плачу, да так я перепугалась, что не помню и как молилась, и, может, даже и молитвы ни одной до конца не дочитала — в общем, прибежала домой и очухалась только вечером. Всю ночь со светом сидела, заснуть пыталась, всё лицо его перед глазами стояло, исполненное злобой. Страшно было — жуть. Утром в церковь пошла, помолилась, свечек домой купила, всё со свечкой обошла, успокоилась, в ночь на пятницу уже нормально заснула, и даже никаких кошмаров не снилось.

А вот в ночь на субботу сижу уже поздно вечером, смотрю телевизор — и тут звук какой-то посторонний. Выключила передачу, прислушалась и чуть не умерла от ужаса. Плачет. Ребёнок плачет. Под окном у меня в палисаднике. Младенчик маму жалобно зовёт, только знаю я уже этот плач, этот почти человеческий голос. Обмерла вся, думаю — если это существо посреди белого дня на меня набросилось, то теперь-то уж ночью! Всё, можно смело к смерти готовиться, в дом ему попасть не проблема. Я уже начала с жизнью прощаться, слышу уже, как он по стене скребёт, к окну поднимается — и тут мотор, фары, тварь эта аж со стуком от стены отлепилась — а это вы приехали! Младенец этот чёрный хныкнул пару раз под окном, да и успокоился. Потому я и перепугалась и пошла вас спрашивать, не слышали ли вы — вдруг он к вам теперь привяжется. Ну, не слышали, и слава Богу».
♦ одобрила Инна
4 февраля 2016 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: Vsalik

— Привет, Ксю!

На экране появилось изображение комнаты моей подруги Даши. Сама она сидела на стуле у компьютерного стола и занималась маникюром.

— Привет. Ну как тебе первый день каникул? Определилась, где Новый год будешь встречать?

— Да ну, — фыркнула та. — Денис не зовет, а к Стасу сама не хочу идти. К вам, наверное, завалюсь — вот и всё. Или у тебя другие планы?

— Эх, да какие у меня планы, — только вздохнула я. — Дома с матерью.

В отличие от Даши, настоящей красавицы, блондинки с томными карими глазами, я всегда была серой мышью: жиденькие каштановые волосы, острый нос, да еще и веснушки на щеках. Поэтому вовсе не странно, что очередной Новый год я провожу с мамой — удивительно, что у подруги на праздник нет подходящего кавалера.

— Мы даже елку не ставили, — тем временем продолжала Даша, — а папаня вообще работает тридцать первого до позднего вечера. Побуду с ним до курантов, а потом к тебе — всё равно ляжет спать. Устает он очень.

Дашина мама умерла много лет назад, рожая второго ребенка, который, впрочем, также долго не прожил, и они обитали вдвоем с отцом в стандартной «трешке». Я тоже выросла в неполной семье — только нас покинул папа. Нет, не погиб, просто ушел к другой женщине, когда я еще агукала и в пеленки писала. Эти утраты, казалось, роднили нас с Дашей еще со школы, где мы и сдружились. А потом оказалось, что и жили мы в соседних домах.

— Приходи, конечно, — улыбнулась я. — У меня, правда, тут скука смертная.

— Ничего страшного, Ксю, — будем пить шампанское и смотреть какие-нибудь мультики. Или дебильные огоньки по телику, если захочешь.

— Не захочу! Если только мама моя…

— Да уж, она вечно любит слушать всякое старье. Хотя, кто знает, какие мы будем к старости?

— Хватит тебе, — притворно возмутилась я, — ей еще до пенсии пахать и пахать!

— Ага, примерно как тебе до потери девственности! — засмеялась она.

Я тоже улыбнулась, сделав вид, что оценила шутку. В конце концов, Дашка — моя единственная близкая подруга, и ей дозволено больше, чем всем остальным.

— Подожди-ка, — вдруг прислушалась собеседница, — похоже, папаня пришел. Я сейчас — ужин надо разогреть ему.

Я действительно услышала хлопок двери и тихий звук шагов по коридору. Даша оторвалась от маникюра и, встав со стула, пропала из поля видимости, однако уже через пару минут вернулась.

— Быстро ты, — удивилась я, уже полезшая открывать новую серию любимого аниме.

— Да сразу спать лег, — объяснила Даша, снова принявшись наводить красоту, — устал, наверное, очень. У него бывает. Зашла в спальню — уже лежит на кровати под одеялом, пробубнил что-то непонятное и отрубился.

— Хорошо тебе, — вздохнула я, — как будто одна живешь.

— С мамой-то всё равно лучше было, — пожала плечами та.

— Это понятно…

На некоторое время мы погрузились в молчание, размышляя каждая о своем: я думала, как же это великолепно — жить одной, когда тебя никто не достает, и ты делаешь, что хочешь, а Даша, скорее всего, вспоминала мать. Внезапно наши мысли были прерваны звонком мобильника подруги. Та, сделав недовольное лицо, отложила пилочку и взяла сотовый в руки:

— Алло! Папа… — последовала пауза, в течение которой лицо подруги вытянулось от изумления. — Но как…

Видимо, разговор прервался, и она еще пару секунд с открытым ртом смотрела на телефон, после чего, понизив голос, обратилась ко мне:

— Ксюха… Это отец с проходной звонил — он задержался и только что выехал!

— Отец? Но разве он не в своей комнате?

— Я ничего не понимаю! — Даша перешла на шепот. — В его спальне кто-то лежит на кровати — я точно это видела!

— Почему ты отцу ничего не сказала? — я тоже стала разговаривать тихо.

— Сначала растерялась, а потом он трубку повесил! Ксю, что мне делать?

Было видно, что на Дашу накатывает паника — ее лицо побледнело, а руки затряслись.

— Позвони отцу на сотовый! — предложила я.

— Точно! Я как-то об этом не подумала, — с некоторым облегчением произнесла Даша и набрала номер. — Блин! Недоступен! Или телефон разрядился, или в метро уже.

— У кого-то еще есть ключи от квартиры?

— У бабушки только, но она в деревне живет. Господи! Сейчас, погоди!

Подруга снова сорвалась с места, и я услышала звуки передвигаемой мебели.

— На защелку дверь закрыла и тумбочку к ней подвинула, — объяснила Даша. — Лучше, чем ничего, — она внезапно замолкла и через пару секунд зашептала. — Ксюша! По-моему, он встал с кровати! Боже! Боже мой! Он снова ходит по коридору! Послушай!

В наступившей тишине я явственно различила тихие звуки шагов, раздававшихся по квартире.

— Может, это чья-то злая шутка? — предположила я. — Стас, например, мог сделать дубликат ключей, пока у тебя был.

Стас формально являлся парнем Даши, но все понимали, что он постепенно переходит в разряд «бывших». Возлюбленный до недавнего времени часто ночевал у нее и даже, бывало, жил по два-три дня.

— Точно! — подруга ухватилась за спасительную мысль. — Как же я об этом не подумала! Ну, сейчас он получит! Стас! — закричала она. — Хватит меня пугать, идиот! Совсем свихнулся что ли?

Но вместо ожидаемого смеха из-за двери раздались низкие утробные звуки.

— Ооооооооуууууууу! — как будто выла собака, но голос был гораздо грубее и ниже, чем даже у самого крупного пса.

Почему-то во мне сразу возникла уверенность, что существо могло быть кем угодно, но не человеком.

— Нет, это точно не Стас! — истерически вскрикнула Даша и схватила телефон. — Я звоню в полицию!

Подруга начала набирать номер и поднесла телефон к уху, как вдруг я явственно услышала сильный удар в дверь. Даша, подпрыгнув от страха, выронила телефон, и тот кубарем покатился под кровать.

— Блин! — завизжала она. — Кто бы ты ни был — уходи отсюда! Ксюша! Мне страшно!

— Быстрей ищи сотовый! — закричала я. — Даша, быстрее!

В коридоре опять раздались глухие звуки. Представьте, что вы услышали нечто среднее между громким гудением высоковольтной линии в безветренный день и воем волка или крупной собаки — и тогда, может быть, поймете, на что это было похоже. Снова раздался удар в дверь. Даша дрожащими руками шарила под кроватью.

— Ооооооооуууууууу! — вновь повторило существо.

— Дашка, я сейчас прибегу к тебе! — закричала я, уже готовая броситься к двери.

— Ксюха, нет! Не уходи! Я с ума сойду, если ты меня бросишь! Я нашла телефон! — она действительно вытащила мобильник из-под кровати. — Сейчас… Тут аккумулятор выпал…

Даша принялась лихорадочно собирать сотовый, после чего включила его. Снова удар — и дверь уже начала поддаваться. Подруга вдруг кинулась к окну и, открыв его, завопила, высунувшись на улицу:

— Помогите! Помогите кто-нибудь! Вызовите полицию!

А существо, тем временем, рвалось к ней в комнату и, судя по треску дерева, небезуспешно. Я вдруг поняла, что оно сломает дверь раньше, чем кто-либо доедет до дома подруги.

— Я попробую пододвинуть шкаф к проему! — крикнула Даша и скрылась из вида. — Может быть, это его задержит. Ксю… Аа!

Раздался грохот, подруга коротко взвизгнула, после чего я услышала звук упавшего предмета, и в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим утробным ворчанием того, кто уже находился в ней. Я попыталась себя убедить, что всё могло закончиться хорошо, что это всего лишь шутка Стаса, но в глубине души понимала — ничего подобного не произошло.

— Даша! — позвала я тонким срывающимся голосом. — Ты здесь?

Ответом мне был резкий отрывистый рык, и чья-то тень мелькнула в поле зрения на секунду, после чего скрылась. Нервы не выдержали, и я закричала, вскочив с места, и понеслась в прихожую, быстро накинула куртку и обулась.

— Ксюша, ты чего? — удивленно спросила мама, выходя из кухни, где она мыла посуду. — Куда собралась?

— Даша! — только и смогла сказать я. — С Дашей что-то случилось!

Мать, заметив мое состояние, уже открыла рот, чтобы продолжить беседу, но я не могла ждать — рывком открыв дверь, я выбежала на площадку и стрелой полетела вниз по лестнице. Дорога до Дашиного дома обычно занимала минут пять, но сейчас, кажется, я добралась в три раза быстрее. К счастью, из подъезда как раз кто-то выходил, и я, проскользнув через домофон, уже стояла у квартиры подруги.

— Даша! — я тихо постучала в дверь — Даша!

В квартире раздались шаги, которые я сразу узнала — существо ступало тихо, но твердо, словно не особенно заботилось о скрытности. Нечто дошло до выхода и остановилось.

— Ооооооооуууууууу! — снова раздался этот странный и одновременно страшный звук.

От испуга я сделала шаг назад и вдруг услышала тихое поскребывание и щелчок замка. Кто-то открыл дверь Дашиной квартиры, и та отворилась на пару сантиметров. Я явственно увидела темный силуэт, стоящий за ней, и паника холодной волной охватила меня с ног до головы: я завизжала так, что крик, наверное, услышал весь район, и кинулась вниз. Только снаружи, отдышавшись, я вызвала полицию…

Дашу хоронили в закрытом гробу — что точно с ней случилось, мне не сказали, да и вряд ли я хотела это знать. Отец подруги через три месяца повесился в своей же квартире.

Но для меня самым страшным было вовсе не это: в тот день, вернувшись домой после допроса полицейских, вся в слезах, продрогшая, я обнаружила, что наш с подругой чат еще открыт, и мне поступило сообщение. «Я приду за тобой», — гласило оно. Сомнений в том, что его отправило то самое существо, убившее Дашу, не было.

С тех пор моя жизнь — это постоянный страх. Я убедила маму сменить квартиру — мы переехали на другой конец города. Никогда не пользуюсь программами с видеосвязью. Сплю только при свете, а на двери моей комнаты красуются три замка. Заставляю мать, когда та открывает дверь, с порога кричать, что это именно она. Кажется, окружающие считают меня чокнутой, но мне плевать.

Потому что оно придет за мной.

Рано или поздно.
♦ одобрила Инна