Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

24 марта 2017 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Валерий Лисицкий

Когда серия вопросов о том, куда и зачем мы едем, прозвучала в четвёртый или пятый раз, Денис всё же раскололся. Попросил, не отрывая глаз от посвёркивающей в свете фар дороги, налить ему кофе, сделал глоток и, закрепив стакан-непроливайку в специальном гнезде под приборной панелью, начал свой рассказ.

— Если в двух словах, то Враново — это деревня, где я в детстве проводил каждое лето. Небольшая, домов на тридцать, и сравнительно глухая. Газ там провели лет десять назад только, до этого с баллонами все маялись. А мобильники и сейчас не ловят, ни один оператор. Но не о том речь. Есть во Враново очень интересная легенда, причём даже с привязкой к местности, так сказать. То есть вот тут это происходило, вон там — другое событие.

Для меня картина стала потихоньку складываться. Значит, Денис эту поездку затеял в основном для Юльки, своей новой девушки. Его всегда тянуло на барышень с лёгким фетишем на оккультные темы, и она исключением тоже не была. История наверняка будет о каком-нибудь оборотне или вампире.

— И что за легенда? — поинтересовался я у друга детства, задумавшегося о чём-то своём и, кажется, потерявшего нить повествования.

— Легенда о Марье Враннице, слышали о такой?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
15 марта 2017 г.
Первоисточник: www.ficbook.net

С тех пор, как беглые каторжники убили охотника с семьей — история, передававшаяся из уст в уста и обраставшая немыслимыми подробностями — местные предпочитали даже не заходить в здешние ельники, не говоря уж о том, чтобы селиться в них.

Эда, уставшего прорубаться сквозь заросли, это обстоятельство немало огорчало: он был не без основания убежден, что нацеленный карабин сделал бы любого встречного сговорчивым помощником. А так приходилось третий день прятаться в разросшихся колючих кустах, каждую секунду ожидая наткнуться на облаву или собачью свору; терпеть ночные заморозки — и все это без крошки пищи: изредка из пожухшей травы вспархивали рябчики, но стрелять беглецы боялись, чтобы не быть замеченными.

Когда они поднялись к хребту, Хьюго стал совсем угрюмым и даже перестал бранить своего спутника за неловкость. Решив, что старший устал, Эд предложил сделать привал.

— Ни хочу лишней минуты оставаться в этом проклятом месте, — буркнул Хьюго, едва подняв глаза, и оба снова молча начали карабкаться через обросшие мхом камни.

Ржавый закатный свет просачивался между еловыми лапами и, казалось, сразу же ложился на землю инеем, когда они миновали перевал и присели на гнилое бревно, застрявшее на осыпи. Кругом был густой, иссиня-черный лес, который словно тяжело наваливался на горы, но сейчас их от погони отделяла уже очень существенная преграда, и Эд, несмотря на слабость, повеселел.

— Я схожу к ручью, воды наберу, — произнес он полувопросительно, прислушиваясь к бурлящему внизу потоку. — Я быстро.

— Вместе пошли, — отрезал старший, поднимаясь. Штаны его были мокры, а на губчатом сизоватом мху, которым обросло бревно, темнела оставленная задом выемка.

Эд вздрогнул — в словах спутника он ощутил, может быть, даже не поняв этого, страх.

— Здесь зверья полно. А карабин у нас один, — словно почувствовав его напряжение, пояснил Хьюго.

Беглецы спустились в распадок. Эд обломал кромку льда, окружавшего камни, носком ботинка, зачерпнул воды и, морщась, умылся, поскреб спутавшуюся бороду.

— Ледяная, зараза, зубы ломит, — заворчал, склонившись над ручьем, Хьюго. Ствол карабина, висящего за его спиной, ткнулся в воду, словно тоже желая напиться.

И, привлеченный этим движением оружия, Эд глянул старшему за спину.

Чуть ниже по течению ручей поворачивал, огибая серую, в ржавых прожилках глыбу; и там, у поворота, едва различимый в вечернем мглистом тумане, виднелся сруб избы.

— Смотри! — ткнул он Хьюго в плечо. — Там можно заночевать.

Хьюго выпрямился, глянул на избу — и его передернуло. Лицо исказилось, как от невыносимого отвращения, под нижней губой повисла прозрачная, ясная капля, медленно впитавшаяся в клокастую, как лишайник на вездесущих еловых лапах, бороду.

— Не пойдем.

— Почему? — Эд растерялся и испугался его реакции, следом пришла злость. — Там может быть даже печка.

— Дым, — отстраненно отозвался Хьюго, не отрывая глаз от избы. «Словно боится удара в спину!» — кольнула Эда неприятная мысль. — Дым нас выдаст.

— В долине туман стоит выше, чем любой дым, — парировал Эд. — И ты это знаешь лучше моего. Не темни!

Хьюго отряхнулся, как старый пес, попавший под дождь.

— Это то самое место, — бросил он. — То самое место, где мы убили мужика и малявку.

Эд опешил.

— То есть это правда? — выговорил он. Собственный голос показался ему издевательски писклявым. — И это сделал ты?

— Я, Хорек, Джо Поллок и Снаут, — с обреченной готовностью отвечал Хьюго. — Шесть лет назад, в мою первую сидку. Мы спустились вот так же, в сумерках, и наткнулись на эту халупу. Окошко, — он дернул плечом, — светилось. Сначала мы побоялись туда идти, и Снаута это взбесило. Когда мы перелезли ручей, на нас бросилась тощая собака. Снаут свернул ей шею. За этим хозяин его и застал. Мужик сразу все понял и вел себя тихо. Видно было, что очень боялся. Приготовил нам еду, достал из погреба спирт. Без пререканий отдал двустволку и три коробки патронов. Мы наелись и, хотя пили немного — кто знает, что на уме у этого охотника — совершенно осоловели. А он все суетился перед нами и то и дело лазал в погреб. Сначала это не казалось странным — он доставал мясо, соленые грибы, выпивку — а потом, ближе к ночи, стало уже раздражать. Когда мужик, нервно оглядываясь, потащил в погреб тулуп, Снаут схватил его за шиворот.

— Кого прячешь?

Мужик отпирался, говорил, что в погребе никого нет — а в темноте ничего разглядеть было нельзя — даже когда Снаут врезал ему в живот. А когда Снаут ударил еще раз, сильнее, мужик заорал — и в погребе кто-то сдавленно вскрикнул от испуга.

— Кого прячешь? — повторил Снаут с довольной ухмылкой.

— Дочку, — по серовато-белому, как снег в сумерках или дрянная бумага, лицу охотника текли слезы. — Маленькую. Ей четыре…

Кто-то из нас принес керосинку, и, перегнувшись через край погреба, осветил его. У лестницы жалась девочка, одетая в заплатанную отцовскую рубашку, достающую почти до пола, как платье. Хозяин дома не соврал — ей вряд ли можно было дать больше пяти, — Хьюго прервался; заметно было, что воспоминания его тяготили. А Эд вдруг подумал, что Хьюго на самом деле умеет говорить долго и сложно, и то, как красиво зазвучала его речь, лишь изредка спотыкающаяся о каторжный жаргон, делало сказанное им еще жутче.

— А мамка где? — хмыкнул Хорек. Малявка исподлобья смотрела на него черными, как сливы, глазами и молчала.

— Умерла жена, два года как, — срывающимся голосом проговорил мужик. — Не трогайте ее!

Мне тогда показалось, что все успокоились. Снаут присел, свесив в погреб ноги, спиной к мужику. Хорек убрал лампу.

— Поднимай малявку сюда, — сказал Поллок мужику. — Простынет.

Мужик посмотрел на него с такой горячей благодарностью, которую я помню до сих пор — как утопающий, которому протянули руку — и поковылял к лестнице.

Девочка осторожно полезла наверх.

— Верно-верно, не бойся, малышка, — заговорил Снаут, наклонившись над погребом, и от этого притворного сюсюканья и от кривой ухмылки на его лице мне стало страшно. Похоже было, что он не простил мужику обмана и теперь едва сдерживал бешенство. — Хочешь поиграть?..

Хорек побледнел и схватил мужика за плечи.

— Мы тебя не обидим, — и Снаут вдруг резко подался вперед, схватив едва коснувшуюся верхней ступеньки ручку. Малявка завизжала, и он в голос заржал.

— Снаут!.. — попытался было вмешаться Поллок, но раньше, чем он успел сказать что-то еще, мужик, оттолкнув державшего его Хорька, схватил валявшееся у печи полено и с размаху опустил Снауту на затылок.

Тот шатнулся и упал в погреб, внизу зазвенело стекло. Мы бросились следом.

Снаут, чертыхаясь, поднялся на ноги, скользя на раздавленных грибах и солонине. Девочки не было.

— Укусила меня, паршивка, — бросил он, вытирая окровавленный кулак. — И куда делась?

Теперь Хорек держал мужика, и за лампой сходил уже я.

Погреб, не считая плотно составленных бочек, был пуст, но в углу виднелась дыра с неровными краями, в которую уходила веревка, прочно привязанная к крюку в стене. Из дыры сильно тянуло холодом.

Снаут потянул — веревка была сильно нагружена — и выволок разделанную оленью тушу.

— Что за хрень? Что за хрень, я спросил?! — он приставил нож к горлу мужика, оставив тушу лежать на камне.

— Пещера. Как колодец. Холодная. Мясо так храню, не портится долго, — отрывисто отвечал мужик.

Удовлетворившись ответом, Снаут оставил его Хорьку и Поллоку и продолжил осматривать пещеру с лампой в руках.

— Ага, там сидит, — заключил он. — На ступеньке, — он пошарил рукой в темноте. Мужик снова попытался вырваться, но Хорек ударил его по почкам. — Хрен достанешь.

Я видел, как разочарование на лице Снаута вдруг уступило место какой-то омерзительной идее.

— Ведите его сюда, — приказал он остальным, пристраивая лампу на краю. — Раз эти крысы любят прятаться в норки — пусть прячутся в норки!

Спорить со Снаутом не решился бы в этот момент даже Поллок.

Когда мужика подтащили — казалось, ноги у него отнялись — Снаут снова притворно засюсюкал.

— Помаши папе ручкой, маленькая! — произнес он, подходя к мужику.

Малявка, как дикий зверек в капкане, поворачивала голову, следя за ним взглядом.

За секунду до того, как Снаут пырнул его ножом в живот, мужик одними губами, но уверенно проговорил «Не бойся!». Снаут резал так, чтобы не дать мужику умереть быстро — от таких ран истекают кровью часов восемь — а потом просто столкнул его в колодец.

Тело пролетело мимо ступеньки, на которой ютилась девочка; тяжелый глухой удар раздался нескоро, отозвавшись эхом.

— Задвиньте бочки сверху, — распорядился Снаут громко.

— Совсем с ума сошел? — не вытерпел Поллок. Старший смерил его взглядом.

— Хочешь составить им компанию?

Больше никто не спорил. Дыру закрыли двумя рядами тяжелых бочек. В избе переночевали, но спать не мог никто, а утром ушли. Потом, когда мы попали в облаву, Хорьку прострелили ногу, и мы его бросили. Он был зол на Снаута, поэтому рассказал; но в яме на ступеньке никого не нашли, а глубже спускаться не стали. Снауту, впрочем, это тоже навредить не могло — ушел, отбившись от остальных, и его не взяли, — закончил Хьюго и бросил еще один враждебный взгляд в сторону скрывшейся в сумерках избы.

— Да уж, — Эд поежился, не зная, что ответить. — Пошли повыше, чтоб в тумане не спать? — переменил он тему.

В темноте у Хьюго блеснули глаза.

— К черту! — сказал он хрипло. — Пошли в избу. Чего мне там бояться, привидений?

— Совести своей, — вполголоса, надеясь не быть услышанным, отозвался Эд. Не утерпел. Самому ему спать над жуткой замурованной могилой не хотелось.

— Пошли, я сказал! — повысил голос Хьюго. Эд неохотно подчинился и в темноте побрел через ручей, то и дело проваливаясь под хрусткий ледок. Ступни онемели от холода.

Изба была почти целой; только вездесущий мох охватил ее стены, повис косматыми прядями над порогом — дверь выпала и лежала внутри.

Шаркая ногами, чтобы не оступиться, Хьюго дошел до угла напротив окна, чиркнул спичкой и пошарил в изгнивших досках на полу. Лицо его в неровном свете казалось красной глиняной маской.

От раздавшегося металлического скрипа Эд едва не вскрикнул. Хьюго выволок керосиновую лампу с разбитой колбой, потряс в воздухе и поднес догорающую спичку к фитилю. Над жестянкой запрыгал колышущийся от сквозняка огонек, и Эда замутило от понимания, что он видит тот же свет, при котором на глазах ребенка убили отца и после которого девочка уже навсегда осталась в темноте.

— Можно сжечь стол, — Хьюго коротко кивнул на обломки. — Дров здесь, вроде бы, не оставалось.

Вскоре, заслонив разбитое окно доской, они растопили печь и прислонились к покрытым облезлой от влаги известкой кирпичам.

По полу все равно тянуло холодом. «Из дыры шел сильный сквозняк» — вспомнил Эд и беспомощно обернулся к спутнику, надеясь, что разговор позволит отвлечься от тягостных мыслей. Но Хьюго, мрачный, как сыч, молча кутался в куртку, а глаза его были темными, как пасмурное небо. Эд понял, что Хьюго не то испытывал, не то наказывал себя возвращением в дом убитого охотника и не хотел, чтобы ему мешали. Но Эду не нужно было ни испытаний, ни наказаний, и он решил не сдаваться.

— Тебя ждет кто-нибудь? — спросил он.

Хьюго резко поднялся.

— Я за дровами, — бросил он, отвернувшись, и шагнул в темноту.

И в ту же секунду треск гнилых досок потонул в его крике.

— Погреб! — заорал Хьюго изменившимся голосом. Оправившись от потрясения, Эд поднял лампу и отыскал старшего. Тот провалился по пояс и отчаянно скреб руками по осклизлым вспухшим доскам.

— Не шевелись, — приказал ему Эд, сам удивившись уверенности своего тона. — А то провалишься. Главное, успокойся!

Лицо Хьюго исказила напряженная гримаса, на лбу выступил пот. Он всеми силами пытался подтянуться, налегая грудью на доски. С каждым его движением усиливался стылый запах плесени, исходивший из-под пола.

— Хватит, слышишь! Я сейчас подам тебе что-нибудь, — сказал Эд. — Не шевелись!

Он вспомнил про ремень карабина; но, стоило ему сделать шаг назад, как Хьюго вновь отчаянно закричал.

— Не смей меня бросать! — взвыл он. — Не смей, слышишь?! Я убью тебя!

Доски вновь затрещали, и Эд, забыв об осторожности, схватил Хьюго под мышки, растянувшись на кренящемся, как палуба в шторм, полу. Сильные пальцы с отросшими ногтями впились ему в спину.

— Я держу, держу! — сквозь сжатые зубы выговорил Эд, шипя от боли. — Здесь где-то должна быть балка, нужно на нее… — он пополз боком вверх, надеясь сместить центр тяжести на опорную балку. Хьюго обмяк и повис в проломе; он дрожал. — Я тебя вытащу, только не шевелись, хорошо?

Хьюго часто закивал, а потом, как игрушка, у которой закончился завод, снова замер.

Эд нащупал носком перекладину — доски над ней горбатились гребнем — и попытался забросить ногу, словно пытаясь оседлать равнодушного динозавра, как вдруг Хьюго снова задергался, как рыба на крючке.

— Он схватил! Схватил меня! Тянет вниз!

— Стой! Стой! — перекричал его бессвязный рев Эд, ощущая, как с трудом найденная опора ускользает. — Успокойся!

Хьюго, расшатывая провал, как гнилой зуб — десну, полз вверх. Куртку он оставил в капкане досок, а рваную на спине рубашку, как пояс, охватывала полоса грязи и крови — расцарапал досками. Глаза его, красные от света керосиновой лампы, вылезали из орбит, хватавшие крошащиеся доски руки дрожали — Эд видел, что силы, подстегнутые страхом, вот ни вот закончатся.

— Успокойся! — рявкнул он, задыхаясь от натуги. — Я тебя вытащу!

— Он внизу! — проревел Хьюго, поскальзываясь, и Эд резко дернул его назад. Ноги резко высвободились из дыры и дернулись вверх, взметнув в воздух обрывки штанов. Кожа была полосатой от ссадин. И в то же мгновение из дыры вынырнули белые тонкие руки, вцепились в лодыжки — как ни быстро это произошло, Эд видел, как длинные пальцы впились в мясо — и их обоих со страшной силой потащило в провал.

Следом за ними осыпались доски, пыль, мох; расплескался по хламу керосин из искореженной лампы, чудом погасшей в полете. От удара о ледяной каменный пол в голове у Эда точно взорвалась петарда и наступила непроглядная мгла; а Хьюго все продолжал кричать, отбиваясь от кого-то обломком доски. Глухие удары сменились сырым хрустом, и вопль, достигнув верхних надрывных нот, обратился в бурленье замерзающего ручья.

«Поднимайся! — приказал Эду инстинкт. — Сейчас же!». Он с трудом оторвал свое тело от камня и поднял голову.

Белая человеческая фигура сидела у Хьюго на груди, обнимая коленями шею, и с усилием проталкивала в глазницы пальцы. Несоразмерно большие ладони ее порхали над лицом, как уродливый голубь.

Эд подавился криком, но тварь услышала сиплый выдох, вырвавшийся из его горла, и с хрустом, не отличимым от звука ломающихся мокрых досок, повернула голову.

Он схватил первый попавшийся обломок — тот был большим и тяжелым, с острым, как шип, зубцом на конце — и попятился в угол. Бедро пронзила резкая боль.

Тварь высвободила похожие на корни бесконечно длинные пальцы из головы Хьюго — его тело моталось из стороны в сторону с каждой фалангой, как мертвая крыса в зубах у терьера — и, опираясь на тыльную сторону ладоней, волнообразно, как тюлень, двинулась в сторону Эда.

Теперь она не казалась похожей на человека — сумерки скрадывали детали, но благодаря неестественной белизне кожи существа Эд различал и выступающие на сгорбленной спине позвонки, и вывернутые суставы ног с раздутыми, как от артрита, коленями.

— Я не делал тебе зла! — прошептал он, с трудом превозмогая боль, и пополз на ягодицах вдоль стены.

Похрустывая, как заиндевелая трава после заморозка, бесцветный силуэт паука-сенокосца безмолвно надвигался.

Задетая его безжизненно колышущимися пальцами — казалось, белые перчатки прорвались на указательных, обнажая темную плоть, но то была кровь Хьюго — прокатилась по полу, расплескивая остатки керосина, жестянка.

Эд судорожно сунул руку в карман — первое действительно быстрое движение в замерзшем подвале — и сжал, раздавив непослушными пальцами, коробок спичек.

Не прекращая пятиться, спиной натыкаясь на растрескавшиеся бочки, похожие на скорлупы гигантских яиц, он попытался вытащить спичку — и просыпал остатки в темноту, на свои бесчувственные колени. Между крышкой и коробком застряла последняя.

Не дыша, Эд подцепил ее ногтем и все-таки выудил. Ему казалось, словно он и паукоподобный хозяин подвала кружат уже больше часа, хотя на самом деле он прополз не больше пяти метров.

Коробок был слишком измят — спичка терлась и не загоралась. Эд остановился, и его ноги — как раз рядом с раной — коснулось что-то вялое и мягкое, совершенно мертвое на ощупь, Эд закричал в голос и дернулся, ослепнув от боли, а спичка вдруг вспыхнула.

Он швырнул горящую спичку прямо в протянутые вывернутой лодочкой — ладонями кнаружи — руки твари, и керосин вспыхнул.

Огонь заплясал по бледным лапам, ринулся струйками по захламленному полу, высветил стеклянистые, как кварц, острые иглы зубов, когда тварь без единого звука бросилась на него и опрокинула на спину.

Эд давно уже должен был упасть, но все летел назад, как осенний лист, подхваченный холодным ветром, переворачиваясь и скользя, ударяясь и продолжая падение, а охваченная пламенем тварь летела следом за ним, вытягивая руки, словно пытаясь помочь, до самого дна колодца.

Наверху бушевал пожар; как ни пропитали влагой избу туманы, она сразу же занялась пламенем. Искры осыпались в колодец, но не долетали до конца и гасли в воздухе; изредка сыпалась черная пыль и куски древесины. Дым, невидимый в темноте и ощутимый лишь по запаху, медленно растекался в колодце, как сахар в кружке горячего чаю.


***
Останки твари догорали: подергивались длинные лапы, неравномерно чернели, словно по грязно-белой бумаге кто-то мелко-мелко писал густыми чернилами. Тлело что-то у твари внутри, и над ее проваливающейся черными пузырчатыми пятнами спиной поднимался дымок, а по блестящим граням кристаллов, вмурованных в стены колодца, бегали красные блики. Эд вдруг подумал, что тварь была настолько изгнившей внутри, как сухой и трухлявый ствол, что могла бы вспыхнуть и без керосина.

Колодец расширялся книзу, и чуть дальше, в боковой нише, распластался скелет. Судя по остаткам одежды, то был каторжник; покрытая плесенью или инеем старая двустволка закрывала его позвоночник, и черное дуло выглядывало между ребер, как из прохудившейся корзины.

Эд, скорчившись и зажимая кровоточащую рану в бедре, поковылял к мертвецу. Он выкорчевал ружье из грудной клетки — оно было не заряжено, а под прикладом свилась толстая — в два пальца — небольшая гадюка с черной полоской по спине. Она недовольно шевельнулась, разбуженная не то движением, не то теплом от пожара, и застыла снова.

Эд подумал о том, что, упади змея сверху, из погреба, она наверняка бы разбилась. Значит, заползла боковым отнорком.

Он собрал остатки тряпья, обмотал их вокруг стволов оружия и ткнул в язычки пламени, одиноко и бесцельно бродящие по телу твари. Не сразу, но прелая ткань загорелась.

Освещая дорогу факелом и кашляя от дыма, Эд пополз вперед. Холодная мягкая глина, на ощупь похожая на мертвечину, зыбко скользила под пальцами. Иногда, словно зубы из дряблой десны, из нее выступали острые грани крупных кристаллов, в кровь режущие руки и колени.

Эд задыхался и полз, не останавливаясь даже чтобы вытащить засевшее в коже крошево; а ход медленно сужался, заполняясь стылой землей.

Он начал копать, ломая о камни ногти; как собака, он отбрасывал землю назад, между расставленных колен и засыпал себе путь назад. Порой он просто падал в глину лицом — от слабости.

Факел погас чуть раньше, чем он наткнулся на еще одну змею. Оцепеневшие кольца упали ему на шею — ход заворачивал вверх.

Эд продолжал копать и протискиваться, отшвыривая камни. Один из осколков застрял у него под животом и, стоило ему чуть двинуться вперед, вонзился, как нож. Вдохнув до предела, Эд прополз по камню, ощущая, как неровные грани вспарывают кожу, и продолжил копать.

Что-то сухое, перепончатое попало ему в руки, окатив жаром внезапного отвращения и испуга. Совладав с собой, он ощупал находку — то был засохший древесный лист.

Эд рванулся вперед — поверхность была уже близко, и он попросту выдавливал мягкую рыхлую землю, как пробку. Ударился о выступ виском — глаз заволокло красно-бурым, но впереди забрезжил свет.

Он высунул руку наружу, нащупал мокрые склизкие камни и начал расчищать выход, толкаясь, как ребенок в родовых путях, пока не вывалился наружу и не покатился по склону вместе с грохочущим потоком камней, крича от боли, страха и восторга освобождения.

Ледяная вода подхватила и обожгла его; он захлебнулся, ударился о дно и, фыркая, вынырнул под струи ручья, обращенного скалами в водопад.

Вода белела, словно вскипая, разбивалась на вылизанных до зеркального блеска уступах, и разливалась заполнившим расщелину озером. Камни на дне скользили от покрывавшей их ледяной корки; прозрачно-белые и кружевные, как дамские нижние юбки, забереги блестели и на скалах. Метрах в десяти вверху виднелись корни, вздувшиеся, как сосуды у человека с больным сердцем, с которых свисали лохмотья мха — там шумел сзелена-черный ельник.

Солнца еще не было видно; но тучи словно расцарапала в кровь алая заря.

С Эдом случилась первая судорога, когда он пополз к дальнему концу расщелины, пытаясь найти неровность, до которой можно было бы дотянуться, и он упал в чистый и прозрачный, как воздух, жидкий лед.

Выглаженные водой скалистые берега с редкими тонкими трещинами, зияющими чернотой, возвышались над ним.

Задыхаясь до боли в легких, Эд вынырнул. Перед глазами колыхались разноцветные пятна, похожие на каменистое дно озера.

Из трещины метрах в двух над ним показались, как ростки из тянущегося к солнцу семени, тонкие белые пальцы. Щель захрустела и набухла белесым, как зарастает зарубка на древесине.

Онемев, Эд смотрел на протискивающийся между камнями человеческий скелетик, обтянутый бесцветной кожей. Это была малявка. Хьюго не солгал — глаза у нее были огромные, дымчато-черные, как две перезрелых сливы.

Боль совершенно оставила его тело; рана на бедре обмерзла, и кровь перестала течь, даже торчащий обломок кости покрывал чистый, без примеси бурой мути, лед. Вокруг груди понемногу намерзала прозрачная рубашка, сковывавшая дыхание.

Девочка высвободилась из скалы, с хрустом расправилась — так хрустят и щелкают зимой промерзшие смолистые стволы — и, сгибая худые и непропорционально большие руки, паучком подползла чуть ниже и замерла, уткнув подбородок в ладони и наблюдая за Эдом.
♦ одобрила Совесть
7 марта 2017 г.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

31.12.2016

— Ну, вот мы и дома, — Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, — думаю, тебе пора.

Свет горел почти везде — до Нового Года осталось несколько часов. Именно поэтому на фоне мелькающих в освещенных окнах кухонь хозяек и отблесков телевизора в гостиных невероятно резала глаза зияющая посреди всеобщего праздника дыра — два темных окна.

— Точно не хочешь, чтобы я остался с вами? — Павел обеспокоенно кивнул на одиноко стоящую в стороне фигуру, — Уверена, что все будет хорошо?

— Нет, — девушка поджала губы, выдыхая в ночной воздух сигаретный дым пополам с паром от горячего дыхания, — но врач сказал не волновать ее, поместить в привычную обстановку и уделять ей максимум внимания, пока она на выходных. Я не думаю, что знакомить ее сейчас с кем-то новым — хорошая идея.

«Ее, она, ей… сплошные местоимения. У неё ведь и имя есть, — Соня мысленно дала себе подзатыльник, — все то, что произошло — еще не повод…»

— Хорошо, — юноша пожал плечами, забрасывая рюкзак на плечо, — я позвоню, чтобы поздравить. Хорошего праздника.

— Спасибо, Паш, — Соня нервно мазнула сухими губами по щеке парня, — ты — замечательный друг. Что бы я без тебя делала?

Парень как-то странно прищурился и хмыкнул, но ничего не сказал, махнув на прощание рукой и вскоре скрывшись в тени дома. Двор опустел — в двадцатиградусный мороз, да еще и в канун Нового Года, на улице не было почти никого — даже пьяные подростки разбрелись по подъездам.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
17 февраля 2017 г.
Автор: Вадим Громов

— Ты чё тормозишь, убогий? С покупочками определился, денежку отдал, сдачу простил, и — топай себе. Или я не права? Слышь, Нинуль, когда я была неправа?

Мужеподобная продавщица, монументально возвышающаяся над прилавком, полуобернулась назад, ожидая поддержки коллеги. Массивная фигура, грубые черты лица, совершенно неподходящее им жидковолосое карэ — и запах свежего перегара.

Вторая продавщица изрекла невнятный набор гласных. В отличие от напарницы, она переборщила с дозой и, по мнению Курмина, была недалека от «ухода в астрал».

Данный магазинчик Михаил не любил, но в округе он один работал до полуночи. Это изредка выручало при необходимости мелких, но срочных покупок. Удобство в графике работы было, пожалуй, единственным плюсом. Здесь хамили и по мелочи обсчитывали всегда, но сегодня продавщица вышла за рамки, причём безо всякой причины. Он зашёл в павильончик всего-то минуту назад, определился с парой основных покупок и теперь пытался припомнить — не нужно ли что-то ещё. Видать, чем-то не глянулся. То ли внешностью, то ли неторопливостью.

— А п-повежливее н-нельзя? — Оторопел Курмин. — Я же вам ничего…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: существа
♦ одобрила Инна
31 января 2017 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: dosvidoni

Работая на скорой, понимаешь весь механизм приема вызова, а именно, что у каждого вызова есть свой номер срочности, роды — это 1, температура — это 5, и так далее. Так как я работаю в бригаде, то вызов нам дают диспетчера с нашей станции, а непосредственно к ним заявка на вызов приходит из городской диспетчерской.

Моей бригаде приходит вызов: женщина, 33 года, задыхается, срочность — 4. В описании вызова на планшете (они установлены почти в каждой новой машине) написано, что вызов висит уже 3 часа. Приняв заявку, мы добрались до злополучного вызова за 20 минут. Когда я и мой напарник подошли к подъезду, то увидели, как из него выходят тоже двое ребят из скорой в капюшонах (мы, скоряки, довольно приветливые к другим бригадам, кроме бригад, забирающих в психушку — «психам», но эт другая история).

— Привет, а вы с какой квартиры, не от нашей ли? — спросил я.

В ответ я услышал только молчание, и чужая бригада просто прошла мимо нас. Я подумал, что ребята устали, вот и смолчали, и мы с Ваней молча побрели к нашей больной.

Дверь в квартиру была приоткрыта (так делают старики обычно), мы зашли, а далее началось нечто.

Из кухни на нас визжащим голосом выбежала старая женщина и говорила, что мы убийцы. Вначале ни я, ни Ваня не особо понимали, что происходит. Успокоили бабушку, выспросили, в чем дело, и она нам рассказала:

— Приехали двое в вашей форме, зашли в комнату к моей Лиле (больная), сказали, что всем надо выйти из комнаты, чтобы им не мешали, закрыли дверь. Через 10 минут вышли и сказали, чтобы ее не беспокоили пару часов. А я зашла туда сразу после них, ОНА МЕРТВАЯ ЛЕЖИТ! (истерика, слезы).

Я побежал сразу в комнату. Пациентка лежала в зале на большом диване и спокойно осмотрела в потолок, ни пульса, ни дыхания я не определил. Стащили женщину на пол, я начал непрямой массаж сердца, а Ваня рванул за кислородом. К его возвращению появился пульс на левой руке и шее. Приведя больную в удовлетворительное состояние, мы быстро переместили ее в нашу машину и поехали в больницу. Пока ехали, больная рассказала сиплым голосом следующее:

— Зайдя в комнату, врачи ничего не спросили, а просто посмотрели на меня и улыбнулись, один закрыл двери, а второй шептал себе что-то под нос. Затем первый буквально прыгнул на меня и положил руки на грудь — под руками начало жечь, а мне от этого становилось еще хуже. После того, как на него на непонятном языке шепотом поругался второй, он с меня слез и залез другой. И повторил тоже самое, больше я ничего не помню.

Я слушал это и понимал, что ни другой машины скорой во дворе, ни врачебной укладки в руках у них я не видел. Эти ребята не скорая помощь, а последняя помощь... Обращайте внимание на людей, на их вид, их манеры и поведение, и никогда не выходите из комнаты, даже если вас попросили даже врачи скорой (мы не просим, исключение — лифт).
метки: существа
♦ одобрила Инна
30 января 2017 г.
Автор: Михаил Кликин

Вовка стоял на склизких мостках, держал удочку двумя руками и, прикусив язык, внимательно следил за пластмассовым поплавком.

Поплавок качался, не решаясь ни уйти под воду, ни лечь на бок…

Клев был никакой, караси брали плохо и неуверенно, подолгу обсасывали мотыля и засекаться не хотели. За всё утро Вовка поймал лишь двух — они сейчас плавали в алюминиевом бидоне, заляпанном сухой ряской.

Позади что-то треснуло, словно стрельнуло, кто-то ругнулся глухо, и Вовка обернулся — из заповедных зарослей болиголова, в которых прятались развалины старого колхозного птичника, выходили какие-то мужики. Сколько их было, и кто они такие — Вовка не разобрал; он сразу отвернулся, крепче упёр в живот удилище и уставился на поплавок, пьяно шатающийся среди серебряных бликов.

— Мальчик, это что за деревня? — спросили у него. Голос был неприятный, сиплый, пахнущий табаком и перегаром.

— Минчаково, — ответил Вовка.

Поплавок чуть притоп и застыл. Вовка затаил дыхание.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
28 января 2017 г.
Они очень разные бывают. Двух одинаковых я ещё не встречала. Их в принципе описать сложно — чем дольше о ком-то конкретно думаешь, тем нормальней и правильней он кажется. Вообще мысль о том, что они существуют, очень быстро из головы выветривается. Я иногда сижу и думаю — ну какого чёрта я себе нафантазировала. А потом кто-нибудь из них допускает ошибку, и сразу всё вспоминается. Это у них фишка такая. Казаться нормальными. Эргономичными.

Все эти истории и фильмы про то, как они появляются в жутких местах, под тревожные звуки, страшно выглядят и плохо пахнут. Где у них лица искажённые, а главным героям от них веет холодом, замогильным ужасом или вроде того. Вот не то что бы всего этого совсем нет. Просто по-другому всё происходит. На самом деле они вообще что угодно могут делать и как угодно выглядеть. Но это всё равно не жутко. Они как бы... вписываются в шаблон, наверное.

Я когда их встречала — вообще никогда мысли не было, что что-то не так. Сидишь дома, болтаешь с приятелем, попутно моешь посуду или пьёшь чай. И внезапно до тебя доходит, что нету у тебя такого приятеля, и не было никогда. И о чём вы только что говорили вспомнить не получается. И лицо у него странное — а чем странное, не понятно. Начинаешь вглядываться — всё, вроде, правильно, всё, вроде, как у людей. А пока лицо разглядываешь и пытаешься вспомнить, что тебе там не понравилось — забываешь, что это вообще незнакомый человек. И дальше разговариваешь, всё как обычно. Не знаю, как у них так получается, но из этой штуки очень сложно выпутаться.

Я себе за правило взяла — не игнорировать вот это ощущение, будто что-то не правильно. Это непросто, бывает. И говоришь ты с этим приятелем уже очень долго. Часы полчетвёртого утра показывают. И опять какой-то звоночек в голове — почему так долго, о чём мы говорим, кто этот человек, что у него с лицом, нормальное же лицо, хорошо сидим, давно не виделись. А он ещё и коробку конфет открывает — откуда они у него, раньше ведь не было, если было, почему раньше не открыл, какой вежливый и приятный гость, хорошо, что он зашёл.

Вот с едой у них тоже пунктик. Не знаю, почему. Но они, если чуют, что человек не полностью погрузился, сразу накормить или напоить чем-то пытаются. Чем, и какие от этого последствия — я не знаю. Первые разы, когда их встречала как-то проносило, может потому, что когда тревожно, мне в принципе есть не хочется. А потом просто в привычку вошло — отказываться от угощений. Как в детстве, когда у незнакомцев конфеты нельзя брать из предосторожности. Только теперь их брать вообще ни у кого нельзя. Тоже из предосторожности. Казалась бы — старый же приятель, явно обижается, что даже не попробовала. Но правило есть правило. Их потому и придумывают, чтобы не нарушать.

У них, наверное, тоже есть какие-то правила. Они, например, никогда не нападают сразу. Как бы измором берут, или вроде этого. Мне вообще кажется, что они просто физически слабые, если у них тела настоящие, конечно. Поэтому вот так сидят и забалтывают до изнеможения. А потом еду предлагают, а люди едят, наверное, в основном. А что потом — не знаю. Но шаблон поведения у них именно такой. Встретить, убедить, что вы знакомы, или что вы хотите познакомиться, увести куда-нибудь и ждать. Вот и приятель этот сидит уже долго. Не выгонять же.

Они сами, наверное, тоже устают. Я так думаю, потому что чем дольше рядом с таким находишься — тем сильнее это чувство тревоги. Может, это просто мозг замечает больше и больше странностей и интуитивно беспокоится. Но я думаю, им просто становится сложнее вот эту нормальность поддерживать. Утверждать, правда, не буду. Если так подумать — я в принципе о них до сих пор ни черта не знаю. Но на моей практике это всегда было состязание — кто выносливей. Кроме одного раза.

Я тогда вот так же, как сейчас с приятелем, с соседкой по общаге засиделась. А потом заметила, что у неё языка нет. Я тогда очень удивилась — это правда внезапно было. Мне даже в голову не пришло, что что-то не так и она одна из них — я тогда об их существовании не знала ещё. Ну и спросила, как любой нормальный человек спросил бы, как же ты со мной говоришь, если вот. А она замолчала сразу и вся нормальность с неё сошла. Она не нападала, ничего плохого. Мы просто в тишине сидеть продолжили и всё. Выйти вообще не получалось — вообще, я даже не пыталась, наверное. Она бы меня так и засидела, если бы не комендант. Он счётчик со своими ключами проверять пришёл. Она отвлеклась, а я ускользнула. В общагу больше не возвращалась — вещи через подруг получила. Что с комендантом случилось — не помню. Знаю только, что ничего странного. Это их фишка. Ничего странного и всё объяснимо.

Ну и тогда я поняла — нельзя им давать понять, что я знаю. Даже если оно устало и всё становится очевидным. Это сложно. Я даже не знаю, что сложней: не поддаться на их «чары», или не показать, что ты на них не поддался. Это ощущение нормальности — оно сходит как бы волнами. Если в начала разговора всё кажется правильным, но есть... какой-то зуд, такое... невнятное что-то, будто всё-таки что-то не так. То под конец всё меняется. Ты понимаешь, что сидишь совсем не у себя в гостиной, и вообще не в комнате, а, допустим, на заброшенной стройке. Понимаешь, что руки уже закоченели от холода и неподвижности. И что твой собеседник давно молчит и на человека, в целом, мало чем похож. Но при этом то и дело накатывает абсолютное ощущение уюта и правильности всего происходящего. И уходить никуда то ли не хочется, то ли слабость просто.

Уйти от них в любом случае сложно будет, конечно. Но если не дать им понять, что их видно — шансы выше. Может и другие способы есть, но я с первого раза поняла, что их проще на кого-нибудь другого переключить. Когда я во второй раз их встретила, всё вообще автоматически как-то получилось, то ли на интуиции, то ли просто от паники соображать быстрее начала. Но в, целом, всё равно просто повезло. Когда я поняла, что мой собеседник сидит в верхнем углу потолка, и у него слишком много рук — я от неожиданности сказала: «Ко мне сейчас должны прийти. Я их впущу и вместе посидим». А оно что, оно купилось. Я дошла до двери и спокойно вышла. Вернулась, на всякий случай, с настоящим, человеческим другом. Но он не пригодился. Оно уже ушло.

Потом я поняла, что они вообще плохо ориентируются в нашей реальности. Если им уверенно что-то сказать — они поверят. Наверное, эта вот «нормальность», которую они нагнетают, просто в обе стороны работает. Их можно отвлечь, сказав «поговори теперь с моим другом в соседней комнате» — и они обязательно пойдут поискать ещё одного человека, даже если видели до этого, что комната пуста. В принципе, если не паниковать, и замечать детали вовремя, то они не так уж и опасны. В принципе не о чем беспокоится. Тем более что они никогда не появлялись, если я была не одна. Не знаю, почему. Наверно, потому что на нескольких людей сразу им сложнее воздействовать. Если так подумать — они в принципе безобидны.

И волноваться не о чем. Сейчас так точно. Когда рядом друзья с запасом конфет, волноваться вообще не принято.
♦ одобрила Инна
23 января 2017 г.
Первоисточник: ficbook.net

— Приезжим здесь не место, — грубо бросаю я, демонстративно опустив задвижку.

— Нам нужна помощь! Вы разве не понимаете?! — снова колотят в стекло. Того и гляди, треснет. — Пожалуйста!

— Собаку спущу, — предупреждаю я. Вот уж глупости — Германа я туда ни за что не выпущу.

Парень еще держится, хотя уже кричит на меня в голос, и чувствуется, что замолчать боится. Девчонка уже просто рыдает, размазывает остатки косметики по серому личику. Бесцветному — через недельку такие же бесцветные плакаты с бессменным «Пропала» и неуместной улыбкой на фотографии будут украшать автобусную станцию.

Помочь им нельзя. Даже думать о том, чтобы кому-то из них помогать — мысль опасная. Вы же, найдя покрытый гнойными язвами труп, не потащите его домой, чтоб обогреть в морозный день у камина? Здесь то же самое — только сделаешь себе больно своей беспомощностью. Или даже «заразишься» — говорят, бывали случаи, когда Он убивал местных.

— Просто позвоните в полицию! Пожалуйста, мэм, умоляю! — лучше бы не слышать.

— Никто здесь из домов в такое время не выходит.

— Так вы все… знали?! — девушка захлебывается, комкает пальцами апельсиново-оранжевую майку, и без того уже рваную. По ткани ползет серая паутинистая прореха, сквозь которую проглядывает ничем больше не прикрытая грудь. — Вы все знали, и никто нас не предупредил! Почему?!

— Никто не предупредил, говорите? — ольховник гнется к земле, как будто придавленный тучами, и швыряет горстями черные оборванные монетки. «Ольховник безнадежно пытается откупиться», думаю вдруг. Нужно, жизненно необходимо прервать разговор прямо сейчас, но что-то не дает. Может быть, мысли о Джинджер, которая так и не вернулась домой с утра, сколько я не искала. Не вовремя же у нее началась течка, боюсь за нее теперь, хотя животных Он и не трогает. — Старик Бретт вас тоже не предупреждал, верно?

— Черт, да мы думали, он просто псих! — выкрикивает парень.

— Я тоже психопатка, — задергиваю занавеску, но даже сквозь выгоревший тюль их хорошо видно.

Девушка сползает на колени прямо на крыльце, царапает доски ногтями. Ногти у нее длинные, обломанные местами. Цветные. Городская распущенная девчонка.

Она воет, когда в лицо ей попадает охапка листьев, и у меня совсем сдают нервы.

— Замолчите! — рявкаю, зло и болезненно. Принц, до того крепко спавший, пулей уносится с подоконника, по пути спугнув сидевшую на пороге Ниагару. — Замолчите и убирайтесь отсюда, не приваживайте Его в мой дом!

— А мы останемся! — вдруг нагло отвечает парень. Наглость у него такая же паническая, загнанная. — Будем сидеть у вас под окнами, и что вы сделаете?! Собаку спустите?! Убьете?! Да нас и так убьют!

Элисса трется о тапки, оставляя лохмотья белой шерсти. Наклоняюсь к ней, чтобы взять на руки — люблю девочку, хоть и линяет она чудовищно. Элисса успокаивающе урчит, и мне становится легче.

— Делайте что хотите, — задвигаю вторую штору.

Попрошу сынка Лумиса привезти мне эту… звукоизоляционную плиту — он частенько ездит за товаром для отцовского магазина. На следующий раз.

Сварю себе чаю с ромашкой, пока не началась гроза. Глядишь, и уйдут, убегут дальше. Все равно осталось немного — завтра уже можно не запирать двери.

Элисса вдруг с шипением выворачивается из рук, и ту секунду, пока я еще вижу ее на ковре, она таращится золотыми елочными шариками глаз мне за спину, взъерошив загривок. Потом она опрометью уносится под столик, а из-за двери, заглушенный ветром, несется крик, безумный, подхваченный запертым в спальне Германом. Он так бьет лапами, прыгая на дверь, что кажется, вот ни вот проломит фанеру.

Господи, только не у моего дома! Нужно было прогнать их, сразу нужно было прогнать!

Чавкающим глухим ударом крик обрывается в хрип, бурление закипающего котла. Нет, ложь, ни на что не похож этот звук — слишком много в нем боли, ужаса и… недоумения, неверия.

Я невольно оборачиваюсь — и вижу прилипшее к стеклу лицо девушки в рамке размазанной крови. Должно быть, ее окатило, когда Он утаскивал парня.

Губы — пепельные, как если бы она долго облизывала карандашный грифель — шевелятся, глаза навыкате смотрят сквозь меня, и кажется, радужки в глазах совсем не осталось.

«Вот только сейчас она Его видела», — понимаю. Наверное, тогда, в тринадцать, когда меня нашли в лесу соседи, у меня были такие же глаза.

Потому что я тоже Его видела.

Я тогда полоскала простыни в заводи. День был жаркий, а вокруг никого не было, и я забросила сарафан на ближайшую иву по соседству с простынями, решив искупаться нагишом.

Вода была теплая, как молоко, и мутная, глаза щипало — я сама подняла ил, топчась по мелководью, и я решила отплыть подальше.

Когда я вынырнула, вытирая лицо, снаружи как будто сильно похолодало. Отчетливо помню, хотя прошло больше полувека, как мой живот покрылся «гусиной кожей». Мне даже подумалось, что успела набежать огромная туча.

А потом я наконец проморгалась и подняла глаза.

Небо было пестрым, как мозаика, и столбы света поднимались над берегом. Там Он и стоял, на границе солнечного пятна, почти слившись с деревом.

Он смотрел на меня. Вы не знаете, что означает «пронизывающий взгляд», даже если используете это выражение. Тот взгляд действительно пронизывал — сквозь мою кожу, расползавшуюся, как восковой налет под пламенем зажигалки, сквозь мясо и кости, сведенные болезненной судорогой. Выжигал до черного, рассыпающегося на ветру угля, и мое сердце не выдержало.

Я падала в воду, и солнечные блики колыхались надо мной в зеленых тенях, и это было бесконечным, потому что, когда я теряла сознание, Он смотрел особенно внимательно. Как камера, делающая сотни кадров в секунду.

«Я утону», — подумала я, захлебываясь, и утонула в черноте.

Когда я открыла глаза, небо было прозрачно-синее, без единой звезды, и в розоватую полоску на западе, а земля пахла илом и рыбой, и сухой травой, и земляникой, и чем-то невыразимо тошнотворным, таким, что меня вырвало, как только я смогла повернуть голову. Кислый запах желудочного сока, разбавленного грязной водой, смешался с запахом ночного леса, и голова закружилась еще сильнее, так, что я думала, что снова потеряю сознание.

Я вытерла лицо своим платьем, которым была укрыта — все равно оно даже не грело — и села, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом.

Было холодно. На листьях уже белели шарики росы, а по голубоватым пальцам ног ползал вялый черный муравей.

До рассвета меня никто не рискнул искать: Он не любит, когда в лес приходят ночью.

Еще с неделю животные при моем приближении сходили с ума. Я могла бы сказать «при виде меня», но думаю, виной был тот запах. Кошки, вздыбив шерсть, пятились и шипели, как Элисса сейчас, а собаки, даже знакомые, выли или, истерически лая, наскакивали — но ни одна не решилась укусить.

Люди — хотя каждый, кого я смогла спросить, уверял, что не ощущает запаха — сторонились меня гораздо дольше. Уже наступила осень, а Энни Прескотт, войдя в класс, поздоровалась со мной напряженным кивком — как собака, которую тянут за ошейник — и прошла за парту в заднем ряду. С Энни мы сидели вместе лет пять, кроме тех дней, когда нас разгоняли за баловство учителя. Но к тому моменту я уже обнаружила, что мать запирает спальню по ночам, и потому не удивлялась. До окончания школы я просидела за первой партой в одиночестве, а на выпускной не пошла. Не хотела, чтобы их праздник стал таким же, словно запаянным в стекло, какими становились все людные места, куда я заходила.

В то время мне еще очень часто снились кошмары. В них я не теряла сознания, а просто падала в воду с открытыми застывшими глазами, и Он вытаскивал меня на берег. Просто вытаскивал на берег, вытряхивал воду из моих легких и укрывал платьем.

Стоило вспомнить о том приезжем, которого нашли недалеко от кладбища — Он вытащил его внутренности через рот, просто выскреб тело изнутри, как мешок муки — чтобы понять, насколько ужасен тот факт, что Он прикасался ко мне.

Он держал меня теми же самыми руками, вынося из воды.

Говорят, старик Бретт свихнулся, увидев, как Он убивает.

Я верю, но… Он ведь постоянно убивает. Иногда мы слышим крики, и часто — стук в двери и мольбы о помощи. Мы все периодически видим трупы, и мы постоянно видим тех, кто скоро станет трупами. Все мы знаем о той девушке, которая умерла в больнице, и все знаем, что доктора Строуд уволили за то, что она отказалась ее оперировать. И уволили только потому, что дело дошло до городской полиции, иначе миссис Строуд продолжала бы вправлять вывихи и ставить уколы своими незапятнанными об Помеченную руками.

А часто Он спасает тонущих детей, а?

Кажется, у меня был куда больший повод рехнуться.

Не думаю, что Он хотел сломать мне жизнь — едва ли Он может мыслить подобными категориями. Тем хуже: добро от Дьявола ужаснее зла. Так или иначе, я предпочла бы в тот раз утонуть.

— Мама, мамочка, открой! — девушка вновь колотит в дверь. Не кулаками, а всем телом, как бьющийся о фонарь мотылек. — Впусти меня, прошу, впусти, мне так страшно!

Тускло-оранжевое пятно в темноте дождя.

Сумасшедшая и раненная. Если сейчас она побежит вверх, к центральной улице, там будут притворяться, что не слышат и не видят ее. Там будут смотреть сквозь нее, как я смотрю сквозь залитое дождем окно.

Есть ли среди них, живущих наверху, кто-то, не научившийся до конца не видеть в Помеченных людей? Или это только мой грех, только моя беда, потому что я стою где-то между? Ходили ведь разговоры, что Он вернется за мной, когда я вырасту. Этого не говорили в глаза, но я знала, и да, я ждала. Но кошмары всегда снились только о прошлом. И Он — не пришел.

Я думаю о том, что не смогу просто глядеть сквозь стекло и решетку — потому что знаю, что сейчас, забирая последнюю жертву, Он обернется и посмотрит на меня.

И да, мне хочется знать, что будет, если я вмешаюсь.

Я кладу руку на задвижку — артритные красные пальцы и темная золотая латунь.

Нет, дверь открывать нельзя. Нельзя — ради Элиссы, Принца и Ниагары, ради спрятавшихся еще раньше Тоби, Бенджамина и Королевы, и Нелли с котятами в коробке, задвинутой под кровать, ради запертого в спальне Германа и даже ради Джинджер, которая обязательно вернется оголодавшая и мокрая, с тонким, в грязных сосульках колоском хвоста.

Это наш общий дом, и я не могу впустить Его.

Я думаю о дробовике на стене. Взять его и выйти через черный ход — я живо представляю, как ливень в секунды, как губку, напитывает халат, а тапки марает жирная черная земля. Как девушка прячется за меня, впиваясь в колени ногтями.

Нет уж. Тогда некому будет выпустить Германа, когда наступит утро. Некому будет накормить и искупать развратницу Джинджер, и никто не расчешет свалявшуюся шерсть Элиссы. Тоби вообще никогда не сможет прожить без человеческой помощи — у него нет передней лапы. Да что и говорить, я не могу оставить кого бы то ни было из них — о них некому позаботиться, а я — позаботиться действительно могу.

Молния голубоватым пунктиром расчеркивает небо, прежде чем с оглушительным треском разорвать его пополам, и я отворачиваюсь, едва различив на краю перемятого, изломанного кустарника черное пятно.

В такую грозу я стараюсь не включать электроприборы, но в чайнике наверняка осталась горячая вода.

Прохожу на кухню, плотно прикрыв за собой дверь, и сквозь шелест ливня крики и стук становятся почти неслышными, а бок у чайника, действительно, еще вполне теплый.

Калека Тоби спит в обнимку с Королевой на моем стуле, но, стоит мне открыть шкафчик, как из пестрого клубка синхронно показываются две головы: точеная сиамская, цвета шоколадного десерта, и помятая белоносая.

— Ожили? — усмехаюсь, вытаскивая прикрытую салфеткой тарелку. — Кажется, не зря, у меня еще остался вчерашний пирог.

Иногда можно и побаловать их человеческой пищей, большого вреда не будет. Отщипываю им корочку — кошки не любители джема.

Ромашка заварилась слабо, но вполне согревает, особенно вместе с пирогом. Кусочек с начинкой, хотя бы небольшой, стоит оставить Герману — вот он как раз обожает сладости.

А очередной захлебывающийся вопль я даже не слышу.

Почти.
♦ одобрила Инна
18 января 2017 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

Прежде, чем я начну свое повествование, давайте кое-что проясним. Я не наркоман и не алкоголик, никогда не имел проблем с нервами или психикой, о галлюцинациях только слышал. Знаю, все сумасшедшие так говорят, но поверьте, после случившегося я добровольно записался к мозгоправам, потому что начал сомневаться в собственном душевном здоровье. Оно оказалось абсолютно исправно.

К сожалению.

Честняк, аноны, для меня сейчас было бы огромным облегчением получить путевку в желтый дом с выпиской о шизофрении или каком-нибудь другом серьезном расстройстве. В таком случае получилось бы, что я ненормален, то есть, всего лишь сбился с курса прописанной человеками нормы. А теперь получается, что ненормален окружающий мир. Но миру-то никто норм не прописывал, так? Ученые мужи и по сей день не в силах объяснить целый список явлений и парадоксов. Это наталкивает меня на нехорошую мысль: возможно то, что стало самым безумным кошмаром в моей жизни, для мира на самом деле является совершенно естественным порядком вещей. И происходит постоянно. На каждом углу. Возможно, даже каждую секунду.

Но давайте обо всем по порядку.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
17 января 2017 г.
Первоисточник: ficbook.net

— Сонный паралич, — констатировала Наташа, уставившись в бледно-серый потолок. С усилием сделала вдох — грудная клетка, казалось, не шелохнулась, но девушка знала, что впечатление обманчиво. Секундная густая паника, накатившая по пробуждении вместе с придавившей тело невидимой бетонной плитой, медленно отступала.

Паралич был не первым, и Наташа знала — нужно просто подождать, очень скоро мозг снова отключится, проваливаясь в сон.

Жидкая, сильно разбавленная темнота в комнате совсем не походила на тот концентрат, который держится за сомкнутыми веками, но приходилось мириться — глаза закрыть пока не удастся.

За окном зашуршало, заскребло.

— Ветер, — подумала Наташа, — еще и какой-то жуткий ветер, может быть, из-за этой погоды и…

Стекло хрустнуло льдом под подошвой, как на тех белых октябрьских лужах по утрам, которые Наташа с наслаждением топтала по пути в школу.

Там, в нижнем углу форточки, был маленький скол, и, чтобы из треугольной дырочки не поддувало, соседка заклеивала ее скотчем. Сейчас именно оттуда, от основания этого отверстия, должны были побежать по стеклу трещины.

Хруст повторился, словно кто-то с силой надавил на раму рукой, и Наташе показалось, что край ее глаза, крутанувшегося в глазнице, даже увидел на секунду эту распластанную на черном от темноты снаружи стекле серую, как сумерки в комнате, руку.

«Грабитель, — подумала она, и ей захотелось рассмеяться. — Грабитель, разумеется, выдавливающий форточку на седьмом этаже, замечательно, сонный паралич и галлюцинации, шизофрения прогрессирует».

В окне чуть заметно мелькнуло, и хруст оборвался в звон, когда осколки брызнули в комнату. Один плеснул, попав в вазу с подувядшим букетом, шлепнул по воде, как играющая рыбка, второй глухо ударил по стопке учебников и отскочил на кровать, беззвучно упав на подушку. Наташа могла даже видеть его. Маленький, тускло блестящий глазок в сплетении ее собственных волос.

Остальные разлетелись по полу и столу, глянцевито-серые, крупные и угловатые.

Наташа еще смотрела, задыхаясь, на стекла — воздуха не хватало — когда в опустевшей раме тяжело заворочалось.

Нечто темное, бугрящееся мышцами под тонкой, полупрозрачной грязно-серой кожей и похожее на набитый мусором пакет, протискивалось внутрь.

«Господи, позволь мне закричать, — взмолилась Наташа, до боли скосив глаза на вздувающийся в окне пузырь плоти, — я должна закричать, я ведь сплю, я должна проснуться, это ведь просто кошмар, иначе Лилька давно бы услышала, она бы проснулась, мне нужно просто закричать, чтобы она проснулась, и она разбудит меня».

Слабый звук — раздираемой тонкой марли бинта, воздуха в испорченном водопроводе — созрел в ее горле, но не прорвался сквозь безвольно сомкнутые губы, когда тварь, высвободив тонкую узловатую руку, уперлась ею в раму и, оттолкнувшись, ввалилась клубком в комнату.

Снова захрустели осколки, а над полом вырастало, выпрямлялось серое, угловатое. Руки с неестественно широкими кистями — как на детских рисунках слишком толстым фломастером, где не уместить иначе все пять пальцев — поднимались, безжизненно качаясь, над лицом Наташи, за ними блестел, будто мокрое стекло, покрытый неровной, словно исчерканной застарелыми оспинами или шрамами, кожей почти человеческий торс.

Голова, казалось, развернулась последней, высунулась из туловища, как у улитки — мертвая голова свиньи, с землисто-серым листовидным пятаком, кончик которого подергивался и трепетал, как отдельное существо, мучимый агонией плоский червь, и остроконечными крупными бесцветными ушными раковинами, направленными вперед, будто у крадущегося шакала.

Тварь принюхивалась — Наташу затошнило от понимания, что та ощущает запах ее пота, смешанный со стиральным порошком, полумертвыми тюльпанами и Лилькиной жидкостью для снятия лака, даже не замечая собственной вони — псины, и плесени, и озерного бурого ила. Липкого, густо вползающего в легкие, невыносимого запаха.

Тварь сделала шаг неверной походкой пьяного, пригнулась, опустилась почти на колени у изголовья, шаря по кровати руками. Клацнуло над головой, когда когти наткнулись на спинку, уронив развешанное полотенце.

Слепые белесые глаза твари смотрели вперед, сквозь пространство.

Наташа уже не пыталась закричать, скорее, беззвучно и мелко скулила сквозь сведенные судорогой челюсти, когда лапы твари добрались до ее лица.

Когти — черные и просвечивающие, словно отлитые из пластика плохого качества — неуверенно черкнули по скуле, потом широкая ладонь опустилась на лоб, пачкая кожу Наташи белесой, похожей на клейстер, слизью.

Нет, не на клейстер — Наташа вспомнила, как в детстве, забытая ей почти на неделю, умерла в аквариуме рыбка. Серебристые бока у нее раздулись и облезли, превратив тельце в кусок разварившегося теста, и, когда трясущаяся зареванная Наташа вытаскивала трупик, сквозь сетку сачка сочилась точно такая же беловатая густая муть.

Когти твари нырнули в глазницы, колюче вдавились в веки, растягивая их.

Наташа сделала еще одну бесполезную и отчаянную попытку зажмуриться, и боль одновременно полыхнула в груди и в черепе — двумя взорвавшимися петардами, когда склизкие лапы сжали, выхватили ее глазные яблоки и с жадностью рванули их вверх, выскребая со дна глазниц. Обрывки плоти мелькнули, лохмотьями свесившись между бледных узловатых пальцев.

Паралич вдруг разжал оковы и, разразившись беззвучным криком, Наташа вцепилась себе в лицо, зажимая кровавые рваные дыры, села в кровати.

Сердце, бешено колотящееся, еще отдавало болью, а под прижатыми к лицу ладонями ощущались горячие, укрытые кожей век шарики, но Наташа долго сидела в темноте, боясь отнять руки от лица, боясь открыть глаза и не увидеть ничего.

В жидкой темноте комнаты на столе поблескивали бокалы, черной кротовиной громоздилась брошенная соседкой на стуле горка одежды. Глотая воздух приоткрытым ртом, Наташа осторожно спустила с кровати ноги — бессмысленно ожидая, что в ступни вопьется расколотое стекло — и, вскочив, выбежала в коридор.

Прислонилась к беленой стене, щурясь от яркого света ламп, и, переведя дыхание, вышла к раковинам.

До упора отвернула кран с холодной водой и сунула голову под ледяную, твердую от напора струю, ударившую в затылок.

Вода потекла за ворот пижамы, по спине, обжигая горячую кожу, защипала лицо, попадая в нос. Отфыркавшись, Наташа выжала намокшие и потемневшие волосы, утерла подбородок. Теперь ее знобило, но стало чуть легче.

Она возвратилась в комнату, оставив дверь приоткрытой — свет падал на пол узкой желтой полоской, но соседку не разбудил бы.

Чайник вскипел быстро и шумно — воды в нем вечером оставалось мало, и, налив, сколько удалось, в кружку, Наташа перемешала чересчур крепкий чай, прислушиваясь к вновь наставшей обманчивой ночной тишине.

Где-то далеко, может даже в другом крыле общежития, смотрели телевизор, а часы тикали громко и замедленно, словно тоже совсем засыпали.

— Купить новую батарейку, — отметила Наташа, вспомнив круглый, с фосфоресцирующими стрелками циферблат в бабушкиной комнате. Больше никто такими часами уже не пользовался — есть же телефоны. Ни она, ни Лилька уж точно, да и странно бы они смотрелись в обклеенной постерами и кусками конспектов комнате.

— А ведь действительно, часов в комнате нет, — поняла она полуудивленно, и медленное «тик-тик» превратилось в неравномерное, тяжеловатое «кап-кап», отдающее по линолеуму пола. Вода из подтекающих кранов капает совсем не так тягуче и плотно.

Похолодев — тянущийся сквозь зеленую сетку белесый кисель разложившихся рыбьих внутренностей вновь задрожал перед ее глазами — Наташа ударила по выключателю, сильным звонким шлепком, словно убивая таракана.

Маленькое черное пятно на полу под Лилькиной кроватью, между перепутавшихся проводов от наушников и зарядного, превратилось в блестящую лужицу, такую же темно-красную, как пятна на подушке и одеяле, как размазанная, уползающая за ухо дорожка на бесцветной щеке, едва видимая из-за неестественного поворота уткнутой в смятую наволочку головы.

Наташа, пятясь, извергла пронзительный, переливчатый, как кукареканье рассветных петухов, крик, вырвавшийся сквозь прижатые ко рту ладони.

Не смытые потоком ледяной воды бурые кромки окружали ее ногти.
♦ одобрила Инна