Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

22 августа 2015 г.
Автор: Антон Темхагин

Дождь активно барабанил по оконному стеклу, струйки воды с бульканьем стекали в большую зеленую бочку, в которой, по всей видимости, когда-то хранили краску. От разрядов молнии неприятно подмигивала единственная в домике лампочка, свисавшая с потолка на длинном шнуре. Пахло свежестью.

Марат Петрович аккуратно разливал горячий чай в старенькие чашки с отколотыми краями, пока его гость зябко ежился в сторонке, кутаясь в теплую куртку. Из щели под дверью тянуло холодом, но хозяин жилища этого почти не замечал — привык уже к таким условиям.

А вот гость постепенно начинал жалеть, что поддался на уговоры и покинул теплую городскую квартиру. Впрочем, с утра погода была летняя, веселая, и таких катаклизмов совершенно не ожидалось.

Марат Петрович уселся напротив и громко шмыгнул носом. Его кустистые усы при этом криво дернулись.

— Не рад уже поди? — ухмыльнулся дедок, пододвигая одну из чашек поближе к гостю. — На вот, согрейся. Я бы тебе, Санек, чего покрепче предложил, да все вышло. Напомни мне завтра до магазина пробежаться, а?

— Я все равно не пью, вы же знаете, — отозвался Саша. Он жадно отхлебнул из своей кружки, но тут же выплюнул все обратно, обжегшись горячим.

— Ну что ты на самом деле! — дед лениво потянулся за тряпкой, которой протирал свой обеденный стол. — Видел же, что только вскипел. Вечно вы, молодежь, куда-то торопитесь, спешите. А зачем?

Марат Петрович протер скатерть, синюю в белую полоску, заодно стряхнув хлебные крошки на дощатый пол. Гость все еще откашливался, а за окном продолжал хлестать ливень. На несколько секунд выключился свет, оставив людей практически в полной темноте. От рокота грома закладывало уши.

— Какие уж грибы в такое время, — подал голос Саша, с опаской потягивая уже немного остывший чай с мятой и смородиновым листом. — Завтра, наверное, в лес без вездехода не влезть будет. Все развезет.

— Больно поздно вы собрались, Санек. Я вас когда звал? Вот тогда как раз сезон был. Но ты не дрейфь, мы с тобой и завтра с пустом не уйдем.

— Звали-то звали, но грибов Маринке захотелось именно сейчас, — проворчал Саша. Он перестал дрожать и наконец-то расправил плечи — горячий чай сделал свое дело, да и воздух в домике успел прогреться благодаря большой тарелке старого советского обогревателя, который стоял на табуретке у стола. — Следующим летом, может, раньше соберемся. Но вы же ее знаете...

Хозяин дома при этих словах поморщился, махнул рукой.

— Через год если и соберетесь, то уже не ко мне поедете. Переселяюсь я отсюда.

— Это куда же? — искренне удивился Саша.

— Да... Не знаю пока. Может, к родне в Прокопьевск уеду, сестра давно зовет, да я все ерепенился. Может, еще куда. Но летом меня здесь точно не будет.

— Да вы же тут столько лет... Неужели все бросите? И огород свой, и дом?

— А вот так вот и брошу. Тридцать лет тут живу, и брошу. Это разве дом? Разваливается все давно уже, а руки до ремонта не доходят. А огород что? Так, грядки. Проживу и без этого.

Собеседники замолчали, и в доме вновь стали слышны только звуки дождя, да бурление воды в бочке, которая уже заполнилась до самых краев. Марат Петрович выглядел очень хмурым, так что Саша не решался первым нарушить молчание, боясь растревожить чувства старика. Отрешенно смотрел на пустой баллон огнетушителя, невесть откуда здесь взявшийся, который валялся в углу у двери. Произошло что-то нехорошее, Саша это понимал. Но захочет ли добрый старик делиться с ним своими проблемами?

Захотел.

— Я тебе, Санек, так скажу. Как я уеду, вы сюда с Маринкой тоже дорогу забудьте. Будут грибы нужны или ягоды какие — есть для того и другие места. Хочешь знать, почему? Я сам точно не понимаю. Расскажу я тебе одну вещь, а там сам решишь, слушать мои советы или нет. Скажешь, что умом от старости тронулся — не обижусь. Потому как сам хочу в это верить.

Случилось это около пяти лет назад. Точную дату не помню, но события, что произошли тем вполне обычным летним днем, врезались мне в память прочно и основательно. И хотел бы я забыть об этом, да уже не могу. Не получается. В тот день я рано закончил всю работу у себя на огороде, которую запланировал накануне. Делать было особенно нечего, а потому, взяв в руки старую плетенную корзинку и самодельный нож, доставшийся мне еще от отца, решил прогуляться пару часиков по лесу. Грибов не найду, думал, так хоть ягоды соберу — все дело. Нацепил на руку часы, которые снимал на время работы в саду, и выдвинулся в лесок.

Погода стояла жаркая и душная, как и всю последнюю неделю.

Лес встретил меня приятной прохладой и свежестью. Тогда еще в голове шальная мысль пронеслась, мол, задержаться в чаще подольше. Торопиться все равно было некуда, а духота мне уже к тому времени порядком надоела. Сейчас, конечно, думаю, что лучше бы я совсем в тот день в лес не ходил, но что уж теперь!

На мое удивление, грибы встречались обильно, так что корзинка заполнялась быстро. Я совершенно не задумывался над тем, куда именно иду и далеко ли я нахожусь от деревни, от людей. Это совсем не волновало меня, поскольку в местном лесу я знал каждую тропинку, каждое деревце и каждую веточку. Да и лес был не настолько велик — нужно еще постараться, чтобы в нем заблудиться. Я был уверен в себе и сейчас понимаю, как же был глуп. Времена меняются, и природа меняется тоже. Ничего в нашем мире не остается одинаковым.

Не знаю, насколько далеко я тогда зашел. Корзинку заполнил всего-то за час, поэтому просто прогуливался, наслаждаясь процессом. Но уже тогда, как я думаю, лес начал меняться.

Сначала у меня появилось странное, но надоедливое чувство. Ощущение, что... Нечто пошло не так. Вроде бы вокруг тот же лес, что и минутами назад, но какая-то деталь неправильная, не такая. И холодно стало. Так зябко, что захотелось обхватить плечи руками и съежиться. Будто морозом откуда-то повеяло.

Мне бы уже тогда следовало бежать домой без оглядки. Но легко говорить, когда все уже случилось, а в тот момент у меня и в мыслях ничего такого не было. Холодно стало, ну и что?

Но вскоре я все-таки решил потихоньку выдвигаться поближе к деревне. Интуитивно понимая, в какой стороне она находится, развернулся и побрел неспешным шагом. Шел и ловил себя на мысли, что лес вокруг себя я больше не узнаю. Странно, наверное, такое говорить, но ты, Саш, пойми — с этим местом у меня связь особая. Была когда-то.

Минут через двадцать я прибавил шагу. По моим расчетам, я уже должен был подбираться к дому вплотную, но никаких доказательств своим выводам не видел. Деревья по-прежнему стояли передо мной плотной стеной, впереди я не замечал просветов. Но что самое важное — ничего не слышал.

Лес у нас небольшой, ты это, Саша, и сам знаешь. А жизнь летом в деревне кипит, и как бы ты далеко от домов не ушел, все равно будешь слышать звуки ударов топора, стук молотка и все такое прочее. Тем более, если ты уверен, что последние двадцать минут шел четко в в правильном направлении.

И вот тогда мне стало страшно. Я все еще не верил, что заблудился, но что-то настойчиво терзало мне душу. Еще около получаса я быстрым шагом, почти бегом, двигался в одну сторону, но так никуда и не вышел. Идти другим курсом смысла не было — я прекрасно знал размеры местного леса и понимал, что рано или поздно выйду из него. Пусть не в деревню, но в ближайшие поля или ближе к шоссе. Все равно куда, главное — выйти.

Шел я тогда ровно два часа. В последние тридцать минут сорвался на бег, да только выдохся окончательно. Очевидно, что за это время я уже сто раз должен был выйти куда-нибудь. В голове у меня крутились всего два вероятных объяснения происходящего. Либо я сходил с ума, либо каким-то образом шел не по прямой, а петлял или постоянно забирал в сторону. Оба варианта казались мне маловероятными, а потому я начал паниковать. Отдохнув, бросился бежать дальше. Корзинку оставил валяться на земле — она мешала мне при беге, взял с собой только ножик. Если бы тогда кто-то повстречался мне в лесу, то он, наверное, поседел бы от страха, увидев ломящегося сквозь кусты растрепанного мужика с бешеными глазами и с крепко зажатым в потной ладони ножом. Тебе сейчас смешно, а вот мне было в то время не до веселья.

Начинало смеркаться. Сил у меня практически не осталось, а счет минутам я давно потерял.

Мешком рухнул на траву, уставившись помутневшим взглядом на темнеющее небо, которое было по-прежнему безоблачным. Дыхание вырывалось из груди с хрипами и свистом.

Нашарил в кармане часы и постарался разобрать время. Девять вечера. Я провел в лесу уже добрых шесть часов. Хотелось остаться вот так лежать, потому что смысла идти куда-то просто не было. Тогда я вспомнил все молитвы, которые знал. Помогло ли? Не думаю. Так или иначе, через какое-то время я опять двинулся в путь. Мне было плевать на причины всего этого, я страстно хотел выйти из чертовой чащи.

Не помню, когда точно это случилось — на часы я больше не смотрел. Я просто услышал звук. Первый звук за много часов, изданный не мной самим. Это был звон или скорее лязг металла, во всяком случае, мне именно так тогда показалось. Звук раздавался откуда-то сзади меня. Совсем близко. Думаешь, я обрадовался? Нет, я со всех ног ринулся бежать.

Этот звон вселял в меня невообразимый ужас, какого я никогда доселе не испытывал. Я бежал, хрипя от натуги на ходу, а сзади что-то лязгало и противно скрипело. Самое страшное было в том, что несмотря на все мои усилия звук неуклонно приближался. Что тогда подвернулось мне под ноги — корень ли, камень ли, но факт остается фактом. Я упал, больно уткнувшись носом во влажную землю. Понял, что встать уже не смогу. Прилагая последние усилия, заполз под какой-то куст, свернулся клубочком, крепко зажмурил глаза и затих.

Звон и скрип раздавался уже совсем близко. К нему прибавились странные завывания. Какие угодно, но точно не человеческие. «УУААОО». Голос, если это можно так назвать, почудился мне металлическим и неживым. Начинаясь мощным басом, в конце он срывался на высокие ноты. «УУААОО». Уже ближе. Я слышал хруст ломающихся веток. Лязг стал настолько громким, что мне пришлось зажать уши ладонями. «УУААОО». Сучья ломались где-то рядом со мной, а страшные звуки проникали прямо в душу. Меня колотила дрожь, пот катился градом по лбу. Сверху на мой куст упала ветка, а следующее «УААОО» оглушило напрочь. Что-то большое с шумом проламывалось сквозь лес в шагах от меня. Оставалось только молча молиться всем известным богам, лишь бы это чудовище прошло мимо.

Возможно, мои молитвы были услышаны. Вскоре я заметил, что звуки стали постепенно отдаляться и затихать. Даже когда они совсем исчезли, я не осмелился встать. Пролежал еще довольно долго, унимая бешено колотящееся сердце.

Когда наконец-то поднялся на ноги, огляделся вокруг. Кора на ближайших деревьях была содрана и висела клочьями. Многие ветки сломаны и валялись на земле в куче опавшей листвы. Еще я отметил, что цвет почвы выглядит странно. Он был слишком светлым, возможно, желтоватым, но при этом я был уверен, что это не песок.

Оставаться на месте было слишком жутко. Страшнее, чем идти в неизвестность. Потому я опять зашагал вперед, борясь с дрожью в ногах. И вышел на дорогу.

К сожалению, это было не шоссе, а обычная лесная дорога. Сильно заросшая — скорее всего, ей давно не пользовались. Но все равно это было лучше, чем плестись по лесу. Куда-то же она должна была выходить? Должна. И желательно — к людям.

Первые следы обитания человека я обнаружил через час. Это были останки автомобиля, покоившиеся с правой стороны дороги. Металл сильно проржавел, краска облезла, остатки стекла лежали в салоне. Я не понимал, кто мог бросить машину в лесу, но задумываться об этом не стал. До поры до времени.

Машин я нашел еще около пяти штук. Все они были старыми и выглядели ужасно. На сиденьях некоторых я обнаружил разные вещи — книги, сумки, пустую аптечку. Решил ничего не трогать.

В моей голове мыслей не было уже никаких. Пусто. Только один природный инстинкт занимал мое сознание — остаться в живых, что бы ни случилось.

По дороге мне еще часто попадались различные предметы. Я уже не обращал на них внимания, просто двигался вперед, в надежде найти людей. Когда ты не один — уже намного проще.

И я их нашел. Поначалу мне попался покосившийся дорожный указатель, установленный на месте, где дорога раздваивалась. «пос. Громовка», — гласила надпись, а нарисованная под ней стрелка указывала вправо. О поселке с таким названием я никогда не слышал. Вняв совету указателя, я направил стопы к правому ответвлению дороги.

Миновал еще примерно час, прежде чем лес наконец-то расступился, и я, не веря своим глазам, увидел перед собой самые настоящие жилые дома. Кинулся бежать к ближайшему, но остановился на половине пути.

Ни в одном доме не горел свет. В темноте мне сложно было оценить размеры поселения, я только видел несколько домов неподалеку. Но света в них не было.

Плача на ходу и размазывая слезы рукавом по щекам, я поплелся к ближайшему домику. Заглянул в окна, но ничего в их не увидел. Принялся настойчиво стучать кулаком в дверь. Бил, бил, да никто мне так и не открыл. Я прижался ухом к дверной щели и прислушался. Внутри точно кто-то шебуршался.

Поспешил к другому домику. И там на мой стук никто не отреагировал. Оббегав пять-шесть строений, я принялся кричать.

— Люди! Помогите! Откройте! — орал я. Мой голос эхом отражался от стен.

Плюнув на все, я отыскал в траве какой-то продолговатый крупный предмет, металлический на ощупь, и решил выбить стекло в одном из домов. Как раз тогда я опять услышал страшный, пробирающий до костей голос — «УААОО». Звук раздался справа от меня. Затем к нему присоединился лязг, доносящийся слева. Потом еще один, и еще. Жуткий неживой крик окружал меня.

Не чувствуя ног, я подлетел к дому и замахнулся своим орудием. В эту секунду дверь резко отворилась, из темного проема вылезла мощная рука, ухватила меня за рубаху на груди и рывком затащила внутрь.

Я упал на дощатый пол. Мое оружие выпало у из рук и покатилось куда-то в сторону. Вокруг только кромешная тьма. Ко мне кто-то подошел, наклонился и прошептал прямо в ухо.

— Сиди тихо и молчи.

Голос был вполне обычным, человеческим, и это немного взбодрило меня. Правда, ненадолго.

Страшные звуки приближались. Я замер, не в силах отвести взгляд от окна, за которым, впрочем, мало что было видно. Гул становился все громче.

Где-то недалеко громыхнуло и я услышал звон разбившегося стекла. А потом на улице кто-то начал кричать. Этот истошный рев я не забуду никогда. Позже к нему присоединились и другие ужасные крики, но этот, самый первый, запомнился мне отчетливее других.

— Мамочка, нашли! — зашептал женский голос рядом со мной.

К металлическому лязгу и человеческим крикам за окном прибавились глухие мощные удары, а затем я услышал визг электрической пилы. Трещало дерево, звенели стекла, орали люди. Не понимая, чего делаю, я осторожно подполз к окну и выглянул наружу. Несколько больших, высоких существ ломали соседний дом, вырывая доски голыми руками. Если, конечно, это были руки. Одно из чудищ откинуло в сторону дверь и играючи вытащило из дома двух человек. Люди сопротивлялись, яростно дергаясь, но силы были не равны. Вновь послышался визг пилы, за ним последовали неприятные хлюпающие и булькающие звуки, и крики затихли. Кто-то дернул меня за рубаху назад, отчего я больно приложился затылком об пол.

— Что творишь, найдут же! — зашептали в темноте.

Но было, видимо, поздно. Удар пришелся уже по стене нашего дома. Рядом тихо застонали.

Правой рукой я нащупал тот предмет, что подобрал снаружи несколько минут назад, и прижал его к себе.

Разбилось стекло в том окне, в которое я глядел несколько секунд назад. В проеме показалась толстая сверкающая конечность, хватая воздух обрубками, смутно похожими на пальцы. Завизжала электропила.

Я отполз к дальней стене как раз в тот момент, когда входная дверь слетела с петель. Кто-то из хозяев дома закричал. Неведомая тварь продолжала ломать стены дома, расширяя для себя проход. Когда дело было сделано, она с лязгом шагнула внутрь и тут же поймала кого-то. В свете из разбитого окна я увидел девочку лет десяти, одетую в какие-то лохмотья. Существо развернулось и потащило ее наружу. Девчонка не переставая кричала. Высокий бородатый мужик кинулся к ней, схватил ее за руки и потянул на себя, что-то бормоча себе под нос и заливаясь слезами. Тварь свободной рукой оторвала его от девочки и вышвырнула на улицу через окно.

Ничего не думая, я рванул к дверному проему. Прошмыгнул мимо чудища и выскочил наружу.

Небо больше не было темным. Высоко в воздухе, на огромном расстоянии от земли, ярко горели красные столбы света. Их было много, все они были с четкими краями и стояли ровно в ряд, освещая пространство алым заревом. Одни столбы гасли, другие тут же зажигались. Это зрелище внушало воистину поражающий воображение ужас, но взгляд оторвать от него было сложно. Адские фигуры притягивали к себе, манили со страшной силой.

Кажется, еще я слышал звуки сирены.

Я побежал. Не разбирая дороги, не смотря по сторонам. Впереди маячила темная стена леса. Позади слышались крики, звон металла, визг пилы, удары и сирена. Все это слилось в жуткую звуковую кашу.

Сколько по времени я бежал? Понятия не имею. Думаю, что очень долго. Настолько долго, что исчерпал лимит своих возможностей и потерял сознание.

Очнулся я уже при свете дня, крепко прижимая к себе старый потрепанный баллон огнетушителя, который, видимо, и подобрал ночью в том проклятом поселке. Даже не знаю, как не выронил его. Уже ни на что не надеясь, испытывая страшную жажду и усталость, я побрел через лес и минуты спустя вышел к своей деревне. Что было в следующие дни, и как я приходил в себя — описывать уже не буду. Главное — не в этом.

Марат Петрович умолк, налил себе еще чаю и молча осушил кружку. Саше вопросов задавать не хотелось.

Дождь постепенно сходил на нет. Редкие капли стучали по подоконникам. На улице заметно посветлело.

Саша не знал, что думать об услышанном. Он уважал тихого и доброго Марата Петровича, только вот поверить в его историю было решительно невозможно. Сидит столько лет в одиночестве, подумал парень, вот и видится ему всякое. Дед отставил чашку в сторону и смотрел в окно. Казалось, он заснул с открытыми глазами.

— Так что же вы уезжать-то собрались, Марат Петрович? — нарочито погромче спросил Саша.

Старик дернулся и дико посмотрел на собеседника. Помотал головой и поморщился.

— Главное, говорю, не в этом, Саша, — ответил он как ни в чем не бывало, будто и не делал никаких пауз. — Я вроде уже и успокоился после всего этого, в лес стал опять ходить регулярно. Грибы собирал. Да несколько дней назад вышел из чащи не к деревне, а к полю, где раньше картошку сажали, да давно уж забросили это дело. Гляжу — люди в униформе яркой возятся, копают что-то. Технику нагнали. Ну работают и работают — мне-то что. Но закралось вот нехорошее чувство какое-то. Подошел к одному и спрашиваю, мол, что возитесь-то? А он мне и говорит: «Да вот, строим. Из столицы люди землю купили, поселок тут новый будет, неужели не слышал? Громовка называется».

Марат Петрович встал из-за стола, надел на ноги кирзовые сапоги, стоявшие у порога, открыл дверь и шумно втянул ноздрями свежий, пропитанный влагой воздух.

— Так вот я и говорю, куда вы, молодежь, все время торопитесь? Откуда же вам ведомо, что у вас впереди? Наслаждайтесь тем, что имеете сейчас. Времена меняются, и ничто в нашем мире не остается одинаковым. Я не знаю, что я тогда видел. Не знаю, что там случилось. Но знаю точно одно — когда это «что-то» случится, меня и близко к тому проклятому месту не будет.
♦ одобрила Happy Madness
Автор: Hagalaz

Теплый ветер шевелил волосы, в нос ударяли запахи горячего летнего луга, и небо без единого облака нависало над ним, словно огромная синяя линза. Илья повернул голову, разглядывая бесконечное цветастое поле. Снаружи было тепло, а внутри — холодно и сыро. Он хотел сделать шаг, но глухой удар откуда-то снизу сбил его с ног...

Парень проснулся с громким вздохом, будто невидимая сила огромной массой обрушилась ему на грудь и придавила к кровати. В каюте было темно, слышался металлический скрип перекрытий.

— Лена? — шепотом произнес он, но жена не отвечала.

Илья выудил из кармана шорт мобильный телефон и включил фонарь. Дрожащий луч света выхватил из мрака обшарпанную тумбу, стоящую около окна, и вторую односпальную кровать. В одно мгновение повисла вязкая тишина, воздух, наполненный крупными частицами влажной пыли, пришел в движение от человеческого дыхания. Парень с ужасом рассматривал перекошенную временем тумбу. ДСП разбухло, поверхность его покрылась трещинами, а краска слезла хлопьями и пузырями. Белье на кровати смешалось в едва различимую кучу грязных тряпок и каких-то вещей, покрытых не то кусочками ржавчины, что накрошились с потолка каюты, не то каким-то мелким мусором.

Парень бросился к небольшому окну, дрожащей ладонью стирая мокрую пыль с холодного стекла. Снаружи на него глядела темнота.

Минуту он просто смотрел на свое отражение, подсвеченное фонариком, дожидаясь, пока дыхание придет в норму, или надеясь, что вот сейчас увидит какое-то движение за окном, может быть, даже водолаза-спасателя. Но секунды шли, а ничего не менялось. Ему бы стало страшно, по-настоящему страшно, если бы он мог осознать, что происходит, если бы мог дать какую-то оценку этой старой, изъеденной временем каюте, если бы еще вчера он не видел лайнер «Адриана» новеньким и блестящим, как дорогая иномарка.

Илья встал на ноги, которые предательски дрожали, и подошел к двери. Конечно, он медлил перед тем, как открыть ее — боялся, что в ту же минуту ледяная океанская вода хлынет внутрь. Снаружи, в обе стороны от каюты, уходил мрачный коридор с проржавевшими стенами. Деревянная отделка давно осыпалась в труху, а большие картины, кое-где украшавшие помещение, разбитые, валялись внизу в неглубоких лужицах воды. Парень рассматривал коридор в свете фонаря, силясь разглядеть что-то, кроме картины безумного увядания. Он вернулся в каюту после этого, и ржавые пружины матраса жалобно скрипнули, принимая на себя вес человеческого тела. Стало холодно. Изо рта пошел пар.

— Где-то должна быть одежда, — будто в трансе произнес Илья и отворил дверь небольшого шкафчика, которая тут же слезла с петель и упала на пол с громким хлопком.

От этого звука, немедленно улетевшего куда-то в коридор, а затем еще дальше, стало страшно. В свободное время в той, другой, казавшейся теперь нереальной жизни, он часто посещал заброшенные объекты разной степени опасности и знал святое правило сталкинга — что бы ты ни делал, старайся, чтобы тебя не обнаружили.

Парень похолодевшими пальцами выудил сумку с вещами, молния на которой разошлась, как только до нее дотронулись руки, и начал рыться в ее содержимом. Любимые джинсы посерели от времени, ткань распадалась на волокна, распространяя в помещении запах гниения и затхлости. Всегда. Всегда он носил с собой видавший всякое швейцарский нож и фонарик. Даже на работу так ходил, благо позволяло положение, а теперь стоял посреди заброшенной каюты в пляжных шортах и футболке, а в руках держал мобильный телефон, заряда которого оставалось сорок девять процентов. С тихим вздохом он опустил сумку на кровать. Скромной, но твердой поступью страх прокладывал путь в его сознании, казалось, даже суставы начало ломить от ощущения дикой безысходности.

Илья отключил все службы на мобильном, чтобы сохранить батарею. Все вафли и блютузы, контакты и игры в один момент стали самым бесполезным изобретением человечества. Что бы ни произошло на «Адриане», следовало как можно скорее выбираться наружу. Каюты эконом-класса находились на самой нижней палубе, если подняться на одну выше, можно будет выйти на воздух и осмотреться. Конечно, если он не затонул.

— Это невозможно, — тихо проговорил Илья. — Здесь бы уже была вода.

Он рассеянно оглядел каюту, собираясь с мыслями, проверяя, ничего ли не забыл, но забывать было нечего. Даже пластиковая бутылка с водой, стоящая на тумбе, дала трещину, жидкость вытекла, а сам пластик побелел от времени. Парень неуверенными шагами покинул каюту, шлепанцы тут же утонули в ледяной воде.

Он медленно шел вперед, подсвечивая дорогу даже не фонариком, а включенным дисплеем. Звуки шагов опережали его, эхом уносясь куда-то вдаль. «Аварийные лестницы должны быть с обеих сторон, а лифты наверняка не работают. Куда бы я ни пошел, путь выведет меня наверх». Какой-то шорох отвлек его от созидательных мыслей, и парень затаился, прислушиваясь. Все его чувства обострились до предела, казалось, он мог слышать даже кожей. Он стоял по лодыжку в воде, но звуки шагов продолжались... и становились громче. Илья включил фонарь, посветил им вперед, и луч света пронзил пустоту, пока не растаял совсем, не найдя никакой преграды. Метрах в семи от него, как раз на границе света и тьмы, вода содрогалась от невидимой поступи. Шаг. Круги расходятся в разные стороны. Еще шаг, уже громче и ближе. Не дожидаясь, пока нечто настигнет его, парень юркнул в пустую каюту и закрыл дверь с оглушительным скрипом.

Невидимый гость дошел до двери и остановился. Илья с трудом сдерживал громкое дыхание, которое выдавало его страх лучше любого другого индикатора. Холодный пот струился по спине, футболка мгновенно намокла. Пару минут свет мобильника метался по каюте, останавливаясь на ржавой двери, пока наконец не был выключен, чтобы погрузить помещение в непроглядную тьму. В этой густой и липкой, словно кисель, темноте раздался стук.

— Илья? — спросил голос снаружи.

— Лена? — прошептал он, с трудом сдерживая рефлекс тут же кинуться к двери и открыть ее.

Это была не его жена. Жену видно, когда она подходит. Жена окрикнула бы его раньше.

— Малыш, открой дверь, — требовал знакомый голос.

И жена никогда не звала его «малыш». Парень молча стоял, сжимая зубы до боли.

— Илья Владимирович, откройте, это спасатели, — донеслось снаружи мужским басом и уже более настойчивый стук раздался в дверь.

Напуганный до боли в ушах, он отступил назад, пока спина не уперлась в угол тумбы, холодной и влажной, как все происходящее.

— Ты в порядке?

— Открывайте!

На фоне громких голосов слышался невнятный шепот. Парень липкими от пота ладонями достал телефон и включил диктофон, желая расслышать тот, другой фон. Сложно сказать, что заставило его это сделать, как сложно вообще дать оценку всему происходящему. Нечто продолжало стучать в дверь, теперь барабанило уже несколько рук, звуки ударов становились невыносимо громкими. И несмотря на это, несмотря на ужас и сомнения, появилось странное желание открыть дверь. Оно стало непреодолимым, доводило до исступления, вот уже сделан первый шаг, затем второй. Может, там и вправду спасатели? Может, он откроет эту чертову дверь, и теплый свет тропического солнца ворвется в каюту, заполняя ее такой позабытой за прошедшие полчаса безмятежностью? Может, он просто ударился головой и все это ему чудится?

Илья встряхнулся, останавливая и запуская запись сначала. Голосов жены и спасателей диктофон не записал. Из динамика донеслись сначала какие-то помехи, а затем шепот сотни человек. Некоторые из них говорили громче и можно было разобрать.

— Он открывает?

— Уже дааа, вот-вот...

— Шшшшшш! Он слышит...

— Слышит....

— Уже вот-вот...

— Почти...

— Шшшш! Тихо...

— Вкусный.... с нами... с нами!

Колкие мурашки мгновенно распространились по коже. Нащупав край кровати, Илья аккуратно опустился на нее, широко открытыми глазами смотря в экран мобильного телефона. Желание открывать дверь растворилось так же внезапно, как и наступило. Прошло около десяти минут — включая запись снова и снова, парень вновь и вновь удерживал себя от того, чтобы открыть дверь неведомому существу. Затем все стихло.

Какое-то время парень сидел в темноте. Он старался ни о чем не думать, старался дать отдых и телу, и мозгу. Надо добраться до открытой палубы, все остальное неважно. Все остальное не решить. Ничего сейчас не решить. Пора в путь.

Вскоре перед глазами вновь показался ненавистный коридор, на открытой двери каюты, гладкими пятнами среди хлопьев ржавчины, виднелись следы чьих-то ладоней. Маленькие и большие, они покрывали всю поверхность от пола до потолка и уходили дальше, в темноту. Чем бы ни было это существо, или чем бы ни были эти существа... Об этом не стоило думать.

Илья пошел вперед, напряженный, словно натянутая струна. Он подмечал по пути открытые каюты и часто оборачивался, прислушиваясь к скрипу покинутого корабля. Наконец, лестница. Тишина. Никогда прежде он не был так рад тяжелой тишине, где слышится лишь грохот собственных шагов да осипшее от нервов дыхание.

Едва очутившись на второй палубе, парень замер в нерешительности. Похожий, лишь отдаленно отличающийся от предыдущего коридор встретил его мутной пустотой.

— Еще одна? — дрожащим шепотом спросил он. — Ошибся?

Это походило на правду, ведь он видел лайнер только один раз, когда они вместе с Леной, вчера, изрядно выпившие, шатались по его коридорам в поисках морских приключений. И в то же время на круизных лайнерах у каждого этажа была своя открытая палуба. Но не здесь. Не в этом аду. Последняя мысль ужалила его больнее укуса змеи — его смерть объяснила бы многое. И этот безумный страх, и мокрый холод, и ржавые стены. Только жестокое и колючее желание жить отвергало подобную теорию. Он еще будет бороться. Коридоры не бесконечны. В отличие от зарядки телефона.

Снизу послышались хлюпающие звуки. Не теряя ни секунды, парень в два прыжка оказался возле открытой двери и, залетев в каюту, захлопнул ее за собой. Шаги приближались. В ушах нарастал, словно рокот снежной лавины, ужасающий шепот. Вскоре в дверь постучали. Чуткий слух Ильи уловил липкие прикосновения к запертой двери, будто множество мокрых ладоней трогали ее, обследовали, выискивая какую-нибудь щель или трещину.

— Милый, открой!

Снова жена. Уже не в новинку.

— Илья Владимирович!

Снова спасатели. Множество людей толпилось у двери, множество людей пришли, чтобы спасти его. Так много! Все заботятся о нем, а он? Дрожит, как мокрая мышь. Парень уже шагнул к двери, как вдруг остановился, собирая всю волю в кулак, и включил диктофон. Теперь сотни голосов говорили по-другому. Они были хищными, в каждом слове скользила насмешка и уверенность, что рано или поздно многоликое существо доберется до вожделенной добычи. Это продолжалось и продолжалось, и каждый раз нестерпимое желание открыть дверь усиливалось, становилось обжигающим словно холодный лед и пропадало с хрипом динамиков телефона. Илья опустился на пол, прислонившись к кровати спиной, и закрыл уши руками.

Сквозь пальцы он слышал, как жена зовет его и как сотни голосов смеются над ним, предвкушая неизбежный конец. Мобильный отсчитывал проценты заряда батареи. Вот уже сорок процентов. Вот уже тридцать девять. А голоса все не умолкают. Тридцать девять процентов до безумия. Тридцать восемь... Что будет, если открыть дверь? Может быть, все не так плохо? Где-то далеко-далеко отсюда, в родном городе он тихо сходит с ума в белоснежной палате, а медбраты барабанят в дверь, которую он закрыл, придвинув к ней кровать. Так хочется есть. Так холодно. О! Сколько бы он отдал не за этот бесполезный мобильник с огромным дисплеем, а за старенькую «Нокиа», которая могла бы держать заряд пару-тройку суток. И за чашку горячего супа. И рюмку водки.

— Я так устал, так устал, — шептал парень, свернувшись калачиком на влажном холодном полу.

— Так открой дверь, малыш! — донеслось снаружи.

Лена никогда не называла его «малыш». Внезапно ему представилось, как он открывает дверь и падает в ее объятия, а рядом стоит почему-то пожарник с топором и улыбается во весь рот. Светит солнце. Вот они уже на другом корабле, а за спиной, изрыгая клубы дыма из огромных труб, словно древний дракон, уходит под воду побежденная «Адриана». Еще раз сначала запись. Еще и еще, пока эта тварь не уберется восвояси! Он со злобой тыкал в экран холодным пальцем. Голоса стали громче, удары по двери рушили мусор с ветхих стен, и вся эта какофония звуков сливалась в одно месиво вместе с хрипением диктофона, пока, наконец, все не стихло.

Сколько это продолжалось? Илья кинул взгляд на дисплей. Его борьба с проклятыми тварями заняла почти полчаса. В прошлый раз это было десять минут. Сколько будет в следующий? Пошатываясь на онемевших от холода ногах, парень вывалился в темный коридор. Он мог бы сказать о себе, что в прошлой жизни был человеком крепким, и мало вещей были способны его напугать. В прошлой жизни? А в этой? А в этой обшарпанные стены настолько плотно вплетались в его рассудок, что, казалось, вскоре не останется ничего, кроме этих мокрых коридоров и оглушающего шепота тысячи голосов. Когда сядет батарея...

Он запрещал себе думать. Иногда нужно делать то, что должен. Или то, что кажется правильным. Или то, на что остаешься способен. Илья схватился руками за шершавые перила винтовой лестницы и втащил себя наверх. Порой ему чудились шаги в коридоре снизу или прямо перед ним, но они тут же растворялись, едва стоило остановиться и прислушаться. Реальность медленно искривлялась, создавая иллюзии страха за каждым поворотом. В таком состоянии теряешь счет времени — кажется, прошла целая вечность.

На следующем этаже, дальше по коридору, огромные панорамные окна сверкали выбитым стеклом, а за ними, зажав «Адриану» в прочные объятия, царила ночь. Парень вышел наружу и выключил мобильник. Скоро глаза должны были привыкнуть к лунному свету, и здесь, на воздухе, не придется пользоваться фонарем. Время шло, а зрение не возвращалось. Абсолютная темнота, никаких источников света. Илья повертел головой, посмотрел наверх, отыскивая огоньки звезд, но тщетно. Очень быстро он потерял ориентацию, стало непонятно, где верх, а где низ, уставшее тело начало пошатывать. Свет дисплея вновь вернул ощущение реальности происходящего.

Парень побрел вперед, мимо перевернутых шезлонгов и опустевшего бассейна, к носу корабля. Он больше не знал, что делать. Короткая миссия завершилась, а ничего не произошло. Оставалось стоять и ждать. Или просто существовать. Тьма наступала со всех сторон, очень быстро Илья заметил, что она поглощает свет фонаря, сгущаясь в углах и щелях, словно рой мелких мошек. Он смотрел вперед, на облупившиеся доски, а спина находилась в темноте. Температура понижалась, изо рта пошел густой и наваристый пар.

За спиной, где-то в коридоре, послышались знакомые шаги множества ног. Однако Илья не шелохнулся. Он не бежал, как в прошлые разы, просто стоял спиной к этому ужасу и слушал. По телу пробежала дрожь. В тот момент он смотрел в уродливую морду страха, которого даже не существовало. Резко развернувшись, парень наблюдал, как на палубе перед ним появляются следы мокрых босых ног. Множество следов, маленькие и большие, они покрывали все пространство, которое выхватывал из темноты свет фонаря. Следы приближались, слышались шлепки сотен босых ног и нарастающий гам голосов. Свет фонаря стал совсем тусклым, он с трудом пробивал темноту и там, где касались лучи мокрых пятен, виднелись высокие тощие твари. Костистые тела, покрытые прозрачной и ломкой, словно бумага, кожей, снабженные длинными конечностями и лицами, отдаленно напоминающими человеческие, не боялись несчастного фонаря, даже наоборот, подставляли морды, чтобы добыча лучше видела их присутствие и отчетливей ощущала свой страх.

Позади шуршали черные, как смола, волны. Здесь есть вода. Значит, и берег должен быть. Человека нельзя победить, пока есть какая-то цель. И если в этом чертовом мире есть чертовы берега, он найдет их, потому что будет плыть вперед, сколько сможет. Следы приближались, слышались шлепки сотен босых ног и нарастающий гам голосов. Парень кинул последний взгляд на мобильный телефон. Десять процентов. Он не будет ждать безумия. Сделав последнее усилие над собой, Илья перемахнул через перила, слыша позади недовольный визг и чувствуя, как чья-то узкая ладонь скользнула по лодыжке в последней попытке схватить свою жертву.

Ледяная вода поглотила его тело без единого звука, в голове будто лопнул какой-то шарик, сознание взорвалось невыносимой болью и померкло.

* * *

Он очнулся в прохладной палате, тут же сев в кровати. Грудь болела, голова была тяжелой, словно внутрь налили горячего свинца. Рядом сидела Лена. Она отбросила книжку и тут же обняла Илью, аккуратно прижимая его к себе.

— Господи! — слезы лились из ее глаз. — Господи! Очнулся!

И потом еще лепетала что-то, но парень не мог отчетливо расслышать. Он мягко отстранил девушку от себя. Все было хорошо. Тут тепло. Сухо. Тогда почему сердце колотится в груди как бешеное?

— Позвать медсестру, тебе плохо?

Он неопределенно мотнул головой. Что-то случилось и навсегда сделало его другим. Он напрягся, но последнее, что удалось вспомнить, это как они ехали в автомобиле в давно запланированный круиз. Потом удар. Вылетели на встречку. До «Адрианы» супруги в тот день так и не добрались.
♦ одобрил friday13
7 августа 2015 г.
История случилась пару дней назад.

Раздался звонок в дверь часа в три ночи.

Поминая по матушке того, кто не дал мне выспаться, открыл дверь. На пороге стояла зарёванная соседка.

На вопрос «что случилось?» она, всхлипывая, поведала мне, что у неё дома кто-то есть, а родители уехали за город и не смогут вернуться до утра. Некультурно зевая, обув тапочки, пошли к ней, дабы узнать причину такого испуга.

Как ни странно, свет у неё дома не работал, «автоматы» на включение/выключение не реагировали и в подъезде свет горел. Войдя в квартиру, первым делом обратил внимание на движение в комнате. Там словно копошился какой-то зверь. Посветив телефонным фонариком, я увидел нечто, напоминающее безобразную старуху довольно маленького роста. Старые, безобразные лохмотья, маленькие глазки, злобно блестящие в свете фонарика, спутанные волосы, крючковатые пальцы, беспорядочно теребящие одежду. Таким мне запомнилось это существо.

Не сказать, что до жути испугался (одного испуганного человека в квартире хватало), но удивился сильно. Надо было что-то предпринимать.

— Ты кто?

— Я... Нююююга... (ставлю многоточия после каждого слова, так как говорило это существо с трудом, словно вспоминая человеческую речь)

Голос был скрипучий и слишком тонкий для взрослого человека.

Соседка, взвизгнув, убежала, оставив меня наедине с этим существом. Я смотрел на существо, оно злобно смотрело на меня. Не придумав ничего умнее, я задал самый логичный вопрос:

— Что тебе надо здесь?

— Нюга... хочет... — на это фразе существо замолчало и начало теребить одежду ещё быстрее.

— Уходи!

— Нююююга... хооочет...

Происходящее начинало напоминать сон, когда нелогичность происходящего выбивает из колеи, но ты продолжаешь жить и существовать, смиряясь с этим.

Я понял, что добровольно существо не покинет квартиру. Развернувшись, я пошёл к себе домой. Нет, не за ружьём, не за распятием или святой водой, не за битой (хотя мысль неплохая). Взяв подмышку своего кота (животные в «таких» ситуациях и видят лучше, и знают больше), вернулся в дом, где гостило непонятное существо. Встав в нескольких метрах от существа, я поставил кота рядом с собой и продолжал следить за существом, светя фонариком.

Существо перестало злобно смотреть на меня, теперь его (её) внимание было приковано к моему коту, который в свою очередь рассматривал существо. Не было картинного кошачьего выгибания спины, не было злого шипения, кот издал лишь недовольный звук, похожий на мартовский вой. Существо стало ещё быстрей теребить одежду, смотря на кота с явной агрессией.

— Нююююга...

Голос существа стал похож на шипение, злобное и неприятное. Кот продолжал стоять и смотреть на существо, подвывая, существо же смотрело на кота. Вдруг существо встало, выпустило одежду из рук и повернулось в сторону второй комнаты.

— Нюююга... ухоооодит...

После чего существо, довольно быстро, вразвалочку, скрылось в темноте второй комнаты.

Я кинулся туда, освещая путь фонариком, но там никого не было. Я обшарил все закоулки (внимательно, насколько позволял фонарик телефона). Было пусто. Убедившись, что квартира пустая, я взял кота и покинул квартиру.

Соседка ждала меня на лестнице, тихо плача. Закрыв квартиру на ключ, мы прошли ко мне, где я напоил её чаем и уложил спать. Самому спать уже не хотелось, я пытался найти информацию, которая помогла бы мне понять происходящее.

Днём, когда вернулись родители девочки, встревоженные ночным звонком, мы все вместе прошли в дом. Света по-прежнему не было (как позже выяснилось, вышел из строя квартирный «автомат»). Квартира была пуста, лишь следы странной грязи, идущие от места, где было существо, до угла соседней комнаты, напоминали о ночных событиях. Также одежда, которую перебирало это существо, была в такой же непонятной грязи.
♦ одобрила Совесть
Автор: Марта Сукап

Вот единственный способ избавиться от крыс.

Мы с мышами относились друг к другу со сдержанной злобой, или, лучше сказать, со злобной сдержанностью. Я им ставила мышеловки, а они смеялись над мышеловками. По ночам я слышала, как они шептались между собой, и почти разбирала детали их планов, по-мышиному мелочные. Они думали, как бы стянуть кусок сыра или даже шматок орехового масла из-под рокового рычага, который по идее должен был их прикончить смертельным ударом по шее. Я слышала, как они хихикают над мышеловкой-кормушкой.

Злобный, съедобный: мыши обожают стихи и вообще любят всякие банальности и глупые игры; из-за них у меня в голове засели эти дурацкие рифмы. Из-за этого я тоже не люблю мышей. Но все эти глупости — еще полбеды. Самое большее, на что способны мыши с их идиотскими играми, — это докучливое, мелочное беспокойство, и к нему я постепенно привыкла. Все-таки я — человек, а они — всего лишь мелкие грызуны.

А вот с крысами у нас война. Тут уж или ты, или крысы — что-нибудь одно. Крысы все равно выиграют. Но сражаться надо до последнего.

Я обязана их победить.

Сначала я пробовала то, что мне предлагали продавцы в магазине скобяных товаров, для которых война — это способ нажиться. Я пробовала железные рычажки на пружине — вроде тех, над которыми смеялись мыши, только крысиного размера: больше и грубее. Крысы тихонько освобождали их от напряжения и приманки. Их партизаны прокрадывались на поле боя под самым носом врага — под моим то есть носом — и так же тихо уходили обратно. И притом ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

Я отравляла приманку, но они с отвратительной крысиной догадливостью избегали яда. Я купила специальные ловушки для крыс: продавец меня уверял, что они прижмут и зафиксируют их коварные мерзкие лапки, и поутру обездвиженному грызуну ничего не останется, как только пялить на меня свои злобные глазки. Я этого так и не дождалась. Крыса знает разницу между невольным подарком и человеческой хитростью. Крысы не шутят и не смеются: где-то в стенных проходах они тайно злословят на мой счет.

Однажды, когда у меня еще было недостаточно выдержки, чтобы не обращать внимания на мышей, я купила кота. Я приобрела его за пять долларов у обыкновенной домохозяечки, жившей на той же улице, из тех соображений, что выносить присутствие в своем доме одного чужака все же лучше, чем терпеть десятки пискливых и глупых маленьких грызунов. Кот был толстый и белый, с бессмысленными голубыми глазами и с каким-то нелепым именем — не то Пушок, не то Пышка, — которое я отклонила сразу, как только эта дурочка мне его назвала. Вместе с уверениями, что, если бы у ее сопливой дочки не было аллергии, она бы лелеяла это животное, пока оно не состарится и не помрет от ожирения.

Я принесла кота в его корзинке к себе домой и наказала ему, чтобы он окупил свое содержание мышиной бойней. Но очень скоро поняла, что он сам — паразит, и ничего больше. Эта тварь просто сидела на полу рядом с моим стулом или кроватью и смотрела на меня так, словно я ей что-то должна. «Корми себя сам», — сказала я ему.

Он не желал. Жирные мыши так и носились сквозь стены, но несчастная скотинка хотела кормиться за мой счет, как она привыкла, и еще имела наглость надеяться, что я ее с удовольствием обслужу. Ее присутствие становилось все более и более ощутимым, как будто это был не мой дом, а ее. Кот таращился на меня часами. Просто невыносимо. В конце концов при помощи метлы, которую я потом выкинула, я была вынуждена запихать костлявую тварь обратно в ее корзинку и отнести в засохший лесок подальше от дома.

«Не надо притворяться, — говорила я коту, когда он не хотел вылезать из корзинки и бежать в лес. — Кто ты: мужчина, вольный стрелок или паразит?» И я ушла, зная, что от мышей никуда не деться: по крайней мере я больше никогда не пущу к себе в дом самоуверенных эгоистов. Мыши хотя бы трусливы, несмотря на склонность к браваде.

О крысах я тогда даже не думала.

Мыши кошачьего вторжения почти не заметили. Их смогли вытеснить только крысы. Когда появились крысы, мышиная возня умолкла. Мыши знали, кого бояться.

Чтобы избавиться от крыс, необходимо было принять меры гораздо суровее, чем те, которые не помогли избавиться от мышей.

Я купила оружие. И стала сидеть допоздна на кухне. Одну, вторую, третью ночь. Днем я спала, сказавшись больной, — крысы терпеливы, и одну, две, три ночи они могут и подождать. На пятую ночь одна крыса тихонько вышла погулять перед плитой. Мне было слышно, как клацают о линолеум ее когти. Я медленно подняла дуло своего девятимиллиметрового пистолета. Эта тварь остановилась на полпути и посмотрела на меня. Она была размером примерно как два моих кулака, со сдержанной злобой в глазах. Я прицелилась в ее темное неряшливое тело и нажала курок. От выстрела я оглохла, и прежде чем я стала искать глазами остатки трупа, прошло какое-то время. Отчетливая черная дырка в дверце духовки — вот все, что я увидела. Крыса убежала.

Следующие три ночи они ходили взад-вперед по кухне, уже ничего не стесняясь. Заложив уши ватой, я палила при малейшем признаке появления крыс. Глаз мой зорок, а рука тверда, но мне не удалось убить ни одного зверя. На третью ночь ко мне пришли двое полицейских, и когда мне в конце концов удалось отправить их восвояси (тот, который поменьше, подозрительно на меня оглянулся), я разрядила обоймы в своих пистолетах. Вообще-то человек, который защищает свой дом от непрошеных гостей, не должен привлекать к себе внимание блюстителей закона — но я вот почему-то привлекла.

Крысы, бессовестные обманщики, были бы рады и такой «победе», одержанной за чужой счет. Но я не доставлю им этого удовольствия. В этой войне человек сражается со зверем: тут или я их, или они меня. Я не позволю им вступить в союз с людьми — моими одноплеменниками. Я убрала оружие подальше в чулан.

Я ввернула во все патроны самые яркие лампы, в одиночные плафоны на потолке вставила прожекторы, а в люстры с несколькими патронами — лампы накаливания по 150 Ватт и не выключала все это круглые сутки. Я купила еще плафоны и тоже ввернула в них лампы по 150 Ватт. Ходила я в темных очках; спала днем, повязав глаза черной тряпкой. Но даже в темных очках свет меня ослеплял. Я обнаружила, что не могу дойти до ванной, не споткнувшись. Крысы, не выдержав этой пытки, будут лежать у меня на полу, визжать и биться. За стенными панелями была темнота, которой они жаждали, но они бы оставались голодными, если б сидели там все время. И они не могли уйти.

И все-таки, когда в своем перегретом, ослепшем от света доме я ощупью добиралась до шкафа на кухне и брала с полки коробку с хлопьями для каши, я находила новые дыры, прогрызенные в картонной коробке и внутренней целлофановой упаковке. Рядом с россыпью крошек от пшеничных хлопьев лежало несколько твердых темных какашек — небрежно-уверенная роспись наглого паразита.

Как они это делали? Крепко зажмуривали свои глаза-бусинки, чтобы избежать световой радиации, и ориентировались в моем доме по подсказкам коварной памяти? Я хотела это выяснить, но в ослепительном электрическом блеске не могла проследить за ними. Они опять обратили мою атаку себе во благо.

Раз мне не удалось уморить их голодом с помощью света, приходилось просто лишить их пищи. Я убрала с кухни все, что могло быть съедено. Остатки пиццы и китайских блюд, которые я приносила домой, я заворачивала в целлофан, а по ночам отвозила их на машине к контейнеру для отходов, стоявшему в одном тупике в полумиле от моего дома, и выбрасывала.

Крысы не ушли. Я слышала их возню. Какашки стали появляться посреди кухни, где я — о ужас — наступала на них и поскальзывалась, пока не научилась смотреть себе под ноги. Они были рядом с моей кроватью, в коридоре, на дне ванны. Крысы совсем обнаглели.

Я выскребла кухню дочиста. Не оставила ни потеков апельсинового сока на шкафу, ни крошек от тостов. Я часами пылесосила пол. В любом углу моего дома можно было проводить хирургическую операцию.

Если, конечно, не считать следов крыс, все время перебегавших мне дорогу.

В их проделках не было ничего забавного: тут проглядывала смертельно серьезная цель. Они провозгласили себя хозяевами места, где я, человек, живу; им теперь нужно мое полное поражение, они ждут, когда я отдам им все, что имею. Это было написано отметинами зубов, которые они оставляли на ножках моей мебели. На крысином языке эти отметки означали требование капитуляции. Их захват моего дома был тщательно спланирован и чужд всякого милосердия — несмотря на то, что мне удалось отчетливо увидеть лишь одну крысу: ту, которая увернулась от первой пули. Я не смогла их уничтожить.

Как я могла от них избавиться? Крысы для людей — не пища, а нежеланные приживальщики. Пока не было человека, крысам приходилось честно конкурировать с сотней других зверей, и они влачили жалкое существование. Им наступило раздолье, когда появились люди. Крыс создала человеческая цивилизация. Чтобы омрачить их ленивое, преступное торжество, не жалко эту цивилизацию и разрушить.

Так я думала, сидя на кухне — она была холодной, очень светлой и стерильно чистой, но все-таки оставалась игровой площадкой этих паразитов. Нигде не было видимых следов их присутствия, как и следов присутствия мышей, которые были здесь раньше и которые сбежали от крыс, испугавшись их мускулов. Но я-то чувствовала, что крысы здесь. Я знала, что теперь они осмелели и бродят по всем комнатам моего дома, стараясь не попадать в поле зрения. Кухня, где совершенно не было пищи, — это их цитадель. Я сижу у себя на кухне, со свечой и зажигалкой. Рядом, в бумажном пакете, лежат утренние газеты за две последние недели, аккуратно свернутые. Их девственный вид был испорчен. В одном углу бумага покусана и оторвана. Где-то из нее сделали гнездо для отвратительных розовых писклявых крысят.

Я то зажигаю, то гашу зажигалку. Зажгла свечу и подношу к пакету. Немного отодвигаю; снова подношу ближе. Я выключаю свет, снова подношу свечку к газетам и впиваюсь взглядом в отгрызенный край, освещенный оранжевым пламенем. Если я подожгу дом, они все погибнут, поджарятся в проемах между стен, их трупы съежатся и обуглятся. Пожарные зальют их водой из шлангов, и по кусочкам они выплывут в сточную канаву.

Пламя коснулось пакета. Я почувствовала, что вот сейчас их глазки внимательно за мной наблюдают. И поняла, что огонь не причинит им никакого вреда, что они уже готовы удрать с корабля, как всегда удирают крысы. Пламя их не настигнет. Они будут смотреть на пожар из кустов, окружающих двор, а когда пепел остынет, вернутся за трофеями и растащат последние остатки пищи.

Газета съежилась, показались желтые языки пламени. Я затоптала его ногами. Даже древнейшее и самое смертоносное оружие человека бессильно перед крысами. На бежевом линолеуме, как напоминание об окончательной победе грызунов, осталась черная рябь.

Пока человеческая нога попирает землю, паразит по имени крыса будет пользоваться плодами нашего труда. Чтобы справиться с крысами, надо уничтожить все, что сделано людьми. Это не в моих силах.

Но на войне, как на войне. Выйти из боя — значит капитулировать, капитулировать — значит попасть в рабство.

Вздувшийся линолеум воняет чем-то химическим. Я чувствую, как они подглядывают из-за шкафов, из-за плиты и холодильника, чтобы узнать, чем кончились мои эксперименты с огнем. Конечно, разочарованы тем, что я так и не довела это дело до конца: не осталась бездомной и не сгорела, — а они бы в это время просто-напросто переселились в соседний дом. Одним человеком меньше, двумя десятками крыс больше.

Я слышу их безостановочную возню. Мне кажется, я вижу, как они подергивают усами. Они здесь, вокруг — интересуются, что я еще предприму, ждут очередной трагически-безнадежной попытки. Их упрямое стремление выжить любой ценой убеждает меня в том, что животные и правда превосходят нас, людей, в плане жизненной силы. Мне казалось, что я вложила в борьбу все силы, но крысиных сил оказалось больше. В этот миг я почти поддалась отчаянию. Я применила все средства, которые способен выдумать человеческий ум, но их звериная живучесть одержала верх.

Когда я почти сдалась, наступил переломный момент.

Человеческими силами тут не справиться. Их звериный мир слишком мал, слишком настойчив, слишком полон жизненных сил. Мне не достать их из нашего «верхнего» мира, мне не навлечь на них гибель.

Только в их собственном мире, мире животных, их можно поймать, разорвать на клочки, уничтожить. У животных не бывает такой ненависти, как сейчас у меня в душе. В ненависти с крысиной душой может соперничать только душа человека. Только человеческая ненависть, соединенная с голодом животного, может равняться с ненавистью и голодом крыс. Я бы все отдала, чтобы убить хотя бы одну из них. Во мне растет жажда убийства крыс. Она меня пожирает. И я послушно делаю все, что велит мне страсть.

Чтобы преследовать убегающих крыс, мне надо быть меньше в размере. Чтобы настигнуть их за углом, я должна быть проворной и гибкой. Я должна чувствовать, как они пахнут. Я должна их слышать. Свое широкое лицо я превратила в охотничье острие, в плотоядный кончик стрелы. Я тянула свои уши вверх — все выше и выше, — чтобы слышать их прогорклое дыхание. Я расширила свои зрачки так, чтобы никакая темнота не могла скрыть крыс от моего взгляда. Ноги напружинились для прыжков. Ногти на руках загнулись и заострились. Я вся — только зубы и когти. Я слышу, как они бросились во все стороны. Слишком поздно.

Я — крысиная смерть.

Кошка рвет на себе неудобную одежду, запутавшиеся рукава, застежки-молнии, в которые попадает шерсть. И вот она свободна, и одним плавным прыжком оказалась за холодильником.

Шипение, горловой рык, короткий сдавленный писк — эти странные звуки много часов раздаются по всему дому, от подвала до чердака.

В конце концов власти объявили, что дом покинут хозяином.

Когда владение выставили на продажу, его пришел осматривать подрядчик покупателя. Он сказал, что в его многолетней практике это владение самое чистое и опрятное из всех, если не считать дыры от пуль на кухне.
♦ одобрил friday13
Автор: Харви Джейкобс

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносила ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это — что бы оно ни было — настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка — вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

По мере того, как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота — у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

После того, как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята — товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала самой собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы — забор, ворота, дорога — растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего — завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий из его логова зло. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать от соблазна и оставлять их, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами.

Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника или жертвы или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров — недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя — Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомствами и похвалами и, разумеется, кошачьей песенкой.
♦ одобрил friday13
1 августа 2015 г.
Автор: kangrysmen

— Кто здесь? — еле слышно произнес мальчик дрожащим голосом, всматриваясь в тёмную пустоту ночного сада.

В комнате слабо мерцал ночник. Мальчик настежь открыл окно и несколько минут прислушивался к шепоту листьев, пытаясь разглядеть среди деревьев того, чей голос разбудил его среди ночи. Ничего, кроме знакомых очертаний двора он не увидел, никакой посторонней фигуры, — все как всегда. Ничего, кроме шума ветра и лая соседских собак он не слышал. Вот только двор, погруженный во мрак, такой знакомый и родной в дневном свете, сейчас казался ему если не чужим, то, по крайней мере, немного необычным и зловещим. Деревья будто подошли к дому ближе, чем обычно — подошли и протягивали свои крючковатые ветви к дому. Будучи замеченными, они словно замерли на месте и, как заговорщики, перешептывались друг с другом, раскачиваясь из стороны в сторону и кивая своими густыми кронами. Фарфоровые садовые гномы переливались в лунном свете, который еле проникал через слой черных туч. На зелёной, залитой солнцем лужайке они весело улыбались — теперь же улыбка их превратилась в угрожающий самодовольный оскал, не предвещавший ничего хорошего. Будто бы со злорадным интересом ждали они события, которое должно произойти этой ночью, и рассчитывали сполна насладиться зрелищем. Все здесь казались заговорщиками и соучастниками замысла того, кого так боялся мальчик...

Всю ночь он плохо спал — снились кошмары. В каждом из снов он ощущал чье-то незримое присутствие; в легком дуновении ветра из приоткрытого окна ему казалось, что он ощущает его дыхание. В последнем сне мальчик даже решил бросить вызов своему видению. Для этого он сосредоточил всю свою волю и потребовал от него убираться. Правда, это только рассмешило гостя, а затем и разозлило. Тут же мальчик ощутил, что более не владеет своим телом, пошевелить рукой или ногой не способен, даже крик, и тот не сходит с его губ, а гаснет где-то внутри, зарождаясь. Тогда он мысленно посылал в сторону видения проклятия и ругательства, что не осталось без ответа. Мальчик тут же ощутил, как волей противника он поднимается в воздух — и в это же мгновение он полетел в стену прямо перед кроватью. Удары повторились несколько раз к удовлетворению мучителя. Затем от слов «проснись, я жду тебя», мальчик проснулся. Сердце бешено колотилось, волосы взмокли от пота. Уверенный, что слышал этот голос со двора, он зажег ночник и вскочил с постели.

— Кто здесь? — громче повторил он свой вопрос, стоя перед окном.

— Расскажи мне о себе, мне интересно знать о тебе все, ведь я хочу дружить... — спустя какое-то время раздался голос со двора. Непохожий на голос человека, скорее напоминавший скрип старой несмазанной телеги, он заставил мальчика вздрогнуть от неожиданности. Вместе с тем было в голосе что-то беспрекословное, заставляющее бездумно подчиняться, дрожа от страха. Вот уже мальчик начинал отвечать на вопросы, сам не понимая, зачем он это делает. Воля его была порабощена этим нечеловеческим, ужасным голосом.

— А теперь спустись вниз и открой мне дверь. Мы с тобой хорошенько поиграем, ты ведь хочешь поиграть со мной?

— Хочу, — ответил мальчик, выходя из своей комнаты и направляясь к лестнице вниз. Он спустился и открыл дверь, впустив поток свежей прохлады и своего ночного друга.

Спустя какое-то время после этого двор приобрел свой прежний, привычный вид. Деревья больше не протягивали свои ветви к дому и не шевелились. Ветер совсем утих. Тучи освободили лунный диск, и двор в лунном свете выглядел весьма миролюбиво. На физиономии садовых гномов вернулись веселые улыбки. В своем привычном облике провожал двор ночного гостя, который неспешно ступал по выложенной декоративным камнем дорожке, на которой так еще совсем недавно любил играть мальчик.
♦ одобрил friday13
30 июля 2015 г.
Автор: Eldred

Усилившийся ветер лениво подгонял редкие облака, шумел в кустах по обеим сторонам насыпи и с особым рвением шелестел камышами, плотно растущими вокруг небольшого озера.

Для идущего вдоль железнодорожных путей человека расшалившийся ветер был одновременно и отдушиной, и помехой. С одной стороны, поток воздуха, бьющий прямо в лицо, принес долгожданную прохладу, а с другой — заставлял держать ухо востро и нервно вздрагивать при каждом шорохе.

Очередной июльский день подходил к концу, и солнечный диск, еще недавно слепивший глаза, медленно, но верно клонился к линии горизонта. Приближение ночи внушало некоторый оптимизм, и человек позволил себе немного расслабиться. Он сбавил шаг, а затем и вовсе остановился. Оглядевшись и не обнаружив поблизости признаков жизни, он буквально заставил себя оторвать сжатые ладони от велосипедного руля. Ехать вдоль железнодорожной насыпи, когда тропинка сплошь усеяна гравием и мелкой калькой, было бы слишком рискованно, ведь даже мелкий камешек в любой момент мог проколоть колесо. Однако железная дорога, ведущая за город, казалась относительно безопасным путем, так что у человека не оставалось особого выбора, и ему пришлось на протяжении нескольких часов осторожно катить велосипед рядом с собой.

Аккуратно опустив велосипед на траву, человек выпрямился, поправил сильно поношенную кепку, оттер выступившие на лбу бисеринки пота и снова огляделся. За прошедшие часы окружавший его пейзаж не слишком изменился: все то же проржавевшее железнодорожное полотно, все те же длинные и приземистые здания заброшенных индустриальных комплексов вдалеке. Относительное разнообразие вносило лишь озеро, окруженное высокими камышами, но купаться в нем человек все равно бы не стал — кто знает, а вдруг зараза успела проникнуть в стоячие воды. К тому же пловец из него никудышный.

Поморщившись, человек стянул с правой руки кожаную перчатку без пальцев и критично осмотрел руку. Кожа на ладони совсем запрела — неплохо было бы чем-то обработать или, по крайней мере, какое-то время не цепляться мертвой хваткой за велосипедный руль.

Путь все еще предстоял неблизкий, а силы уже были на исходе. До заката оставалось не так уж и много времени, а значит, следовало найти подходящее место для короткого отдыха. Таким местом вполне могло стать невысокое кирпичное строение, виднеющееся впереди и находящееся на некотором отдалении от насыпи.

Воспользовавшись остановкой, человек справил малую нужду, не отходя от лежащего на земле велосипеда, поправил лямки рюкзака и, вновь натянув перчатку, направился в сторону потенциального убежища.

Последние полторы сотни метров человек преодолел, приподняв велосипед над землей и стараясь ступать по возможности тише. Вскоре стало понятно, что небольшое здание не было достроено, хотя это в общем-то и неудивительно — подобные строения и в лучшие времена встречались на каждом углу этой Богом забытой страны. После того же, как зараза всего за несколько недель поглотила всю Восточную Европу, большинство уцелевших в поисках спасения потоком хлынули на запад, побросав свои дома и пожитки.

Тем не менее, каким бы заброшенным ни казалось недостроенное здание, утверждать на все сто процентов, что оно необитаемое, человек не мог.

Едва слышно ступая, он приблизился к черному провалу дверного проема и осторожно заглянул внутрь, готовый в любой момент запрыгнуть на велосипед и гнать что есть духу. Строение пустовало. Стены были изрисованы граффити и похабными непристойностями, по полу было разбросано какое-то тряпье, целлофановые пакеты, использованные шприцы и битое стекло. В углу, над здоровенной кучей испражнений, стыдливо прикрытой парой грязных бумажек, увлеченно жужжали навозные мухи.

Напряжение немного схлынуло, и человек, уже не таясь, завел велосипед внутрь здания. Прислонив двухколесного коня к стене, он стянул с себя рюкзак и принялся изучать его содержимое. Воды в бутылке должно хватить еще на день — может, два, если пореже прикладываться; из еды — только банка консервированной говядины, консервированная же кукуруза и пара жестких, как кора дуба, овсяных печений «Франзелуца». Судя по всему, пополнение запасов предстояло нескоро, так что человек ограничился тем, что откусил половину печенья и сделал короткий глоток из пластмассовой полуторалитровой бутылки.

Оперев велосипед на подножку и расположив его прямо перед собой, чтобы ни на секунду не выпускать из поля зрения, человек принялся расчищать себе место на полу, надеясь забыться на час-полтора тревожной полудремотой в обнимку со своим железным конем.

Увлекшись уборкой, он не сразу заметил, как в дверном проеме возник долговязый худощавый силуэт, на несколько мгновений заслонивший спиной лучи заходящего солнца. От непредвиденных последствий человека спасло лишь то, что вошедший и сам был немало удивлен, застав в своем временном укрытии чужака, сидящего на корточках и деловито разгребающего мусор, да еще и в компании неплохого, пусть и видавшего виды, велосипеда.

Кухонный тесак и пневматический пистолет «Байкал» остались на дне рюкзака. Воякой человек был примерно таким же, как и пловцом, и с предусмотрительностью у него, как видно, тоже бывало не все в порядке.

Прошли долгие несколько секунд, и вошедший, трезво оценив ситуацию, коротким жестом вытащил длинный армейский нож из-за пояса и решительно шагнул в сторону все еще сидевшего на корточках человека.

Того спасла лишь молниеносная реакция. Действуя подсознательно, на уровне инстинктов, человек резко выпрямился, обеими руками схватил велосипед, выставив его перед собой в качестве импровизированного щита, и всем весом налетел на противника. Вошедший явно не ожидал подобного, от неожиданности потерял равновесие и, падая на пол, выронил нож. В то же мгновение человек навис над упавшим с занесенным над головой велосипедом. Лежащий на полу заслонился одной рукой, второй тщетно пытаясь нащупать отлетевший в сторону нож. Велосипед тяжело опустился, с легкостью и хрустом преодолев сопротивление, затем снова взметнулся и еще раз обрушился на вопящего. Тот уже позабыл о выроненном оружии и вскинул целую руку в молящем жесте. Велосипед неумолимо взвился и с новой силой ударил, на этот раз по голове.

— Нет, нет, нет! — велосипед продолжал резко взлетать и еще быстрее падать, нанося все новые повреждения.

— Нет, нет, нет! — перемолотые в муку кости перестали трещать.

— Нет, нет, нет! — человек не обращал никакого внимания на истошные крики и все так же сосредоточенно поднимал велосипед.

— Нет, нет, нет! — красная пелена застилала человеку глаза и было не до конца понятно — зашкаливающий ли это адреналин или же все более прозаично и просто кровь поверженного врага заливает ему лицо.

— Нет, нет, нет! — только теперь человек понял, что душераздирающие вопли издавал он сам. Осознание заставило его выронить велосипед и обхватить дрожащими руками голову. Лежащий на полу давно перестал подавать признаки жизни, а его голова представляла собой сплошное месиво из раздробленных костей вперемешку с мозговой жидкостью. Как ни странно, крови на пол натекло не так уж и много, но стоило человеку поднять глаза, как он понял куда подевались ее остатки. Стены и даже потолок были щедро покрыты бордовой жидкостью, словно некий художник нанес хаотичные штрихи своей самой широкой кисточкой. Велосипед же практически целиком поменял свой цвет из черного в красный, а цепь и спицы украшали налипшие кусочки плоти.

— Нет, — в последний раз простонал человек и, схватив с пола забрызганный кровью рюкзак, вместе с велосипедом кинулся к выходу.

Оказавшись на улице, человеку на секунду подумалось, что он спит, и все происходящее — лишь очередной кошмар, от которого он вот-вот проснется в холодном поту. Все вокруг — железная дорога, камыши, вода в озере, заброшенные заводы вдалеке, все было окрашено в багровые тона, будто хлеставшая из поверженного недруга кровь каким-то образом залила все окрестности.

Чтобы прийти в себя, человеку понадобилось сначала взглянуть на заходящее за горизонт солнце, а затем бросить короткий взгляд в сторону, откуда к нему уже неслись, размахивая армейскими ножами, еще двое неприятелей, еще не знающих какая участь постигла их товарища.

Человек уже собрался было вновь выставить перед собой велосипед, но вовремя остановился и, уловив какие-то звуки, доносящиеся с железнодорожной насыпи, обернулся.

Зрелище застрявших в педалях кусочков мозга не смогло повергнуть человека в такой ужас. По телу прошла волна дрожи, он тут же забыл о приближавшихся вооруженных врагах, оседлал велосипед и принялся изо всех сил крутить педали.

Зловоние достигло носов бегущих с ножами людей и мигом заставило их застыть.

Несущиеся вдоль путей существа не завывали и не рычали — они вообще не издавали никаких посторонних звуков. Слышно было лишь их хриплое, с надрывом, дыхание, да как под их ногами шуршит гравий. Изорванная одежда, то тут, то там свисающие лоскуты кожи, покрытые слизью тела, дико изогнутые спины, изломанные конечности, подгнивающие носы и зияющие дыры на месте глаз — одна такая тварь, некогда бывшая человеком и оттого еще более мерзкая, вызывала панику и отторжение. По насыпи бежали с дюжину гниющих чудовищ. Непонятно было, как им удается так быстро двигаться, с переломанными-то костями и атрофированными конечностями.

Существа в несколько прыжков очутились возле замешкавшихся людей и до налегавшего из последних сил на педали человека донеслись поистине холодящие сердце крики. Он не оборачивался, но и без того примерно представлял, что творилось с нерасторопными мародерами. Отделяемые от тела руки и ноги, размотанные кишки и вываленные внутренности, откусанные куски плоти, раздавленные половые органы, подрагивающие нити оголенных мышц и все еще трепыхающиеся сердца, вынутые из грудной клетки — все это ему и прежде приходилось видеть, когда твари расправлялись с его друзьями и отставшими от группы незнакомцами.

Прилипшая к звеньям велосипедной цепи плоть не давала как следует крутить педали, но человек знал, что часть чудовищ во весь опор преследует его, а секундная остановка может стать для него последней.

Впереди показались вагоны давно сошедшего с рельс советского пассажирского поезда. Титанических размеров груда ржавого металлолома перекрыла почти всю дорогу по обеим сторонам насыпи. Проехать на велосипеде здесь было невозможно, а бросать двухколесного коня и пытаться скрыться на своих двоих означало неминуемую и по-настоящему мучительную гибель.

Вагоны приближались, и человек, в отчаянии пытавшийся глазами отыскать малейшую лазейку, куда бы он смог въехать на велосипеде, не обратил внимание на то, что последние лучи заходящего солнца уже несколько минут как окончательно скрылись за горизонтом. Шорох гравия под ногами преследователей постепенно стихал — твари отставали. Только после того, как ему пришлось притормозить перед завалившимся на бок поездом, человек решился обернуться. Существа, все как один, лежали на земле. Некоторые все еще слабо скребли кальку скрюченными пальцами, другие же распластались совершенно неподвижно.

Человек задержал дыхание, вслушиваясь в окружающие звуки, все еще не веря собственному везению. Он слез с велосипеда и на негнущихся ногах подковылял к первой застывшей на гравии твари. Он и сам не мог вспомнить, когда вскинул на плечи свой замызганный кровью рюкзак, но теперь, пошарив на дне, почти сразу нашел в нем именно то, что искал. Грузно повалившись на колени перед обездвиженным чудовищем, он занес для удара крепко зажатый в руке кухонный тесак.
♦ одобрил friday13
28 июля 2015 г.
Автор: zaradkO

Я люблю выбираться на природу, однако у меня для этого нет никакой компании, и приходится ездить одному. Вот про один из таких выездов я сейчас и расскажу.

Было лето. Я довольный выходил из офиса, получив у начальника отпуск на две недели. В предвкушении отличной поездки я загрузил все необходимое в машину и отправился в путь. Дорога была дальняя, я и не рассчитывал проехать такое большое расстояние за один день. Палатки я с собой не брал, ибо мог спокойно поспать и в машине, разложив переднее пассажирское сиденье.

После шести часов езды по практически прямой дороге я начал засыпать. Надо было найти место, где можно поставить машину и переночевать в ней. На обочине не хотелось (да и нельзя было), надо найти какую-нибудь поляну, а вокруг только лес да лес…

Проехал я еще километров десять и вдруг заметил съезд с дороги на село. Я был очень удивлен, ибо кто станет жить или строить себе дачу в такой глуши?.. Там до ближайшего города километров двести. Однако это село меня очень обрадовало, но уже через несколько минут моя радость спала. Село оказалось заброшенным. Нет-нет, оно не было разрушено, а именно заброшено. Выглядело оно так, как будто все его жители покинули его где-то месяца три назад. Но меня это не остановило — в общем-то, ночевать больше негде было, и я поставил машину подле этого села на небольшой поляне, практически со всех сторон окруженной густым непроходимым лесом.

Разложив пассажирское сиденье и пересев на него, я лег спать. Однако мой сон длился недолго. Часа в три ночи я услышал стук по стеклу автомобиля. Немного струхнув, я повернулся к стеклу. Мысли в голове путались. Открыв глаза, я увидел ЭТО.

В окно мне стучало странное существо. Его голова была похожа на пень, который начали пилить, но, не допилив до конца, так и оставили. Его челюсти разжимались почти на 180 градусов, рот был заполнен желтыми и острыми зубами. Кожа была бледная, глаза — желтыми, а зрачок в них был узкий и красный. Вместо носа были две дырки...

Вот тогда-то я и испытал чувство, которое запомнил на всю жизнь. Чувство безысходности. Я не мог ничего сделать. Выйду из машины — только стану более легкой добычей; останусь лежать в ступоре — оно разобьет хлипкое окно автомобиля и достанет меня...

Тогда мной управляла паника. Я уже и не помню, когда принял решение пересесть на водительское сиденье и попробовать уехать от монстра, но именно так я и сделал. Мотор заревел, и я в панике помчался на своем железном коне куда подальше от этой проклятой деревни. Однако чудовище не желало сдаваться и побежало вслед за машиной. Я давил газ в пол и гнал как только мог, но монстр не отставал. Оно бежало на четырех своих конечностях и медленно догоняло автомобиль. Оно было уже в метре от автомобиля, когда я заметил поворот, который, к счастью, и оказался для монстра непреодолимым препятствием. Я жал газ, пока не доехал до ближайшего города, и там уже снял номер в гостинице.

Мне снились кошмары о том, как тот монстр все-таки догнал меня и съел. Я проснулся в холодном поту, когда было уже три часа дня. Кое-как встав, я поехал дальше к родственникам, но по дороге боялся всего на свете. Благо, обратно я возвращался уже другой дорогой, не через лес.

Уже дома я вспомнил про видеорегистратор, который стоял в машине и записывал все происходящее. Честно, я не хотел смотреть, что произошло той ночью, ибо даже вспоминать об этом было ужасно. Однако любопытство победило страх, и я вытащил из регистратора карту памяти и вставил ее в компьютер. Перемотав видео до нужного момента, я увидел, как чудовище выбегает из леса. Я был удивлен — как оно смогло преодолеть непроходимые заросли? Но самое страшное меня ждало впереди. На том моменте, где я панически уезжал из деревни, видеорегистратор зафиксировал в окне ближайшего дома на столе в центре комнаты разложившийся, обглоданный почти до костей труп. Нет, жители деревни не уехали — смерть настигла их прямо в собственных домах!

Господи, я в тот момент чуть с ума не сошел. Но кое-как смог справиться с безумием — и стал жить дальше, не думая о заброшенном селе, ставшем обителью чудовища.
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Булахов Александр

Выражаю благодарность: Сергею Писклову — хозяину агроусадьбы в Мире — за интересную жизненную историю, рассказанную им ночью у горящего костра, и благодаря которой в моей голове родилась идея, появился новый сюжет и новые герои.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПРИЕХАЛИ

1

Когда машины Радецких въезжали в тихий и уютный посёлок городского типа под названием Мир, утреннее солнце всё ещё находилось низко над землёй. Сергей Визглов открыл глаза и не поверил в то, что именно это место так сильно звало его сюда, что именно оно шептало ему о настоящей полноценной жизни, которую он за свои тридцать пять лет так ещё и не увидел, не почувствовал. Может быть, из-за того, что душа его требовала намного больше того, что у него было. И он часто ощущал, что не живёт, а гниёт в забытой богом деревушке «Грабово», состоящей из двух улиц и трёх десятков домов, расположенных у чёрта на куличках.

Высоко поднимающиеся в небо необъятные тополя — и такие же древние, как сам Мир — приветствовали его мощными раскидистыми ветками. Он смотрел на них через открытое окно автомобиля и удивлялся тому, что жители посёлка до сих пор их не спилили, не вынесли им приговор. А ведь эти деревья-великаны могли запросто рухнуть на частные дома, в соседстве с которыми они росли.

— Вот и приехали, дорогая! — воскликнул Сергей, показывая своей жене и двум дочкам, что он ни капельки не волнуется и ничего не боится. — Смотрите, какой красивый городок. Он обязательно покорит ваши сердца.

— Скорее доведёт нас до развода! — высказала своё мнение Светлана.

— Ничего-ничего! Главное не дрожать от страху, — усмехнулся Сергей в ответ и заулыбался. — Всё у нас будет хорошо. Вот увидишь.

Грузовой «ГАЗончик» и «Нива» — знавшие первых динозавров на земле машины Радецких — спускаясь по склону дороги, проскочили мимо детского садика, продуктового магазинчика и повернули на кольцо центральной улицы, внутри которого расположился рынок и небольшой парк с памятниками и скамейками.

— Светка! — выкрикнул Игорь Радецкий и сбавил скорость «Нивы» до двадцати километров в час.

— Чего тебе?

— Не дрейфь, конфетка!

— Да, пошёл ты в тыкву! Тебе легко говорить. У тебя нет на шее ни жены, ни детей. И терять тебе нечего. А мой дурак ради этого сомнительного магазинчика продал всё, что у него было.

— Всегда есть что терять, — громко вздохнул Игорь. — Не только вы так серьёзно рискуете! Мы с Семёном тоже чуть ли не «ва-банк» пошли.

— И моего дурня за собой потащили.

— Мыгы. Кто не рискует, тот не пьёт шампусика.

— Друзья детства! Не разлей вода! — не унималась Светлана. — Жаль, что моя матушка вас всех ещё в детстве не перестреляла из двустволки, когда вы к нам в сад за белым наливом полезли.

— Патронов на всех не хватило бы.

— Хватило — зря сомневаешься! Сейчас моя голова бы ни о чём не болела.

— Ага, — заржал Игорь. — Сидела бы сейчас посреди своего садика, в носу колупалася, яблочки грызла и думала, куда ж все нормальные мужики подевалися.

«Нива» тормознула возле двухэтажного дома, справа от которого располагались въездные ворота на участок, прилегающий к этому дому. Около ворот уже стоял «ГАЗончик», загруженный старой мебелью.

Сергей открыл дверцу и выскочил из машины. Светлана проводила взглядом удаляющегося мужа, который, по всей видимости, бросился открывать замок на воротах, а ведь ключи были не только у него.

Участок, на который вскоре въехали машины Радецких, был совсем неухоженный, заросший бесполезной высокой травой, борщевиком и дикими кустарниками. Но он радовал наличием на нём детской площадки, двух сараев, беседки, двухкомнатного домика для гостей, старого открытого бассейна, гаража и шикарного вишнёвого сада.

В прохладном воздухе, наполненном ароматами цветущих растений, ощущалась чистота и свежесть. Сергей, стоя возле «Нивы», слушал птиц. Они веселились вовсю, пели и пересвистывались. Дразнили друг друга. День для них уже давно наступил.

Визглов ждал этого дня, как заключённый в тюрьме ждёт своего освобождения: с тревогой и неуверенностью в то, что всё будет хорошо, и с невыносимою тоскою. Он презирал этот день за то, что ему придётся сегодня отдать все свои сбережения — всё до копеечки (даже деньги, вырученные за продажу дома) — в общую копилку, в дело, которое может погубить его окончательно, бесповоротно и выкинуть на обочину жизни.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
18 июля 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

А ведь когда-то я был другим... На ранних детских фотографиях я всегда улыбаюсь, а в глазах у меня пляшут смешинки. По словам мамы, я всегда был здоровым и радостным мальчиком. Был... Пока всё не оборвал один нелепый случай.

Мне было три года. Было лето. Мы гуляли по парку, и я отбежал в сторону поиграть. И тут на меня накинулась огромная чёрная собака, появившаяся непонятно откуда. Псина была в наморднике, и лишь сбила меня с ног. Но я тогда сильно ударился головой и ужасно перепугался, и весь вечер ревел. После этого случая у меня начались ночные кошмары. Появилось заикание, энурез. Стало дёргаться лицо. И я из здорового мальчишки постепенно превратился в больное и вечно испуганное создание.

Моя память, как это часто бывает у детей, избавилась от этого страшного воспоминания полностью. Я никогда не мог вспомнить ни этот парк, ни эту собаку. Всё, что я помню — это бесконечные походы к врачам, которыми было наполнено моё детство. Я помню очереди в поликлиниках, плачущих детей, белые халаты, холодные касания фонендоскопа и удары молоточка по коленке. Помню ванны с вонючей минеральной водой. Помню, как мне на шею и плечи накладывали влажные салфетки с электродами, и как я засыпал под тихое жужжание гальванических приборов. Помню занятия у логопеда, отвары трав, которые готовила моя мама... В медицинском смысле у меня было очень насыщенное детство. А вот друзей, веселья, игр — этого у меня не было никогда.

Не удивительно, что я вырос закомплексованным одиночкой. Да, проблема была и в моём заикании, и в дёрганых жестах, и в нелепом жирном теле. Но главной моей проблемой всегда был страх, глубоко засевший где-то внутри. Я боялся игр, споров, боялся постоять за себя. Само общение со сверстниками было для меня пыткой. Вместо него я предпочитал сидеть дома за книжкой. Меня обижали и в садике, и в школе. Во двор я старался вообще не выходить. Даже в институте я не смог завести себе друзей. Вот почему, когда погибла мама, я ушёл с третьего курса без сожаления, и превратил оставшуюся мне хрущёвскую однушку в приют отшельника. В ней теперь и проходит моя жизнь.

Я всегда чувствовал, сколько любви и заботы вкладывает в меня мама. Молодая, красивая женщина, она, наверное, легко могла устроить свою личную жизнь. Но вместо этого она посвятила всю свою жизнь мне. Когда я стал старше, мне часто казалось, что мама чувствует какую-то вину за то, что я у неё вот такой, порченый и жалкий. Но от неё всегда исходило такое тепло, такая доброта, что эта неловкость уходила прочь. Я лишь сейчас понимаю, как ей, одной, приходилось тяжело. Время было тяжёлое. Она всегда работала на двух-трёх работах, приходя домой поздно. Я ждал её в пустой квартире, и, забившись в угол, плакал. Я думаю, она была единственным человеком, которого я мог любить. И в тот день, когда её на перекрёстке сбила машина, моя душа наполовину умерла. И теперь я просто хочу быть один.

Моей вселенной давно стал интернет. Там я убиваю время за бессмысленным чтением и пустыми разговорами. Там я зарабатываю свои фрилансерские гроши. И сексуальные образы для мастурбации я черпаю тоже оттуда. То, что я напрочь съехавший извращенец — вряд ли вас удивит. Такому, как я, сложно вырасти нормальным парнем. Девушек у меня, естественно, не было. Более того, даже в фантазиях я никогда не мог представить, как кто-то из них дарит мне любовь. Я девственник даже в своём воображении. Думаю, это крайняя степень, до которой можно упасть. Да, пару раз я пробовал вызвать проститутку. Но это было так мерзко и неестественно, что у меня не вышло ничего, и я забросил это дело.

Моя мизантропия сделала меня женоненавистником. И постепенно у меня сформировалось стойкое отвращение ко всем взрослым девушкам вообще. В итоге, я забросил порносайты, трансляции со шлюхами. Перестал зависать в секс-чатах. И в какой-то момент я отчётливо понял, что по-настоящему меня заводит только порно с детьми... Этого добра в интернете всегда было навалом. Я думаю, вы сами знаете укромные места, где можно накачать хоть гигабайты таких картинок. Но просто голые мальчики и девочки быстро перестали меня интересовать. Я обнаружил, что самое сильное возбуждение я испытываю, разглядывая сцены насилия. Связывание, наказание, всякая извращённая атрибутика буквально взрывали мне мозг. И я быстро переключился на поиски этой специфической продукции, собрав себе немаленькую коллекцию тематического видео и фото.

Если честно — я всегда прекрасно понимал, что всё это мерзко. Но не стоит меня презирать за это. Во-первых, такой, как я, никогда бы не решился проделать подобное наяву. А во-вторых, я испытывал почти физическую потребность в такого рода стимуляторе. Вся эта гадость особым образом затрагивала мою душу и приносила мне какое-то странное облегчение. Может быть, так я переживал свое больное детство и нескладную жизнь. Может, на фоне чужих мучений моё одиночество и вечный страх казались мне не столь ужасными. Не знаю. В любом случае, не вам меня судить.

Постепенно, как это часто бывает с коллекционерами, я пресытился самим предметом коллекционирования. Поиск новых сцен насилия сделался для меня самоцелью, я даже перестал сохранять найденное. Просиживая в сети ночи напролёт, выискивая всё новые и новые редкости, я постепенно сделался своего рода знатоком, и свёл виртуальное знакомство с другими тайными ценителями этого жанра.

Это была предыстория. Я должен был её вам рассказать, прежде чем поведать собственно историю. Вот она.

Всё произошло недавно, совсем незадолго до катастрофы, которая постигла один из скрытых секторов Интернета. Был пятничный вечер. Я сидел у монитора, и, попивая своё вечернее пиво, жевал пиццу и просматривал почту. Было скучно, и я как всегда отправился на охоту за моими любимыми детишками.

В одном из тематических чатов я встретил старого знакомого. Это был alexx_bsx, любитель мальчиков откуда-то из Европы, с которым мы несколько раз до этого пересекались по нашим общим интересам. Поболтав о всякой ерунде, мы перешли к делу. Я скинул ему ссылку на новый архив с зайцами, который выкинули в сеть ребята из Воронежа, и инвайт на закрытый форумчик бойлаверов, куда мой приятель давно желал попасть. Довольный Алекс рассыпался в благодарностях. И хотя по моей теме у него ничего нового не оказалось, он сбросил мне несколько ссылок на тематические подборки, в которых, как он заметил, может отыскаться что-нибудь стоящее.

На том наш разговор окончился. Алекс, очевидно, ушёл мастурбировать на свежее мальчишеское мясцо. А я принялся перебирать тот мусор, который он мне накидал. Хорошего там действительно оказалось мало. Это были какие-то бессистемные подборки частных фото. В основном старьё, причём местами даже чёрно-белое. Но у меня впереди была вся ночь. А именно в такой куче хлама был шанс отыскать что-то любопытное. И я приступил к поискам.

В основном это были фотографии эпохи 80х. Сканы старых порножурналов, частное фото нудистов, пляжная фотоохота и прочий неинтересный «винтаж». Но одна из галерей меня заинтересовала. Это был явно российский контент. Фотки были перестроечных времён. Но были фотографии и куда более древние. В основном, это были любительские снимки очень низкого качества. Но я листал эти альбомы с уважением. Снимать и распространять такое в СССР было просто опасно. Так что каждая из этих сохранившихся фотографий была чудом. А безвестный трудяга, сумевший собрать всё это воедино, совершил настоящий подвиг.

Первое открытие меня ждало в неприметной папочке, название которой состояло просто из серии цифр. Там были пляжные фото голых мальчишек, и несколько гомосексуальных сцен. Но открыв альбом «sliv@» я остолбенел. Это были кадры, явно сделанные самим Сливко. Причём это были не обычные картинки из интернета. Кто-то отсканировал сами плёнки, и выложил фотографии повешенных мальчиков в хорошем разрешении. Очевидно, «любитель жанра» поработал а архиве МВД, и наверняка эти сканы были не единственными. Я был просто взволнован. Работы Сливко, выложенные в сеть — это была настоящая бомба. И я принялся искать дальше.

Других фотографий повешенных пионеров в чёрных ботиночках я не отыскал. Но вскоре мне попалась довольно большая подборка фотографий из уголовных дел по убийствам. В основном это были мёртвые девочки. Глядя на прозаические фотографии растерзанных тел, я временами даже чувствовал дурноту. Так что сексуальное возбуждение от повешенных мальчиков постепенно улетучилось, и осталось лишь какое-то звериное любопытство пополам с гадливостью.

Немного отойдя от этого тягостного просмотра, я принялся копать дальше. Уже хотелось спать, и я ткнул наугад одну из папок. Кажется, она называлась kupala, и в ней было около четырёх десятков чёрно-белых фотографий. Открывая их по очереди, я увидел обычные сценки из жизни каких-то нудистов или неформалов. Множество людей стояли лагерем с палатками в сосновом лесу. Взрослые и дети разгуливали нагишом, жгли костёр, играли, и от этих сцен веяло покоем и умиротворением.

Но затем картина поменялась. Это были уже ночные съёмки, без вспышки, на крупнозернистую светочувствительную плёнку. На фото была уже другая поляна, явно в стороне от лагеря. Посредине горел большой костёр. Взрослые, по-прежнему голые, стояли полукругом вокруг огня, и судя по смазанным движениям, танцевали и размахивали руками. Детей среди них уже не было. Зато у всех на волосах появились ободки вокруг головы, а на шее — бусы и амулеты. У многих в руках были бутылки вина, а некоторые явно курили косяк. Всё это напоминало праздник каких-нибудь хиппи или ритуал язычников. И я решил по-быстрому досмотреть папку и пойти спать.

На следующей фотографии двое мужчин выливали в огонь какую-то тёмную жидкость из трёхлитровой банки, а остальные всё также танцевали в отблесках огня. Потом было ещё несколько фотографий, где несколько девушек окружили высокого мускулистого мужчину, танцуя вокруг него и поднося ему то кружку, то какую-то еду. Было фото, где он целовал грудь одной из девушек. На другой фотографии мужчина с этой девушкой перепрыгивали через костёр. Ещё на одной фотографии две девушки держали в руках горящие головни, а остальные мазали мужчину углем или сажей.

Внезапно я понял, что всё это я просматриваю не зря. На следующей фотографии в кадре появилась женщина. Обнаженная, с густыми распущенными волосами, она держала на руках ребёнка. Женщина стояла спиной к фотографу, и лиц было не разглядеть. Так что было непонятно, мальчик у неё на руках или девочка. Было лишь ясно, что малышу немного лет.

На следующей фотографии ребёнок уже сидел на земле возле огня. Судя по позе, он с интересом глазел на забавы взрослых. Волосы его были коротко пострижены, так что я решил, что это мальчик. Женщине кто-то дал бутылку, и она пила из неё, высоко запрокинув голову, слегка изогнувшись и положив руку себе на бедро. Её силуэт на фоне пылающего костра был удивительно красив. И я невольно залюбовался пленительными изгибами её тела. Это был шикарный кадр. Настоящая удача фотографа.

На следующей фотографии высокий мужик уже стоял напротив мальчика. Он был неподвижен, руки его были раскинуты в стороны. Кожа его была покрыта странным узором, похожим на переплетение стеблей и листьев. А толпа, всё также танцуя и размахивая руками, подвинулась ближе к огню.

Две следующие фотографии получились неудачными. Люди на них сгрудились в кучу, всё было смазано, и ничего нельзя было разглядеть толком. А потом я открыл следующий снимок... Толпа отхлынула в стороны. Ребёнок лежал на спине, освещённый всполохами огня, и, похоже, громко кричал, размахивая руками и ногами. А над ним нависала огромная чёрная тень. Контуры фигуры получились смазанными, но это был явно не человек. «Оно» было в полтора раза выше обычного человека. Голова и шея неестественно вытянуты вперёд, туловище странно изогнуто. На смазанном «лице» не было видно глаз, но зато угадывались очертания огромной, уродливой пасти. А руки, или точнее лапы, были протянуты к малышу. Оторопев, я долго рассматривал это фото. Первой мыслью было, что это фотошоп. Но это никак не вязалось с натурализмом всех предыдущих кадров. Эта чертовщина была такой жуткой, что у меня побежал холодок по спине. И я поскорей открыл следующую фотографию.

На ней была всё та же чёрная фигура. Она уже набросилась на ребёнка, и то ли вгрызалась в его тело, то ли просто присосалась к нему своей огромной пастью. Склонившись над детским телом, тварь оказалась как раз между огнём и фотографом, и было хорошо видно, что она полупрозрачна, и что внутри неё виднеются тёмные полосы и пятна, напоминающие человеческий скелет.

Следующая сцена была удивительно динамичной. Существо как будто переплелось с одной из девушек. Её тоненькая фигурка висела в воздухе, словно обняв это чёрное существо за шею, а толпа обступила их, подняв кверху руки и хлопая в ладоши. Волосы девушки развевались. Было похоже, что её подхватил вихрь, какой-то чёрный ветер, который, словно смерч, вращается среди людей, крутясь, вздымаясь и опадая.

На следующей фотографии толпа вновь расступилась. Всё стояли неподвижно вокруг огня. А чёрная фигура, уже похожая на огромную чёрную птицу, танцевала посреди костра, струясь и переплетаясь с языками пламени.

На предпоследней фотографии костёр превратился в огненный столб, взвившись к небу огромным снопом искр. Фотография вышла засвеченной, но было видно, что все вокруг стоят неподвижно, воздев руки к небу и запрокинув головы. Только женская фигура на переднем плане выбилась из общей композиции. Женщина стояла на коленях, явно склонившись над лежащим на земле ребёнком.

На последней фотографии снова был костёр. Толпа вокруг него как будто опала, потухла, враз растеряв всю свою энергетику. Кто-то сидел на земле и курил. Кто-то прикладывался к бутылке. Люди беседовали или просто стояли, обнявшись друг с другом. На переднем плане вновь была та женщина с распущенными волосами. Она прижимала к груди своего ребёнка, и казалось, что он или мёртв, или крепко спит. Слегка склонив голову, словно рафаэлевская мадонна, она смотрела на своё дитя. И руки её, и изгиб её шеи, и сама её спокойная поза были удивительно прекрасны. Отблески пламени играли на её животе и бёдрах, высвечивали её лицо. Это лицо в отблесках света сперва показалось мне лицом ангела. И лишь когда я вгляделся в него повнимательней, я узнал свою мать.
♦ одобрила Инна