Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

Автор: Аркадий Пакетов

Я познакомился с Лизой три года назад. Мы учились в одной группе в университете. По натуре мы с ней оба достаточно скромные люди и с большим трудом шли на контакт, но постепенно приятное знакомство переросло в хорошую дружбу, а затем и в нечто большее. Лиза была одной из немногих, кто с улыбкой воспринимал все мои дурацкие шутки, а я в свою очередь разделял её легкую мизантропию и нелюбовь к нахождению в больших компаниях. В общем, мы, что называется, нашли друг друга. На мой взгляд она была самой обычной девушкой, и какая-либо мысль о её связи с чем-то необычным или сверхъестественным казалась тогда несусветной глупостью.

В тот день Лиза осталась у меня на ночь. День был довольно насыщенным, а завтра нужно было тащиться на пары, так что было решено отправиться спать пораньше. Едва мы легли в кровать, как я почувствовал, что уже засыпаю. Знаете это состояние на грани медленного сна, когда ты вроде еще остаешься в сознании, но мозг при этом рисует причудливые картинки и генерирует странные фразы вместо чего-то осмысленного? Так вот, я находился как раз на этой стадии, очевидно, как и Лиза. Мы все еще пытались говорить, как часто делаем перед сном, но реплики постепенно становились короче. И тогда она вдруг внезапно произнесла:

— Одна рука уже приплыла.

Голос девушки звучал как-то приглушенно и неестественно. От этого я даже проснулся. Переведя на нее удивленный и озадаченный взгляд, я встретил искреннюю улыбку и приступ хохота. Лиза, осознав, какую глупость только что ляпнула, теперь откровенно смеялась. Я тоже усмехнулся, предложив еще пару бессмысленных фраз примерного схожего смысла.

С тех пор эта фраза — «одна рука уже приплыла», стала, как бы сказать, нашим личным мемом. Мы часто вспоминали этот случай и говорили так, когда слышали какую-то уж совсем несусветную чушь. Никто из нас тогда не придал особого значения произошедшему и уж тем более не думал о том, что это может быть хоть немного жутким.

Примерно через месяц произошло нечто странное. Мы точно так же ночевали у меня дома и готовились ко сну. Лиза устала за день и уже практически не реагировала на мои слова. А вот мне не спалось. Я лежал на спине, глядя в потолок, и думал о планах на завтрашний день, как вдруг почувствовал, что мою руку резко сжали. Это была Лиза. Она буквально вцепилась в мое запястье. Её глаза были закрыты. Медленно она выдохнула, разомкнув губы, чтобы вновь произнести глубоким, не своим голосом:

— Теперь вторая рука приплыла.

Выглядело это весьма пугающе. Если бы я был более суеверен, то уже забил бы тревогу. Может, думал бы об одержимости. Но я быстро взял себя в руки. Лиза тут же проснулась и явно испугалась больше моего. Увидев её тревогу, я поспешил придумать оправдание произошедшему. Ну, мало ли, что человеку может присниться? Может, надумала себе всякого, и вот так кошмар проявился. Ну а движения и разговоры во сне — совсем не редкость. Мои слова, судя по всему, её успокоили, и Лиза, наконец, заснула.

Уже на утро происшествие забылось. Мы вели себя как обычно, не придавая особого значения прошлой ночи. Лиза не показывала признаков страха, однако я заметил, что, вспоминая эту нашу шуточку про первую фразу, она лишь неохотно улыбается. Видно, что тема её слегка напрягает, так что я перестал это дело упоминать. Жизнь вернулась в привычное русло. Пока история не повторилась.

Как и раньше, мы ночевали у меня. Я смотрел фильм, так что комната освещалась неярким мерцанием монитора, а в углу раздавалось приглушенное бурчание старых колонок. Лиза лежала у стены, повернувшись ко мне спиной. Она обладала невероятным талантом засыпать в любой ситуации, так что я ей не особо мешал. Я уже тоже начал проваливаться в сон, слабо разбирая происходящее на экране, когда моего плеча коснулась чужая рука. Проснувшись, я обернулся. Это, конечно, была Лиза, но глаза её вновь были закрыты. Как и раньше, после короткой паузы, она шумно выдохнула и произнесла пугающе ледяным голосом:

— Ноги, наконец, приплыли.

Внезапно на какой-то момент мне стало откровенно смешно. Как ни посмотри, ситуация выглядит глупо. Фразы, хоть и имеют какую-то смысловую нагрузку, звучат все равно нелепо. В голову уже начали закрадываться мысли, что это просто затянувшийся розыгрыш. Я хотел было попросить Лизу перестать так шутить, но вовремя осекся, глядя на её лицо. По глазам девушки текли слезы. Её била дрожь. Как бы не верил я в актерское мастерство Лизы, такое ради шутки она изображать не будет. Обняв её, я вновь начал шептать успокаивающие слова и придумывать возможные оправдания произошедшему. В конце концов, никакого видимого вреда это не приносит. Лунатизм порой приводит куда к более ужасным последствиям, а короткие бессмысленные фразы, пусть и произнесенные странным голосом, просто пустяк. Лиза пыталась объяснить, что все не так. Она говорила, что прекрасно помнит и осознает, что происходит, но при этом не может контролировать это. Будто что-то на несколько секунд завладевает её телом и заставляет произносить эту чушь. Со временем она все же успокоилась и приняла мои объяснения. Тем не менее, в ту ночь мы уже не спали.

Вновь происшествие осталось позади, и жизнь возвращалась к привычной рутине. Лиза теперь стала дольше засыпать, но в целом ничего не изменилось. Мы старались не подымать эту тему, хотя, замечая, как беспокоится об этом девушка, я начал подумывать об обращении к врачу. Пока дальше планов дело не доходило.

Следующий случай произошел спустя две недели. Не буду вдаваться в подробное описание произошедшего. Все было как и раньше. Когда мы собрались спать, Лиза вдруг дотронулась до меня и произнесла не своим голосом:

— Осталась только голова.

На сей раз девушка была в настоящем ужасе. В казавшихся бессмысленными фразах прослеживалась определенная последовательность и это только сильнее пугало. Я продолжал настаивать на естественном объяснении происходящего, наконец, вслух предложив обратиться к врачу. После долгих уговоров Лиза согласилась. Она успокоилась лишь под утро и уснула, крепко закутавшись в одеяло. Я решил, что сегодня она заслуживает выходной, так что выключил будильник и отправился делать завтрак. Но, как только моя нога ступила на пол, я вдруг подскользнулся, едва удержавшись от того, чтобы не распластаться на полу. Тихо выругавшись, я посмотрел на причину своей неуклюжести и с удивлением обнаружил, что вся комната покрыта тонким слоем воды, будто кто-то ночью специально опрокинул парочку ведер. Как ни странно, первым в голове вспыли фразы, произнесенные девушкой. Руки и ноги в них именно приплывали. Стало не по себе. Я постарался отогнать эти мысли и проверил более правдоподобные причины потопа. Но на потолке и стенах не было следов затопления соседями, трубы на батареях были в порядке, а вода заполнила только спальню.

Так и не найдя логичного объяснения произошедшему, я, тем не менее, твердо решил не поддаваться паническим мыслям о всякой чертовщине и просто привел комнату в порядок. Девушке о произошедшем решил не говорить — хватит с нее потрясений.

День прошел вполне себе обычно. Хороший завтрак и горячий кофе вернули Лизу в спокойное расположение духа. Мы договорились завтра же пойти к врачу, забронировав очередь через интернет, а текущий день превратить во внеплановый выходной. Как-то отвлечься от дурных мыслей. Несмотря на некую напряженность, так и оставшуюся в воздухе, мы все же успели немного развеяться, и дело почти незаметно подошло к ночи.

Мы спали в комнате с балконом и широкими окнами, так что сиявшая в небе полным диском луна охватывала светом большую часть пространства и полностью заменяла собой ночник. В свете последних дней это было даже кстати, ложиться спать в кромешной тьме совсем не хотелось. От всех впечатлений мы, должно быть, вымотались, поэтому оба провалились в сон почти мгновенно. Разбудило меня вновь прикосновение.

Рука Лизы, как и в тот раз, до боли крепко сжимала мое запястье. Я посмотрел на нее. Глаза были широко открыты и, казалось, смотрели в пустоту. Губы шевелились в беззвучном шепоте, её свободная рука медленно поднялась с оттопыренным указательным пальцем, после чего, она, наконец, произнесла.

— Он здесь.

Меня пробила дрожь. Звук бьющегося сердца раздавался в висках в бешеном ритме. Я нервно сглотнул. Медленно, практически машинально, я повернул голову, следуя указаниям девушки. В комнате, прямо перед нашей кроватью, стоял он. Мне хватило одного взгляда, чтобы навсегда запомнить то, что я увидел.

Это был очень высокий старик с непропорционально длинными руками. Все его тело было тощим, будто ссохшимся. Кости выпирали отовсюду, ярко выделяясь на бледной коже. Его одежда, напоминающая скорее бесформенное тряпье, была разорвана, открывая вид на множество шрамов. Руки, ноги и шея были покрыты толстыми стежками, будто кто-то их наспех пришил к телу. Испещренное морщинами лицо, казалось, было просто натянуто на угловатый череп. Длинные сальные волосы спадали до плеч. И главное, по всему его телу стекала вода, будто он только что вышел из моря.

Он просто стоял там и смотрел на нас, не совершая ни единого движения. Точно так же замер и я. Мне казалось, что, стоит мне пошевелиться, как он сочтет это своеобразным сигналом к действию. В полной тишине я слушал лишь, как вода с его тела крупными каплями падает на пол. Казалось, прошла целая вечность. Я уже забыл, как дышать, не в силах оторвать взгляд от ужасного Старика. Наконец, он пошевелился. Медленно, словно он пробивался через толщу воды, Старик сделал шаг вперед, по направлению к Лизе. Она по прежнему была словно в трансе.

Хотелось бы мне сказать, что я такой же, как все эти герои в фильмах, способный под воздействием адреналина вскочить и сражаться с неизвестной тварью, лишь бы защитить любимую. Но все было не так. Меня практически парализовал страх. Поймите, то, что стояло в тот миг передо мной, не могло быть человеком. Просто не могло. Цепляясь за остатки здравого смысла, я нашел в себе силы пошевелиться и закрыть девушку рукой. Слабая, скорее символическая попытка. И Старик это понимал. Заметив мое движение, он остановился. Все так же медленно его голова повернулась в мою сторону и я впервые встретился с ним взглядом. Даже в полумраке ночи я мог точно разглядеть эти пустые белые глазницы, начисто лишенные зрачков. Казалось, он пронзает своим взглядом меня насквозь. Больше всего хотелось просто зажмуриться, отвернуться, спрятаться, сбежать — сделать что угодно, чтобы не выдерживать на себе этот взгляд. Но я был бессилен. Продолжая нелепо закрывать собой Лизу, я следил за малейшим движением Старика. Тот вдруг улыбнулся. Скулы расползлись в стороны, кожа на впалых щеках обвисла — все его лицо исказилось под воздействием этой неестественной улыбки. Он медленно поднял костлявую руку и потянул её ко мне. И тогда я провалился в темноту. Был ли это обморок от страха или таинственное воздействие Старика, но факт в том, что я полностью потерял сознание и очнулся уже утром.

Старика нигде не было. Солнце приятно освещало комнату. Лиза спокойно спала рядом. Все произошедшее ночью начинало казаться плохим сном. Вздохнув с облегчением, я наклонился, чтобы поцеловать Лизу. Она никак не отреагировала. Желая услышать родной голос, я попробовал слегка растормошить её, но это тоже не произвело никакого эффекта. Слегка обеспокоившись, я повторил свои действия — безрезультатно. Несколько минут я всячески пытался привести девушку в сознание, но все было бесполезно. Удостоверившись, что она все еще дышит, я, наконец, собрался с мыслями и вызвал скорую.

Я вновь был напуган. Ночной Старик отошел на дальний план, уступив место переживаниям за жизнь любимой. Я не знал, что делать. В ожидании скорой я то и дело проверял, не пропало ли дыхание Лизы, прощупывал её пульс. И во время одной из таких проверок, я вдруг обратил внимание на странный блеск на полу. Там были следы. Длинные, неестественные, мокрые отпечатки тонких человеческих ног.

Меня словно подкосило. Это не было кошмаром. Старик был здесь. Это он виновен в состоянии Лизы.

В этот момент в дверь позвонили. Наконец прибыла скорая. Остаток дня я провел в больнице. Врачи долго корпели над состоянием Лизы, пытаясь выяснить причины комы, но все безрезультатно. Под вечер уставший доктор вяло пытался объяснить, что, собственно, никаких объяснений у него нет. Но мне тогда запомнилась произнесенная им фраза: «Просто словно что-то забирает её жизнь».

Я винил себя в произошедшем. Из-за своего страха я не смог защитить Лизу, и теперь этот жуткий Старик пытался окончательно забрать её у меня. Я забил на учебу, перестал общаться с родными. Большую часть времени я проводил в разъездах и в интернете, пытаясь узнать хоть что-то о таинственном Старике. Но все было без толку. Поисковые запросы выдавали лишь всякую чушь, на форумах надо мной смеялись, а шарлатаны-гадалки лишь пожимали плечами, предлагая снять порчу. Лизе, меж тем, становилось хуже с каждым днем. Отчаявшись найти какое-то сверхъестественное лекарство, я решил положиться на медицину. Я потратил все свои сбережения, чтобы перевезти Лизу в крупный город с хорошим частным медицинским центром. И, внезапно, это помогло.

Врачи по-прежнему не могли сказать, что с ней, но состояние Лизы, наконец, стабилизировалось. Через неделю она вышла из комы. Моей радости тогда не было предела. Сосредоточившись на выздоровлении любимой, я постарался забыть о страшном Старике. Она и сама не подымала этой темы. Постепенно все вернулось в привычное русло. Лиза прошла реабилитацию и покинула больницу. Мы, не сговариваясь, решили остаться в этом городе. Думаю, она все еще помнит произошедшее, хоть и не хочет вслух об этом признаться. Вернувшись к учебе, общению с родными и друзьями, я полностью прекратил поиски Старика, радуясь тому, что все наконец закончилось. Но вчера произошло то, что в итоге заставило меня написать всю эту историю. Лежа в нашей постели, Лиза вдруг взяла меня за руку и произнесла неестественным голосом:

— Одна рука уже приплыла.
♦ одобрила Инна
20 мая 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Михаил Нефёдов, Андрей Рассказов

Мы теперь всегда только вдвоём — он и я. Он почти не разговаривает, часто плачет по ночам и много рисует. Его любимый цвет — оранжевый. Говорит, что этот цвет подходит ко всему. Говорит, что поднимает настроение.

Костя необычный мальчик, и мне это нравится.

Мы решили никогда не вспоминать о прошлом, не произносить вслух имён, связанных с трагедией, что привела нас в эту резервацию для брошенных детей. Мы теперь братья навсегда. Мы одинаково чувствуем, одинаково думаем. Мы видим одними глазами.

Когда в дверь постучали, я сидел за столом рядом с Костей. Он что-то рисовал в тонкой школьной тетрадке, неуклюже прятал от меня незавершённый шедевр... «Не подсматривай!» — вот и всё, что от меня требовалось.

— Костя... Костик, — пожилая воспитательница детдома протиснулась следом за молодым высоким мужчиной в сером костюме, — а к тебе тут гость пришел.

Наша комната была узкой и длинной, слишком маленькой и тесной для двоих. Светлые обои с бабочками и медведями, большинство из которых мы сами нарисовали, конечно — оранжевым. Две кровати и две тумбочки. Скромно и чисто.

— Это Александр Васильевич, — сказала воспитательница.

— Просто — Саша, — уточнил мужчина, осматриваясь.

Он, наверное, ожидал увидеть облупленные стены, куски обвалившейся штукатурки. Рассохшийся дощатый пол вместо светлого ковролина и желтые щупальца горелой проводки.

— Что? — не поняла воспитательница. — А, да. Это — Саша. Он с тобой немного побеседует, а потом я отведу тебя на обед, хорошо?

Костя старательно водил цветным карандашом по тетрадному листу и не реагировал на воспитательницу. Я шепнул ему на ухо:

— Скажи, что ты занят.

— Костя, солнышко, можешь поговорить немного со следоват… с Сашей? — воспитательница извиняющимся взглядом посмотрела на мужчину. — Всего чуть-чуть, а?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
19 мая 2016 г.
Автор: Максим Кабир

Блажен муж, направляющий
сына своего на путь истинный,
в коем тот будет восхищен бичеванием.

Альберт Фиш

Когда Глеб Минаков поднялся на сцену, его заметно шатало, и выступление предварила пауза, заполненная немой борьбой со страницами его собственной книги.

Слушатели — их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, — ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.

Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.

Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег — не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.

Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.

На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.

«Хвала небесам», — подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: yootooev

Как и в любой другой вечер вот уже на протяжении нескольких лет, мы стояли с друзьями на своем излюбленном месте и потягивали холодное пиво. Вечер выдался прохладным, но пиво мы всегда брали только холодное, даже зимой. В темном дворе раздавались самые разнообразные звуки: лай собак, чья-то ругань, отвратительная попсовая песенка, приглушенная салоном автомобиля, и многое, многое другое, что вы и сами можете услышать, выйдя вечером на балкон.

Уже изрядно подвыпивший Ден, заметно качаясь, рассказывал Теме секрет своего успеха у женщин. О каком успехе шла речь, ни я, ни Тема не знали… Мы коротко переглядывались и, стараясь, чтобы перебравший друг не видел, посмеивались над ним. Меня тоже уже шатало, а каждый глоток отдавался мучительным рвотным позывом. Я заглянул в пакет. Пива оставалось порядочно. Задумчиво вытаскивая из волос псориазную чешуйку, я отошел в сторону справить нужду.

Стоя в одиночестве рядом с искореженным гаражом, я в миллионный раз задумался над этой нашей общей страстью. Как так? Росли в одном дворе, в одном классе учились, с Деном вместе поступали в универ, а с Темой сейчас коллеги. Теперь вот и спиваемся вместе. Не так, конечно, чтобы уж совсем спиваемся, но пьем мы почти каждый день. И что за черт? Почему я не могу остановиться?

Пьяным взглядом я обвел небосклон и попытался сосредоточить зрение на Полярной звезде. Если получилось, то еще не слишком пьян.

Не получилось…

Пока меня не было, парни едва не переругались.

— А ты? А?.. Сам, что ли, герой-любовник? — распалялся Ден, медленно подступая к Теме. Тот продолжал улыбаться, но назад не отходил. — Я… Я если говорю, так знаю, что говорю. И не надо тут намекать, что я, мол…

— Да не намекал я ни на что, — шире улыбнулся Артем и взял новую бутылку.

— Намекал! — воскликнул Ден. Его боязнь попасться на вранье переросла в паранойю и выдавала его. — Думаешь, я вру? Думаешь так? — он порылся в карманах и достал телефон. — На, вот тебе…

— Ден, успокойся, — я примирительно хлопнул друга по плечу. — Давай лучше выпьем.

— Выпьем еще, успеем! Вот, Тема, записывай.

— Что это?

— Номер Юли, — в голосе Дена звучало торжество. — Позвони ей и спроси, если мне не веришь.

— Да ты дебил, — хохотнул Артем.

Я тоже засмеялся:

— Три часа ночи. Звонок на телефон. «Алло, Юля, здравствуйте! Меня зовут Артем. Скажите, а Ден Вас правда пер?»

Мы вместе рассмеялись, но было заметно, что Денис по-прежнему немного сердит на Артема. Пьяным он часто бывает вспыльчив и несдержан. Привыкший уже к этому Артем не обращал внимания на нападки товарища.

Я шумно вдохнул морозный воздух и закурил миллионную за вечер сигарету.

— Эй, вы поглядите-ка! — хмыкнул Артем.

Первым повернулся Ден.

— Что за дерьмо?

Я тоже обернулся и действительно увидел необычную картину. Из темноты на нас бежал человек в спортивных штанах и белой футболке. Лицо его разглядеть мне не удалось, я только обратил внимание, что он ниже меня на полголовы и совершенно лысый. Человек бежал так, будто завершал сорокакилометровый марафон и вот-вот готов был повалиться на землю. Время от времени он останавливался, хватался за бок, корчился от боли и глухо стонал. При этом он заливался таким отвратительно булькающим кашлем, что хотелось заткнуть уши. По пути к нам он останавливался трижды. Не добежав до нас метров двадцати, незнакомец свернул резко вправо и направился в сторону турников.

— Что за чудак? — усмехнулся Тема.

— Всякая хрень происходит, — отозвался Ден, снова поворачиваясь к нам. — Три часа ночи — час демона!

— Пошел ты.

Мы вновь заговорили на свои темы. Краем глаза я наблюдал за странным типом. Он уже вовсю занимался гимнастикой: махал руками, приседал, наклонялся, болтался на турнике, как переваренная сарделька. Он явно был одет не по погоде, спортивная одежда сидела на нем, как смокинг на свинье; все упражнения выполнялись неумело и коряво. Вообще незнакомец меньше всего походил на спортсмена. Создавалось впечатление, что спортом он занимался впервые.

Глядя на него, я впал в какой-то пьяный коматоз. Задумался. Курю две пачки в день, выпиваю по три-четыре литра за вечер. Задумался в сотый раз и в сотый же раз ужаснулся. Все курильщики боятся курить, алкаш идет за бутылкой, подавляя тревогу и страх, и наркоман в ужасе проклинает иглу. Но страх в данном случае бессилен, беспомощен. Это страх перед смертью, но смерть эта отсрочена; гарантированная и верная, но без даты и времени. Отложенная смерть.

Она ждет и меня. Еще пара-тройка лет, и мой молодой еще организм перестанет справляться, начнет сдавать и проседать, как проколотая шина. Вот и сейчас по утрам я загибаюсь от несносных головных болей, а кашляю, должно быть, ничуть не лучше этого бедолаги.

— Странный он какой-то, — протянул я.

Парни отвлеклись от беседы и снова повернулись к незнакомцу. Секундой ранее он соскользнул с турника (подтянуться ему удалось лишь дважды) и теперь занимался приседаниями. Все это по-прежнему сопровождалось ужасным кашлем, всхлипываниями и стонами. Что он пытался реанимировать своими запоздалыми упражнениями?

— Дядя, тебе заняться нечем? Вали отсюда по добру, а? — Артем нахмурился и, повернувшись к нам, процедил сквозь зубы. — Заколебали психи всякие.

— Поздно «Боржоми» пить, — хохотнул Ден, обращаясь к незнакомцу. — Раньше о здоровье думать надо было! Сейчас уж печень не вернешь!

Мужичок прекратил упражнения и повернулся к нам. Мне не удалось толком разглядеть его лица. Я только отметил впалые глаза и щеки и выступающие, будто на костяной маске, скулы. Даже в темноте можно было понять, что выглядит он ужасно. Я бы даже сказал, критически хреново.

Он посмотрел на нас, с трудом переводя дыхание и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Тебе не понятно, что ли? — Тема нахмурился сильнее. — Отваливай отсюда, другие турники поищи.

Незнакомец что-то промычал, упал на колени и протяжно завыл. Только сейчас я понял, что все это время он заходился в рыданиях.

— Э, ты чего? — Ден двинулся в его сторону.

Артем остановил товарища.

— Да погоди ты! Делать, что ли, нечего?

— А вдруг случилось чего? — я сердито глянул на Тему. — Эпилепсия или припадок.

— Пьяная истерика, — хмыкнул юноша. — Бухать надо меньше.

— Сам-то!

Я решительно направился к незнакомцу. Тот уже завалился на бок и действительно заходился в истерике. По мере приближения мне открывались новые детали: распухшие, уродливые вены, язвы и нарывы на коротко стриженой голове; пальцы рук, танцующие в бешеном треморе.

— Эй, мужик! Ты чего?

Тот закричал громче и замотал головой из стороны в сторону. Я смог заметить отвратительные, гнилые осколки зубов во рту, обветренные губы, спекшиеся коросты на тощей шее. Не дойдя нескольких шагов, я чуть не полетел на землю, споткнувшись о торчащую из земли арматуру.

— Давай, поднимайся. Замерзнешь ведь, — я подошел к незнакомцу и помог ему встать. Слух коробило от его хриплого, посвистывающего дыхания! — Ну ты даешь. Иди домой проспись. Ты где живешь?

Он немного успокоился, медленно выпрямился, и я, наконец, смог разглядеть его измученное, напуганное лицо. Я вздрогнул и отшатнулся назад. Плотно зажмурил глаза и потряс головой. Посмотрел снова. Нет, зрение меня не обманывало. Я нервно засмеялся и повернулся к парням:

— Эй, чуваки! Да это же…

Оцепенение. Чудо из дурной сказки на ночь, банальщина в истории ужасов и…

Я смотрел на него и не мог поверить глазам. Он медленно поднял руку и провел ладонью по моей щеке, по носу, лбу, по волосам. Его рука была холодной, жирной и липкой. Слезы струились из его обезумевших, поблекших глаз, а я, не в силах пошевелиться, стоял столбом и цеплялся за последнюю ниточку мыслей. Но мысли разом вышибло из головы, равно как и воздух из легких.

— Ни есть… ни спать… — просипел он. — Дышать больно.

Я с трудом разобрал слова. Пьяный взгляд плыл, кружился, смазывал все вокруг, и только лицо незнакомца (незнакомца ли), лицо узника лагеря смерти недвижно замерло передо мной.

Лицо. Обезображенное, обескровленное, постаревшее… мое лицо.

— Ни есть, ни спать…

— Господи, — одними губами проговорил я. Ноги слабели, по спине побежали мурашки. — Боже.

Такое случается. Да, такое наверняка случается иногда. С нами, со всеми. Я пьян, очень пьян сегодня, и вот…

— Дышать…

И тут я закричал. Закричал пронзительно и истошно, а он, тот, кто стоял напротив, вздрогнул, но руки так и не убрал. Меня тошнило, лицо и уши обдало жаром; удушающий страх пудовой гирей лег на сердце. Я кричал и не мог остановиться, а «тот я» все шептал и шептал своим мертвым голосом, но я уже не мог разобрать его слов.

Я попятился назад, зацепился штаниной все за ту же арматуру и навзничь повалился в промерзлую лужу.

— Э, тип, ты че творишь!

Дрожа всем телом от холода и ужаса, я пополз к друзьям. Ден первым подскочил ко мне. Он раз за разом повторял один и тот же вопрос, но я не слышал его за собственным криком. Тема бросился было на незнакомца, но тот взвыл, предчувствуя трепку, развернулся и кинулся наутек. Артем не стал преследовать его и вернулся к нам.

— Что такое? Что случилось?

Я сел и с ужасом уставился вслед убегавшему. Его спина еще некоторое время мелькала меж гаражей, но вскоре призрак из будущего окончательно растворился в ночи. И только его стоны и жалобный, нечеловеческий вой доносились из темноты, с другого конца района, все удаляясь.

— Дружище, ты в порядке? — Тема наклонился и похлопал меня по щекам.

— Не очень, — пробормотал я и с трудом поднялся на ноги.

— Кто был этот придурок?

Закурить так и не удалось. Я повернулся к друзьям и улыбнулся совершенно безумной улыбкой, не уняв при этом слез.

— Кто…

— Э, братан, да ты перебрал!

— Я пойду домой.

— Мы тебя проводим.

— Не… Не надо. Тоже идите домой.

— Твою мать, ты можешь толком объяснить, что случилось?

Не ответив, я побрел в сторону дома.

Всю ночь я, закутавшись в одеяло, просидел перед зеркалом и разглядывал собственное лицо.

Молодое, красивое лицо…
♦ одобрила Инна
4 мая 2016 г.
Автор: Violent Harvest

526 долларов, 34 цента.

Это моя зарплата за две недели работы в магазине Трифт-Сак. Хватит на то, чтобы заплатить за квартиру, на бензин и на страховку моей подержанной тачки.

Моя квартира — полное дерьмо. Когда ко мне приходила Сандра, она говорила, что мной недовольны даже тараканы. Такие у нее были шуточки. Иногда они меня просто бесили, но теперь я их больше не услышу. Я должен быть в ужасе от того, что случилось, и в то же время у меня просто нет права жаловаться.

44 900 долларов.

Над городом поднимается солнце, а я сижу в машине и пересчитываю свой выигрыш. Во что он мне обошелся?

Две пачки Мальборо, энергетический напиток Рокстар и личико Сандры.

Я нисколько не виноват в ее участи. Мы оба играли как могли. Возможно, ей просто досталась не та карта. Возможно, я играл чуть лучше, чем она. А, может быть, мне просто повезло. Что думаю я сам? МНЕ ПОВЕЗЛО.

Сейчас 5:43 утра, и через семнадцать минут я должен быть на работе в Трифт-Сак. Я припарковался у входа и думаю, идти мне или нет. Я склоняюсь ко второму варианту, ведь вчера я вышел на быструю дорожку. Я совершил свой прорыв, хоть это и случилось не так, как я ожидал.

Вся Америка играет в покер. Кто-то играет для развлечения, кто-то ради азарта, для кого-то это просто повод посмотреть, как сексуальная девушка снимает с себя одежду. Наконец, для кого-то это профессия. Именно к этому я так долго стремился. Прошлой ночью я играл в игру с самыми высокими ставками, и скоро я смогу добиться многого. Новое жилье, новая машина, новая прическа.

Игра начинается в полночь. Правило номер один гласит: хочешь играть, приведи с собой друга. Правило номер два: победитель может быть только один. Правило номер три: игра отменяется, если за столом не соберутся десять игроков.

Прошлой ночью я был девятым.

Вступительный взнос платится не деньгами. Тому, кто играл в покер только в Вегасе, местные правила могут показаться несколько извращенными. По сути своей, это безлимитный техасский холдем, то есть каждый игрок может в любой момент пойти ва-банк. Вот только за фишки вы платите отнюдь не деньгами.

Но играете вы, конечно, на деньги. Ваша единственная мотивация — жадность. Когда вас приглашают, вам говорят, каким будет банк. Прошлой ночью в нем было 44 900 долларов. Сегодня — 62 320 долларов. Вы спросите, откуда такое резкое повышение. Дело в том, что вчера у них был победитель. Ваш покорный слуга, мать его.

Игра проходит каждый вечер, кроме воскресенья, в задней комнате Романтико. Это один из множества клубов для яппи-метросексуалов в центре города. Сюда ходят тощие как рельса люди; все они носят спандекс, лайкру и прочие обтягивающие материалы. Большинство из них сидят на веществах — экстази, таблетки и все такое. Я не хожу по таким местам, меня интересует лишь то, что происходит в задней комнате. Об игре знают немногие, а имя владельца не знает вообще никто. Игра начинается ровно в полночь. Всем заправляет какой-то тип в черном костюме с красными контактными линзами. В нем есть что-то отталкивающее, хотя я и не могу понять, что именно. Он называет себя художником и верит, что у него есть какая-то миссия или что-то в этом роде. Он-то меня сюда и пригласил. Сказал, что я смогу неплохо заработать. А еще у него самые крутые контактные линзы, которые я только видел. При тусклом освещении кажется, будто его глаза горят огнем.

Итак, я твердо решил пойти на вчерашнюю игру, но мне было некого с собой привести. Оставалась только она. Сказать по правде, я никогда особенно не любил Сандру. В голом виде она выглядит шикарно (у нее на бедре татуировка в виде лилового полумесяца, и от нее пахнет сиренью), но на работе она вела себя как законченная сука. Она приходила ко мне, только когда напивалась, или когда у нее слишком рано заканчивалась смена. И вот настал тот день, когда Сандра была мне нужна. Я предложил ей сходить в клуб и поиграть в карты, а она сказала, чтобы я отрубил себе хуй. Потом я рассказал ей, о каком клубе идет речь, и у нее мигом заблестели глаза. Как видно, Сандра считала себя девушкой из высшего общества. Она сказала, что ей уже приходилось играть в покер. Я не хотел говорить ей, что настоящий покер — это не какая-то игра на раздевание, в которую играют, чтобы проиграть и потрахаться. Она была мне нужна, чтобы получить шанс сорвать банк. Мне было плевать, что она могла проиграть. Все равно она не умела обращаться с деньгами, и возможность выиграть сорок кусков на бесплатном турнире казалась ей заманчивой. Кажется, я уже говорил, что Сандра умом не блистала.

Комната для игры в покер полностью сделана из камня. Здесь холодно, даже когда на улице тридцатиградусная жара. По всей комнате висят широкие шторы кроваво-красного цвета. Окон здесь нет. Стоящие по углам свечи отбрасывают на стол мрачноватый тусклый свет. Если отбросить все современные причиндалы, комната напоминает известный рассказ Эдгара Аллана По. Маска красного покера, если хотите.

Стол сделан из какого-то черного материала, напоминающего смесь стекла и черного дерева. Когда кладешь на него локти или прикасаешься к нему пальцами, сразу чувствуешь тепло. Через какое-то время становится жарко. А потом начинает казаться, будто держишь руки под открытым краном с горячей водой. Поэтому я стараюсь держать руки на коленях. Я научился запоминать свои карты, и после первого раза мне уже необязательно держать их перед глазами.

Сукно на покерном столе вызывает какое-то странное чувство. Оно сделано из самого гладкого и экзотического материала, который я только видел. Сукно словно шевелится от прикосновения. Стоит только положить фишки в центр стола и поднять свои карты — и, я клянусь, можно услышать чье-то сердцебиение. Само сукно покрашено в персиковый цвет, и от него исходит сильный запах женских духов. Почему-то, когда я к нему прикасаюсь, у меня встает член. Наверно, у меня появилось какое-то нездоровое отношение к азартным играм.

Когда впервые заходишь в комнату, кажется, что ты сошел с ума. На столе лежат груды фишек неприятного белого цвета. Некоторые игроки выглядят нервными или испуганными, но стоит тебе войти, и верзила у входа ни за что тебя не выпустит. Вскоре становится ясно, что фишки сделаны из человеческих костей. Все десять игроков обмениваются нервными взглядами, и под тиканье часов начинается игра. Мне плевать. Я провожу большую часть времени, наблюдая за людьми. Так я и выигрываю — слежу за другими игроками и стараюсь проникнуть в их головы. В большинстве случаев карты не имеют никакого значения.

Когда ты идешь ва-банк, ты не кладешь все свои фишки в центр стола. Вместо этого ты встаешь и идешь в угол, где один из них кладет тебе на плечи руки. Они ждут. Решил идти ва-банк — будь уверен, что у тебя действительно лучшая рука. Блеф обойдется дороже ипотеки.

Один за другим, остальные игроки идут ва-банк. К моему удивлению, у Сандры дела идут совсем неплохо. Игроки уходят в угол, проигрывают и уходят вместе с высоким человеком и его дружками в черных мантиях. Понятия не имею, кто они такие. Они выдают нам фишки, они рассаживают нас по местам, они же запретили мне курить за столом. Ведут себя совсем как жирные самодовольные офисные начальники.

Я играю крепко, потому что знаю, когда мои противники нервничают. В душе я хулиган, и мне достаются неплохие карты. Я сам не заметил, как нас осталось только трое, и у Сандры достаточно фишек, чтобы целый год развлекать стаю доберманов. Через несколько минут она выбивает из игры сидящего напротив нас бедолагу, и к трем утра нас остается только двое.

Я опускаю глаза и с трудом сдерживаю улыбку. У меня два короля — ковбои, они же рейнджеры опасности. Вторая лучшая стартовая рука в покере. И хотя нас осталось только двое, ставки растут. Мы оба знаем, что тот, кто победит в этой игре, больше не будет работать в Трифт-Сак.

Что бы вы сделали, имея такую руку? Конечно, вы бы пошли ва-банк. Так я и поступил. Я встаю со стула и направляюсь в угол. Человек с красными глазами кладет свои костлявые руки мне на плечи и ждет с ухмылкой на лице. Он знает что-то, чего не знаю я.

Сандра тоже встает со стула. Она ухмыляется своей дурацкой кривой улыбкой, от которой мне хочется плюнуть ей в лицо.

— Я тоже пошла ва-банк, Дикки-дог, — говорит она.

Она идет в другой угол, где ее тоже берут за плечи.

Ненавижу, когда она называет меня Дикки-дог. Меня зовут Ричард, а не Дик. И уж тем более не Дикки-дог.

И тут я вижу на столе ее карты. Она, как и я, перевернула их лицом кверху. Тузы. Стартовая рука номер один в безлимитном холдеме. У меня в голове начинают крутится цифры. Три шанса из пятидесяти двух, что мне достанется еще один король, и я обыграю её. Она — 89-процентный фаворит. Я слышу ворчание стоящей справа от меня фигуры в мантии. Её пальцы крепко сжимают мне плечи. Они знают, что я дал маху, и скорее всего именно я следующим выйду за дверь. Зато теперь я в любом случае больше не пойду в Трифт-Сак. Ну и ладно — меня уже задолбала эта дерьмовая работа.

Сандра хихикает как школьница.

Карта тёрна — тройка. Мои шансы на победу разделились пополам. Остался всего один раунд торговли.

Мне еще никогда в жизни не было так страшно.

Дилер в черной мантии кладет на стол последнюю карту. Король пик. Я спасен.

У Сандры на лице классическое выражение ужаса. Ее юбочка цвета хаки нисколько не скрывает того, что она описалась от страха. Сильно же они ее напугали. Раздается голос, от которого я и сам чуть не опорожнил мочевой пузырь. Он определенно принадлежит не человеку. Он исходит от верзилы у входа.

— Три короля бьют пару тузов, — говорит он.

Фигура, сидящая за столом, встает на ноги и вытягивает свою прикрытую длинным рукавом руку в сторону Сандры. Только сейчас я замечаю, что у него не человеческий палец. Он сделан из того же материала, что и наши фишки.

— Сегодня у нас победитель. Турнир окончен. — Голос верзилы пугает меня до усрачки, но его слова приводят меня в восторг.

Последнее, что я вижу, когда меня выводят из комнаты, это лицо Сандры, искаженное неописуемым ужасом. У меня в руках чемодан, полный денег, а голова полна образов, которые я никогда не забуду.

Сейчас почти 6:28, и я уже точно опоздал на работу. Я выбрасываю свою форменную рубашку Трифт-Сак в помойку у бензоколонки, но когда я уже собираюсь уехать, на парковке появляется Чез. Чез — хороший работник, и он обычно не доставляет мне хлопот. Он мне нравится. Наверно, я приглашу Чеза на сегодняшнюю игру. Этот парень ни разу в жизни не играл в покер, но я сказал ему, что ставки невысоки, и что ему не придется платить слишком большой взнос. Он все поймет, только когда придет на игру.

Мне не терпится снова потрогать сукно на том столе. В углу, возле седьмого места, есть фиолетовый полумесяц. От него слегка пахнет сиренью.
♦ одобрила Инна
29 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Chainsaw

Сейчас я выложу кое-что, что сам лично предпочитаю считать фантастическим рассказом — это звучит куда разумнее возможных альтернатив, и мне так в целом проще, потому что рассказ этот мне не по нутру. Кто автор — мне неизвестно.

Я живу в Москве, и недавно случилось так, что мне потребовалось поехать на другой конец города, чтобы забрать свой заказ из интернет-магазина. А поскольку делать мне было особенно нечего, на обратном пути к метро я заткнул лишние дырки в голове наушниками и принялся нарезать широкие зигзаги по незнакомому району. Есть у меня такая привычка, бесцельно гулять. По пути мне встретился приличный с виду бар, и когда я выбрался из него, уже порядочно стемнело, а я порядочно набрался. Толком не знал, где нахожусь, но, примерно сориентировавшись на местности, выбрал направление вроде бы в сторону станции метро. Не прошёл я и пары километров, как понял, что совершенно напрасно забыл отлить в баре. Что в таких ситуациях делают парни? Ссут на всё подряд, конечно. Оглядевшись и никого не увидев, я подобрался к стене дома, мимо которого шёл. В грязи газона лежала чёрная пластиковая флэшка, я запросто мог её вообще не заметить. Как долго она там пробыла — не знаю. Из любопытства я сунул её в карман для зажигалки, после чего забыл на пару недель и обнаружил вновь только позавчера перед стиркой. На флэшке (несмотря на перенесённые невзгоды, она читалась, хотя часть файлов побилась) я нашёл текстовый файл с названием «дневник.txt» и несколько фотографий. Найти тот самый дом теперь, по очевидным и описанным выше причинам, не представляется возможным (но я всё же попытаюсь на следующих выходных).

Делюсь с вами содержанием текстового файла почти без изменений — я лишь поправил парочку запятых и опечаток там, где это резало глаза.

Дневник

На самом деле это не дневник — я никогда не вел дневников, это было бы неосмотрительно. Этот текст — отчет о событиях последних месяцев. Получится, скорее всего, скомкано и обрывочно, я пишу это на последних своих нервах (вы еще поймете, почему), и времени у меня не так много. Если нашли его — прочтите и распространите. Я не надеюсь на какую-то помощь, но люди должны хотя бы знать. Я даже не очень надеюсь, что это вообще кто-то прочтет. Интернет у меня отключен, покинуть квартиру не могу, поэтому, как только закончу, запишу текст и фотографии на три имеющихся у меня флэшкарты и выкину их из окна. Почти как бутылки с записками, последний отчаянный жест.

I

Я поступил на филфак, как и надеялся. Филфак в столице дал мне счастливейшую возможность покинуть отчий дом. Институт или армия были единственными легитимными способами вообще его покинуть, и если бы я провалил поступление — сам заявился бы в военкомат. Попросил бы отослать меня куда подальше. Сил выносить царящую дома атмосферу у меня почти не оставалось. В армии мне пришлось бы очень жестко, но поверьте, я был готов рискнуть, лишь бы выйти из-под влияния отца. Мой отец — долбанутый психопат и ублюдочный домашний тиран, и я бы ни за что не написал этой правды даже в анонимном послании, если бы у меня ещё оставались надежды вернуться к нормальной жизни.

Итак, я сделал это. Экзамены были профанацией, но я думал, что заработаю сердечный приступ прямо перед доской с фамилиями поступивших абитуриентов. Моя фамилия в списке нашлась.

Родители сняли мне однокомнатную квартиру где-то на задворках вселенной. С одной стороны к дому вплотную подступали гаражи и невнятная промзона, с другой же — дорога, пустырь и лес из таких же панелек с редкими вкраплениями магазинов и детсадов. Мне было наплевать. Я прекрасно чувствовал бы себя и в общаге, и в любом обгаженном бомжатнике, лишь бы быть предоставленным самому себе. Идею с общежитием (оно мне полагалось как понаехавшему издалека) отец отмел сразу: никакого блядства и пьянок для его сына, только усердная учеба. Сразу были налажены (небезвозмездные) контакты с кураторами и деканатом, о любом моем косяке отец узнал бы мгновенно.

Я не знаю хозяина этой однушки и никогда его не видел, отец нашел ее сам, обо всем договорился и платит за нее по карте, так же, как и переводит мне месячное «довольствие» (он бывший военный). Я нахожусь прямо сейчас в этой квартире на восьмом этаже двенадцатиэтажного, длинного, как Левиафан, здания.

II

Я впервые в жизни дышал таким воздухом — это был замешанный на выхлопных газах запах Свободы. Я волен был идти туда и делать то, что считаю нужным, а не только то, чего от меня ожидают. Шли недели, но эйфория никак не спадала. Семнадцать лет я провел то в одном, то в другом неизменно крохотном помещении в компании забитой тени пустой женщины, бывшей моей матерью, и Отца. Впервые надежда на освобождение замерцала во мне. Все, что мне было нужно, — это финансовая независимость. Я стоял вечером на балконе, обдумывал свои планы найти подработку переводчиком\копирайтером и курил сигарету — необычайно вкусную оттого, что я мог курить ее не украдкой. В этот момент я и заметил нечто неладное. Как я уже говорил, дом этот длинный, и одна его сторона поворачивает буквой П, образуя небольшой дворик — так что я видел окна собственного дома практически напротив.

В каждом освещенном окне неподвижно стояли люди и смотрели во двор.

Я абсолютно ничего не понял. Машинально посмотрел на часы — 00:25. На улице совершенно точно не раздавалось никаких громких звуков, которые могли бы всех привлечь к окнам. Район вообще на удивление тихий. Горела где-то четверть всех окон, но все же достаточно много. И в каждом — каждом! — окне стояло по человеку, а кое-где несколько. Выглядело это почему-то достаточно жутко, и я так и не смог разобрать, на что все пялятся. Буквально через минуту все почти синхронно отошли от окон, затерявшись в глубине квартир.

III

Я не придал событию какого-то особого значения. Но через пару дней картина повторилась полностью. На этот раз я уже стоял на балконе с сигаретой и банкой недорогого пива, когда в каждом из освещенных окон появилось по фигуре. От неожиданности я выронил наполовину докуренную сигарету и слегка обжег пальцы. На часах было 00:34, и люди простояли у окон примерно 50 секунд.

На следующий вечер в полночь я стоял на балконе, переводя взгляд от окон на циферблат и обратно. В руках я держал телефон, желая сфотографировать аномалию. Это произошло в пятнадцать минут первого. В точности как и в предыдущие разы, люди одновременно подошли к своим окнам. Я успел сделать несколько снимков, но это оказалось по большому счету бесполезно: у меня купленная отцом исключительно для дела «звонилка», и ее камера снимает в темноте... да почти никак. И все же у меня в руках оказалось какое-никакое документальное подтверждение творящейся в моем доме непонятной херни. Что с моими соседями? Что это вообще должно означать, какой-то безумный ритуал? Перекачивая фото на ноутбук, я вспомнил, что обыкновенный для картонных панелек гам, раздающийся за стенами, вроде бы почти затих на те секунды, когда в окнах появились фигуры. Хотя с балкона судить было сложно.

На следующую ночь я подтвердил свою теорию. В многоквартирных домах всегда, кроме глубокой ночи, шумят за стенами. Телевизор, ссора, топот сверху, справа кто-то брякает осточертевшие мне однообразные гаммы на пианино — хотя уже поздновато для этого. В какой-то момент после полуночи — всегда в разное время в промежутке от 00:10 и до 01:00 — все, кроме телевизора и приглушенной российской попсы, словно отрезает. В окнах появляются фигуры. Стоят. Исчезают — фоновый шум жизни большого дома возобновляется, как ни в чем не бывало.

Это значит, что и мои соседи по этажу, а также мои соседи сверху, каждую ночь принимают участие в шизоидной пантомиме — бросая все дела, подходят к окнам и смотрят во двор. Просто с моего балкона этого не видно. Когда я понял это, мне стало очень неуютно в моей новой квартире.

IV

Вытаскивая мусор, я познакомился со своей соседкой. Это самая обычная тетка. С дочерью и мужем живут через стенку, сами не так давно сюда переехали. Мы посмеялись над какой-то шуткой, я клятвенно пообещал не устраивать концерты и дебоши. Обычный треп ни о чем. И что, вот она тоже каждую ночь подрывается смотреть в окно, стоя перед ним как истукан?

У меня был план. Я стал в полночь выходить во внутренний двор здания. Мне хотелось понять, что привлекает там внимание всех этих странных людей, но во дворе не было абсолютно ничего. Днем там играли на площадке дети, на лавочке за сколоченным из досок столом балагурили престарелые мужички, а в хоккейной коробке ребята постарше изредка гоняли мяч. Ночью же весь район вокруг дома вымирал — и, в общем, как раз это не было особенно странным. Просто все сидели по домам: зажигались и гасли окна, во многих были видны цветные зарницы от экранов телевизоров.

Первый этаж дома полностью занят магазинами, аптеками и парикмахерскими, а на втором мне никак не удавалось как следует разглядеть стоящего там в «момент Х» человека. Я выходил во двор несколько раз — до тех пор, пока однажды, патрулируя и вглядываясь в окна, в темном проеме на уровне второго этажа, лишенном всяких занавесок, не разглядел, наконец, вполне ясно стоящих женщину средних лет и маленькую девочку, чья голова едва торчала над краем рамы. Они стояли, неподвижные, вплотную к стеклу, неотрывно глядя прямо на меня, а губы их совершенно синхронно шевелились. Они произносили какие-то слова. Их больной взгляд в упор совершенно лишил меня самообладания, и я сбежал.

Следующей же ночью я вышел к освещенной редкими фонарями дороге, на другую сторону дома, закурил и стал выжидать. Дом вставал надо мной, как утес, растеряв всю уютную привычность, присущую панелькам. В воздухе этого места словно что-то изменилось. Да, в этот раз люди подошли к окнам на эту, внешнюю, сторону, чего раньше не случалось. Во всех до единого окнах — в темных тоже, а не только там, где горел свет, теперь-то я это понял — стояли люди, сотни людей, и смотрели они не куда-то во двор, как я почему-то сначала решил. Все это время все они смотрели прямо на меня. Стояли и смотрели, не отрывая глаз. И, наверное, синхронно что-то говорили. А спустя полминуты отступили вглубь квартир, оставив покачиваться множество штор и занавесок. Полная тишина, и самые страшные тридцать секунд моей жизни.

V

Мне стали сниться кошмары. На балкон я больше не выходил, задернул плотные шторы и скрепил их найденными в ящике шкафа булавками. По подъезду утром и вечером буквально крался и не чувствовал себя в безопасности, пока не отъезжал на метро на пару станций от своей. Я больше ни на грош не доверял вполне обыденным звукам за стеной: фортепиано, перфоратор, утренний кашель соседа на площадке, звук работы лифтов, отвратительная попса и топот детских ног — мне казалось фальшивкой буквально всё. Кто-то пытается меня обмануть, я упускаю что-то ужасно важное. Будучи достаточно замкнутым человеком, я еще не обзавелся в Москве приятелями настолько близкими, чтобы рассказать им о происходящем и попросить о помощи. Что вообще я мог рассказать — что мой дом целиком заселен сумасшедшими, что против меня действует заговор соседей? Вывод, очевидно, был бы обратный: псих тут только один, и это я. Но я не чувствовал и не чувствую себя психом. Только лишь человеком, наткнувшимся по своему невезению на какой-то ужас, скрывающийся под маской повседневности. На свое «довольствие» я не мог переехать даже в хостел. В деканате мне объяснили, что раз я написал отказ от общежития, то больше претендовать на него не могу, все места распределены. Я собирался запостить рассказ обо всем этом в интернет, но мне нужно было больше данных. И, конечно, я ни на минуту не забывал про своего отца. Не пропускал ни единой пары и занимался достаточно прилежно, стараясь вдобавок меньше времени проводить в квартире. Поэтому я следил за жильцами дома только в выходные.

Они все оказались ненастоящими. Они не жили, а симулировали жизнь. Это стало мне очевидно достаточно скоро. Для проверки я пытался понаблюдать за жителями соседних домов, но это быстро наскучило: люди вели себя нормально и ничего не замечали. Чего нельзя сказать о существах, населяющих улей, замаскированный под дом. Улей, в котором я теперь жил.

Они выходили из дома и целеустремленно шли по своим важным делам. Садились в разнообразный общественный транспорт... и просто наматывали круги, глядя в окно. Ездили по кольцевой, совершали бессмысленные пересадки и возвращались. Заходили в магазины и выходили, ничего не купив. Ехали в центр, шли куда-то, затем просто разворачивались и ехали тем же маршрутом домой. Изображали оживленные разговоры по выключенным мобильникам — это я видел дважды. Насколько я мог судить, никто из них не работал, и к ним не приходили гости «извне». Дети! Дети с веселыми криками бегали друг за другом по площадке и лепили куличи в песочнице. Лепили и ломали раз за разом один и тот же куличик, с определенной периодичностью бегали по одной и той же траектории. Никто никого не салил. Не детская игра — имитация. Дом как замкнутая система, чьи жители осуществляют массу активностей — совершенно бессмысленных, но оставляющих впечатление обычной жизни у стороннего наблюдателя. Только я уже не был сторонним, и смотрел очень внимательно. Я стал подозревать, что от этого зависит моя жизнь, что мне просто необходимо понять, что за хрень тут происходит.

В природе есть небольшие жучки, называемые ломехузами. Попадая в здоровый муравейник, они откладывают там свои яйца. Жучок выделяет некое вещество-эйфоретик, подпав под воздействие которого, муравьи теряют способность действовать и соображать. Они теряют интерес и к жуку, и ко всему вообще, прекращают работать и искать еду, бродят кругами без дела. Яйца ломехуз неотличимы от муравьиных, а когда из них появляются личинки — одурманенные муравьи продолжают кормить их, как своих. С виду пораженный муравейник выглядит совершенно как обычный, но стоит лишь внимательно приглядеться, как становится очевидно, насколько неправильно пошли здесь дела.

Ломехуза. Вот о чем я думал, сидя на лавке, прежде чем войти в подъезд и закрыть за собой дверь. В дом, где ноутбук не видит ни одной wi-fi сетки, кроме моей. Где, оказывается, сдается много квартир по привлекательной цене — чуть ниже рыночной.

VI

В моих кошмарах я брожу по пустым подъездам и странному лабиринту квартир-коридоров дома. Не происходит ничего, но это чувство... Словно стройный хор нашептывает мне какие-то слова, но я их не понимаю; и моя тревога постепенно превращается в панику, и я ищу выход на улицу, но не могу его найти. Сорвавшись, я позвонил-таки отцу. Вердикт: либо я прекращаю дурковать, учусь и живу здесь, либо он забирает из ВУЗа документы и везет меня домой. Положил трубку. Я просто не могу вернуться обратно. Но и здесь я оставаться не могу.

Каждую ночь все население дома смотрит на меня. Пережив пару истерик, я, кажется, истощил себя эмоционально. Машинально хожу на пары и аккуратно веду конспекты, в которых потом ничего не могу разобрать. Нехитрая еда потеряла свой вкус, хотя какой там вкус у покупных пельменей. Планы найти работу ушли на третий план. Свинцовая по утрам голова. Вечерами бездеятельно лежу на кровати и прислушиваюсь к звукам за стенами: кто-то смотрит фильм, кто-то орет на ребенка. Все — ложь. Так прошло еще несколько недель.

Сегодня я поздно, за полночь, возвращался из библиотеки, и, идя мимо соседской двери, просто взял и дернул за ручку. Трудно сказать, зачем. Мое состояние апатии тому виной. Дверь открылась в квартиру, планировкой похожую на мою. Через прихожую я увидел освещенную, почти не обставленную комнату, а в центре на голом полу сидели спиной друг к другу мои соседи: тетка, ее муж и девчонка помладше меня, которую я пока не встречал. Дочь. Никто не отреагировал на мое появление. Муж с абсолютно пустым лицом смотрел в стену перед собой. Мать и дочь оживленно спорили насчет того, можно ли дочери пойти куда-то с ночевкой. Живые, такие настоящие голоса. Отвернись, и сможешь с улыбкой представить себе милую домашнюю сценку. Их лица — что тетки, что дочери — также не выражали абсолютно ничего. Они даже не смотрели друг на друга — они смотрели прямо перед собой. Спор прервался на полуслоге.

А потом все трое посмотрели на меня.

VII

Я заканчиваю свой отчет, а за окном уже светает. Я захлопнул железную дверь, запер замок и собачку, привалился к ней спиной. Отдышавшись, тихо сдвинул крышечку глазка: конечно, все трое неподвижно и безмолвно стояли прямо за дверью. Я снова звонил отцу на последние деньги и кричал что-то непотребное. Назвав меня чертовым наркоманом и сказав, что «так и знал», он сбросил звонок. Он приедет, но на машине ехать в Москву из нашего города нужно около восьми часов. Интернет не работает, первое число месяца, как нельзя кстати. Несколько раз я прерывался и ходил посмотреть в глазок: сейчас за дверью стоит бесшумная толпа. Наверное, собрался весь подъезд. В доме очень тихо. Во всех окнах, что я вижу отсюда, замерли фигуры, и больше они от окон не отходят. Я очень ошибся, мне следовало валить отсюда сразу. Отец приедет, да. Я только боюсь, что дверь откроет его исполненный почтения совершенно нормальный сын. Извинится за свое поведение. Может, даже предложит познакомить с соседями. Они такие милые люди.
♦ одобрила Инна
26 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога, фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я ни сколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова-таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих. — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак, — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да, — я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я. — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин — это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.
♦ одобрила Инна
Два года назад я начал встречаться с девушкой по имени Лиза. Познакомились мы в одном из квиз-клубов, которые сейчас популярны (это что-то вроде командной викторины с денежными призами). Возникла взаимная симпатия, я после очередной игры пригласил её на свидание, ну и всё пошло-поехало.

Лиза была в целом обычной городской девушкой, только три особенности выделяли её среди прочих. Первое — это, конечно, внешность. В её семье, как она сказала, было сильно влияние цыганской крови, и это было видно невооруженным взглядом: угольного цвета длинные волнистые густые волосы и такого же цвета большие глаза. Радужки глаз были не просто тёмными, а совершенно чёрными, до такой степени, что зрачки в них полностью терялись. Ни у кого другого я таких глаз не видел. Смотрелось это необычно и, честно говоря, временами пугающе, особенно в сочетании с её бледноватой кожей лица. Тем не менее, девушка была очень красивой, и я был от неё без ума. Друзья завидовали тому, что я отхватил себе такую красотку.

Вторая особенность Лизы раздражала меня гораздо больше. Она оказалась очень ревнивой, причём не только в отношении других девушек (ох, и досталось же от неё некоторым моим старым подружкам, которые привыкли без задней мысли заваливаться вечерами в мою квартиру или приглашать в ресторан на ужин!), но даже моих родственников. Лиза, видимо, на полном серьезе считала, что всё моё внимание безраздельно должно быть сосредоточено на ней, и даже во время праздничных застолий в моей семье, если я увлекался разговором с матерью, она встревала в наше общение и пыталась «переключить» меня на себя.

Ну и третий штрих. Лиза была не одна — у неё имелась сестра-близняшка, которую звали Ангелина. Полная копия Лизы — поставь их рядышком друг с другом, и родная мать не различит (кстати, насчёт матери: обе сестры приехали в Москву на учёбу и поступили в разные вузы, так что я не имел возможности познакомиться с их матерью и отцом, которые остались в своём городе). В присутствии обеих девушек я не раз попадал впросак, путая их между собой. Надеялся, что со временем выработается чутье, позволяющее мне их без труда различать, но ничего подобного не случилось, и я по-прежнему называл Лизу Ангелиной, а Ангелину — Лизой, вызывая у них снисходительное хихиканье.

Кстати, Ангелина была единственным исключением из поля огнедышащей ревности Лизы. Казалось бы, всё должно было быть наоборот: ведь всеми теми качествами, которые мне нравились в Лизе, обладала и Ангелина, и я легко мог при желании предпочесть одну другой — куда уж благодатнее почва для ревнивой подозрительности? Тем не менее, по отношению к сестре Лиза проявляла потрясающую неосмотрительность. Ангелина часто приходила ко мне домой, чтобы совместно втроём с Лизой поболтать, поиграть в настолки или посмотреть фильмы. Иногда во время таких посиделок Лиза удалялась по срочным делам, оставляя нас одних на весь вечер. Пару раз Ангелина даже ночевала в моей квартире в ожидании Лизы, которая возвращалась только под утро (к моей чести надо сказать, что у меня никогда и мысли не было о каких-нибудь поползновениях в сторону Ангелины). Такое могло быть только при полном взаимном доверии двух сестёр. Собственно, так оно и было — девушки отлично ладили между собой, имели схожие темпераменты и интересы. Я не слышал, чтобы они хоть раз ссорились или хотя бы о чём-то серьёзно спорили. Учитывая, что они с малых лет выросли вместе и даже столицу покорять приехали не иначе как вдвоём, это было неудивительно.

Всё шло своим чередом, и я уже начал задумываться о том, чтобы проживать с Лизой совместно в одной квартире, а в будущем и предложение сделать, но тут случился инцидент, который всё изменил.

Был обычный вторник, и после работы я пошёл к Лизе, чтобы с ней куда-нибудь сходить. У нас были устоявшиеся дни недели для подобных походов, и вторник к ним не относился. Но в тот день мне почему-то захотелось, что называется, «сломать систему». Зашёл в подъезд, стал подниматься по лестнице на третий этаж, где находилась её квартира, и вижу — моя девушка собственной персоной спускается навстречу, и не одна, а с пожилой благообразной женщиной в очках. При виде меня Лиза отреагировала как-то странно — скривила лицо, будто у неё зуб разболелся (в тот момент я не обратил на это внимания, вспомнилось позже, когда я думал о произошедшем). Я вежливо поздоровался с дамами и спросил что-то вроде: «О, Лиза, а я как раз к тебе иду, куда направляетесь?». Вот тут-то и началось нечто совершенно непонятное.

Женщина удивлённо посмотрела на меня, моргая сквозь очки, и спросила у Лизы:

— Лизонька, а это кто?

Лиза закусила губу, лицо её стало совсем печальным, как у маленькой девочки, которую поймали за воровством конфет из холодильника.

— Это мой парень, — глухо сказала она.

— У тебя есть парень? А почему ты мне об этом ничего не сказала?

Лиза промолчала. Я был озадачен и, воспользовавшись паузой, спросил у женщины:

— Вы, наверное, родственница Лизы?

— Да, — ответила она. — Я её мама.

Я перестал что-либо понимать:

— Мама? Лиз, но ты же говорила, что она в Воронеже живёт... — тут меня осенило. — А-а-а, вы, наверное, приехали к ней погостить?

— Какой Воронеж? — женщина выглядела чуть ли не оскорбленной. — В Москве я живу, у Измайловского парка. И родители мои там же жили. Лизонька, что это такое?

Мы оба посмотрели на девушку, щеки которой стали пунцовыми. Она по-прежнему жевала губу. Увидев, что мы ждём ответа, она начала сбивчиво говорить:

— Ну, я просто не успела вас познакомить... то есть не хотела... мы же только недавно встречаемся, несерьёзно всё пока, так что я думала, так будет лучше...

Тут уж я возмутился:

— Как это недавно? Мы же уже год как вместе! Я уже хотел с тобой и Ангелиной в Воронеж съездить, чтобы познакомиться с твоими родителями.

— Что ещё за Ангелина? — женщина заморгала чаще.

У меня голова пошла кругом. Мать не знает собственную дочь?!

— Ну, сестра Лизы... — слова как-то резко перестали приходить в голову, и я перешёл на неуверенное мямление. — Ангелина же... Они близнецы, вы должны знать. Кстати, она тоже говорила, что её мать в Воронеже...

На Лизу жалко было смотреть. Она подперла спиной стену лестничного прохода и, видимо, была близка к тому, чтобы заплакать. После моих слов женщина снова посмотрела на неё, но на этот раз не недоуменно, а с каким-то холодом и презрением. Даже осанку изменила — выпрямила спину, челюсть вперёд выставила. Я только тогда обратил внимание, что глаза у неё такие же глубоко чёрные, как у Лизы. Сомнений в том, что она действительно её мать, у меня не осталось.

— Молодой человек, — жеманно сказала женщина, не глядя на меня. — Да будет вам известно, что никакой Ангелины я знать не знаю. Дочь у меня одна, и мне очень хотелось бы узнать, почему она так нагло всё это время врала матери и своему...

Она сделала кивок в мою сторону. Меня это покоробило — как будто на собачку какую-то указывает. С чего бы ей не сказать «своему парню»?

— Лиза, может, объяснишь? — обратился я к девушке.

— Да, тебе надо многое объяснить, — сухо сказала мать. — Молодой человек, я прошу вас сейчас уйти, мне нужно поговорить с дочкой наедине. Приходите завтра, тогда она и с вами поговорит.

Сказано это было таким железобетонно-повелительным тоном, не допускающим возражений, что ноги сами понесли меня вниз по лестнице, несмотря на то, что я жаждал объяснений прямо здесь и сейчас. Лиза с матерью стали подниматься обратно вверх — куда бы они изначально ни шли, видимо, планы были отменены. Я поднял взгляд и увидел, как Лиза понуро идёт первой, а мать сзади чуть ли не подталкивает её в спину и негромко что-то говорит. Я услышал только обрывок фразы: «... как ты посмела без моего...»

На улице, около десяти минут прогулявшись вдоль улицы, я принял решение позвонить Ангелине. Как же так, что её собственная мать не знает о её существовании? Ну и — зачем она врала мне вместе с Лизой, говоря, что родители живут не в Москве? Так как сама Лиза сейчас вряд ли подняла бы трубку, то я вознамерился выпытать у Ангелины, что за чертовщина происходит.

Звонок она приняла не сразу. А когда приняла, то несколько секунд просто дышала в динамик, не реагируя на мои «алло». Тогда я решил взять быка за рога:

— Ангелина, ты не поверишь, сейчас я был у Лизы...

— Да, я знаю, — тихо сказала она. — Я уже обо всём в курсе. Прости меня, Сергей. И прощай.

И сбросила звонок, не дожидаясь моего ответа. Я позвонил ещё несколько раз, но она не поднимала трубку, а потом и вовсе отключила телефон.

Ночь я провёл в беспокойстве, спал мало, несколько раз звонил Лизе, но она не отвечала. Утром ни свет ни заря прыгнул в метро и примчался к дому Лизы. Она оказалась дома, выглядела усталой, невыспавшейся и подавленной. Матери не было. У нас состоялся нервный разговор. Я требовал объяснений, а она всё время уходила в сторонку. На вопрос, почему она врала мне и матери, она твердила, что «просто страшно затупила». Про Ангелину сказала, что она срочно уехала на стажировку в Германию (ага, прямо ночью). Но самым главным моим недоумением было — ПОЧЕМУ МАТЬ ГОВОРИТ, ЧТО НЕ ЗНАЕТ СОБСТВЕННУЮ ДОЧЬ? Лиза пыталась объяснить это тем, что родители с Ангелиной в очень плохих отношениях и мать давно делает вид, что такой дочери у неё нет. В общем, её неубедительные ответы порождали ещё больше вопросов.

Разговор кончился плохо. Вконец запутавшись в своих шитых белыми нитками оправданиях, Лиза заплакала и спросила, не можем ли мы всё вчерашнее забыть и просто продолжать жить так, как будто ничего не было. Сказала, что очень любит меня и не сможет без меня жить. Но я не собирался отступать и заявил, что такое возможно, только если она скажет мне всю правду. Лиза сквозь слёзы ответила, что не может этого сделать, потому что иначе «мамка её просто убьёт». Причём у меня сложилось довольно жуткое впечатление, что, говоря «убьёт», она вовсе не использовала фигуру речи. Мне стало её жаль, но я всё же выстоял и сказал, что в таком случае между нами всё кончено, я не смогу встречаться с ней дальше без объяснения всей той хрени, которая случилась вчера. Пошёл к выходу, а Лиза буквально набросилась на меня, хватала за руку, рубашку, за волосы, тянула назад, рыдала, признавалась в любви. Кое-как я отбился от неё и стал спускаться, тогда она в ярости стала выкрикивать сверху ругательства, мол, «ну и вали, невелика потеря, ещё пожалеешь, я себе найду другого такого же, как ты, а ты другую такую же, как я, уже не найдешь». С тяжелым сердцем я приехал на работу, где коллеги обратили внимание, что у меня рубашка помята и лишилась одной пуговицы, да ещё и эта истеричка умудрилась чуть ли не целый клок волос вырвать с головы, когда цеплялась за меня. Настроение весь день было ни к чёрту... да и всю неделю тоже.

На этом мои отношения с Лизой закончились. Она мне звонила пару раз, но я не брал трубку. Писала в «ватсапе» — я не отвечал. Она мой адрес знала — если бы захотела наконец объяснить всё, то могла приехать сама. Какое-то время я на это надеялся, а потом мне стало всё равно. Прошла любовь — завяли помидоры.

На днях я в метро случайно увидел Лизу. Она стояла в вагоне со своим, видимо, новым парнем и о чём-то радостно с ним болтала. Меня она так и не заметила, ну и слава богу. Парня я видел со спины, но даже так он показался мне смутно знакомым. Только выйдя на своей станции, я вдруг понял, чем это вызвано: одежда у него была точь-в-точь такая же, как у меня — в моем гардеробе имелся такой же серый джемпер с узором из переплетающихся чисел, линялые джинсы и коричневые ботинки (хотя в этот день я был не в них). Совпадал и рост парня, и комплекция, и причёска, и характерная стойка, которую я принимаю в движущемся вагоне...

Похолодев, я обернулся, чтобы всё-таки разглядеть лицо нового парня Лизы. Но поезд уже тронулся с места, и вагон быстро исчез в темноте тоннеля.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Я служил в британской армии, ты же знаешь. Два раза был в Ираке, один раз в Афганистане. Моя мама до глубины души ненавидела мою службу, и на самом деле я не могу винить ее за это. Но знаешь что? Самый большой страх в моей жизни я испытал не на одной из этих сраных восточных земель, нет, это случилось прямо в центре европейской «цивилизации» — в Лондоне.

После Ирака меня наградили. Очевидно, остаться в живых, сражаясь с талибами в горах, — достаточное основание для награждения. Мне предложили место в королевской гвардии. Я не уверен, что ты вообще знаешь о ней, но в Англии это крутое дело. Которое я сразу возненавидел. Я стоял на посту, не двигаясь, пока назойливые китайские туристы пытались рассмешить меня. Я хотел уйти, но моя мать была так счастлива, что самой большой опасностью, с которой я могу только столкнуться, будет турист из Азии, что у меня не было другого выхода, кроме как остаться. Если бы я только знал, что мне будет безопаснее в какой-нибудь пещере в Кабуле…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
14 апреля 2016 г.
Первоисточник: ideer.ru

Подрабатываю промышленным альпинизмом. Много смешных моментов происходит, но хорошо запомнился один: повис на верёвках, крашу фасад на 7-м этаже, рядом открывается окно, и бабушка — божий одуванчик — протягивает мне пирожки, мол, на, милок, поешь. Пытаюсь отказаться и поблагодарить, пообедал уже, сыт. На что она с улыбкой заявляет: не возьмешь, я твои верёвки перережу, и на твоих похоронах пирожков поедим... Никогда в жизни я ещё не ел пирожков с таким ужасом!
♦ одобрила Инна