Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

26 апреля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога, фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я ни сколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова-таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих. — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак, — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да, — я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я. — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин — это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.
♦ одобрила Инна
Два года назад я начал встречаться с девушкой по имени Лиза. Познакомились мы в одном из квиз-клубов, которые сейчас популярны (это что-то вроде командной викторины с денежными призами). Возникла взаимная симпатия, я после очередной игры пригласил её на свидание, ну и всё пошло-поехало.

Лиза была в целом обычной городской девушкой, только три особенности выделяли её среди прочих. Первое — это, конечно, внешность. В её семье, как она сказала, было сильно влияние цыганской крови, и это было видно невооруженным взглядом: угольного цвета длинные волнистые густые волосы и такого же цвета большие глаза. Радужки глаз были не просто тёмными, а совершенно чёрными, до такой степени, что зрачки в них полностью терялись. Ни у кого другого я таких глаз не видел. Смотрелось это необычно и, честно говоря, временами пугающе, особенно в сочетании с её бледноватой кожей лица. Тем не менее, девушка была очень красивой, и я был от неё без ума. Друзья завидовали тому, что я отхватил себе такую красотку.

Вторая особенность Лизы раздражала меня гораздо больше. Она оказалась очень ревнивой, причём не только в отношении других девушек (ох, и досталось же от неё некоторым моим старым подружкам, которые привыкли без задней мысли заваливаться вечерами в мою квартиру или приглашать в ресторан на ужин!), но даже моих родственников. Лиза, видимо, на полном серьезе считала, что всё моё внимание безраздельно должно быть сосредоточено на ней, и даже во время праздничных застолий в моей семье, если я увлекался разговором с матерью, она встревала в наше общение и пыталась «переключить» меня на себя.

Ну и третий штрих. Лиза была не одна — у неё имелась сестра-близняшка, которую звали Ангелина. Полная копия Лизы — поставь их рядышком друг с другом, и родная мать не различит (кстати, насчёт матери: обе сестры приехали в Москву на учёбу и поступили в разные вузы, так что я не имел возможности познакомиться с их матерью и отцом, которые остались в своём городе). В присутствии обеих девушек я не раз попадал впросак, путая их между собой. Надеялся, что со временем выработается чутье, позволяющее мне их без труда различать, но ничего подобного не случилось, и я по-прежнему называл Лизу Ангелиной, а Ангелину — Лизой, вызывая у них снисходительное хихиканье.

Кстати, Ангелина была единственным исключением из поля огнедышащей ревности Лизы. Казалось бы, всё должно было быть наоборот: ведь всеми теми качествами, которые мне нравились в Лизе, обладала и Ангелина, и я легко мог при желании предпочесть одну другой — куда уж благодатнее почва для ревнивой подозрительности? Тем не менее, по отношению к сестре Лиза проявляла потрясающую неосмотрительность. Ангелина часто приходила ко мне домой, чтобы совместно втроём с Лизой поболтать, поиграть в настолки или посмотреть фильмы. Иногда во время таких посиделок Лиза удалялась по срочным делам, оставляя нас одних на весь вечер. Пару раз Ангелина даже ночевала в моей квартире в ожидании Лизы, которая возвращалась только под утро (к моей чести надо сказать, что у меня никогда и мысли не было о каких-нибудь поползновениях в сторону Ангелины). Такое могло быть только при полном взаимном доверии двух сестёр. Собственно, так оно и было — девушки отлично ладили между собой, имели схожие темпераменты и интересы. Я не слышал, чтобы они хоть раз ссорились или хотя бы о чём-то серьёзно спорили. Учитывая, что они с малых лет выросли вместе и даже столицу покорять приехали не иначе как вдвоём, это было неудивительно.

Всё шло своим чередом, и я уже начал задумываться о том, чтобы проживать с Лизой совместно в одной квартире, а в будущем и предложение сделать, но тут случился инцидент, который всё изменил.

Был обычный вторник, и после работы я пошёл к Лизе, чтобы с ней куда-нибудь сходить. У нас были устоявшиеся дни недели для подобных походов, и вторник к ним не относился. Но в тот день мне почему-то захотелось, что называется, «сломать систему». Зашёл в подъезд, стал подниматься по лестнице на третий этаж, где находилась её квартира, и вижу — моя девушка собственной персоной спускается навстречу, и не одна, а с пожилой благообразной женщиной в очках. При виде меня Лиза отреагировала как-то странно — скривила лицо, будто у неё зуб разболелся (в тот момент я не обратил на это внимания, вспомнилось позже, когда я думал о произошедшем). Я вежливо поздоровался с дамами и спросил что-то вроде: «О, Лиза, а я как раз к тебе иду, куда направляетесь?». Вот тут-то и началось нечто совершенно непонятное.

Женщина удивлённо посмотрела на меня, моргая сквозь очки, и спросила у Лизы:

— Лизонька, а это кто?

Лиза закусила губу, лицо её стало совсем печальным, как у маленькой девочки, которую поймали за воровством конфет из холодильника.

— Это мой парень, — глухо сказала она.

— У тебя есть парень? А почему ты мне об этом ничего не сказала?

Лиза промолчала. Я был озадачен и, воспользовавшись паузой, спросил у женщины:

— Вы, наверное, родственница Лизы?

— Да, — ответила она. — Я её мама.

Я перестал что-либо понимать:

— Мама? Лиз, но ты же говорила, что она в Воронеже живёт... — тут меня осенило. — А-а-а, вы, наверное, приехали к ней погостить?

— Какой Воронеж? — женщина выглядела чуть ли не оскорбленной. — В Москве я живу, у Измайловского парка. И родители мои там же жили. Лизонька, что это такое?

Мы оба посмотрели на девушку, щеки которой стали пунцовыми. Она по-прежнему жевала губу. Увидев, что мы ждём ответа, она начала сбивчиво говорить:

— Ну, я просто не успела вас познакомить... то есть не хотела... мы же только недавно встречаемся, несерьёзно всё пока, так что я думала, так будет лучше...

Тут уж я возмутился:

— Как это недавно? Мы же уже год как вместе! Я уже хотел с тобой и Ангелиной в Воронеж съездить, чтобы познакомиться с твоими родителями.

— Что ещё за Ангелина? — женщина заморгала чаще.

У меня голова пошла кругом. Мать не знает собственную дочь?!

— Ну, сестра Лизы... — слова как-то резко перестали приходить в голову, и я перешёл на неуверенное мямление. — Ангелина же... Они близнецы, вы должны знать. Кстати, она тоже говорила, что её мать в Воронеже...

На Лизу жалко было смотреть. Она подперла спиной стену лестничного прохода и, видимо, была близка к тому, чтобы заплакать. После моих слов женщина снова посмотрела на неё, но на этот раз не недоуменно, а с каким-то холодом и презрением. Даже осанку изменила — выпрямила спину, челюсть вперёд выставила. Я только тогда обратил внимание, что глаза у неё такие же глубоко чёрные, как у Лизы. Сомнений в том, что она действительно её мать, у меня не осталось.

— Молодой человек, — жеманно сказала женщина, не глядя на меня. — Да будет вам известно, что никакой Ангелины я знать не знаю. Дочь у меня одна, и мне очень хотелось бы узнать, почему она так нагло всё это время врала матери и своему...

Она сделала кивок в мою сторону. Меня это покоробило — как будто на собачку какую-то указывает. С чего бы ей не сказать «своему парню»?

— Лиза, может, объяснишь? — обратился я к девушке.

— Да, тебе надо многое объяснить, — сухо сказала мать. — Молодой человек, я прошу вас сейчас уйти, мне нужно поговорить с дочкой наедине. Приходите завтра, тогда она и с вами поговорит.

Сказано это было таким железобетонно-повелительным тоном, не допускающим возражений, что ноги сами понесли меня вниз по лестнице, несмотря на то, что я жаждал объяснений прямо здесь и сейчас. Лиза с матерью стали подниматься обратно вверх — куда бы они изначально ни шли, видимо, планы были отменены. Я поднял взгляд и увидел, как Лиза понуро идёт первой, а мать сзади чуть ли не подталкивает её в спину и негромко что-то говорит. Я услышал только обрывок фразы: «... как ты посмела без моего...»

На улице, около десяти минут прогулявшись вдоль улицы, я принял решение позвонить Ангелине. Как же так, что её собственная мать не знает о её существовании? Ну и — зачем она врала мне вместе с Лизой, говоря, что родители живут не в Москве? Так как сама Лиза сейчас вряд ли подняла бы трубку, то я вознамерился выпытать у Ангелины, что за чертовщина происходит.

Звонок она приняла не сразу. А когда приняла, то несколько секунд просто дышала в динамик, не реагируя на мои «алло». Тогда я решил взять быка за рога:

— Ангелина, ты не поверишь, сейчас я был у Лизы...

— Да, я знаю, — тихо сказала она. — Я уже обо всём в курсе. Прости меня, Сергей. И прощай.

И сбросила звонок, не дожидаясь моего ответа. Я позвонил ещё несколько раз, но она не поднимала трубку, а потом и вовсе отключила телефон.

Ночь я провёл в беспокойстве, спал мало, несколько раз звонил Лизе, но она не отвечала. Утром ни свет ни заря прыгнул в метро и примчался к дому Лизы. Она оказалась дома, выглядела усталой, невыспавшейся и подавленной. Матери не было. У нас состоялся нервный разговор. Я требовал объяснений, а она всё время уходила в сторонку. На вопрос, почему она врала мне и матери, она твердила, что «просто страшно затупила». Про Ангелину сказала, что она срочно уехала на стажировку в Германию (ага, прямо ночью). Но самым главным моим недоумением было — ПОЧЕМУ МАТЬ ГОВОРИТ, ЧТО НЕ ЗНАЕТ СОБСТВЕННУЮ ДОЧЬ? Лиза пыталась объяснить это тем, что родители с Ангелиной в очень плохих отношениях и мать давно делает вид, что такой дочери у неё нет. В общем, её неубедительные ответы порождали ещё больше вопросов.

Разговор кончился плохо. Вконец запутавшись в своих шитых белыми нитками оправданиях, Лиза заплакала и спросила, не можем ли мы всё вчерашнее забыть и просто продолжать жить так, как будто ничего не было. Сказала, что очень любит меня и не сможет без меня жить. Но я не собирался отступать и заявил, что такое возможно, только если она скажет мне всю правду. Лиза сквозь слёзы ответила, что не может этого сделать, потому что иначе «мамка её просто убьёт». Причём у меня сложилось довольно жуткое впечатление, что, говоря «убьёт», она вовсе не использовала фигуру речи. Мне стало её жаль, но я всё же выстоял и сказал, что в таком случае между нами всё кончено, я не смогу встречаться с ней дальше без объяснения всей той хрени, которая случилась вчера. Пошёл к выходу, а Лиза буквально набросилась на меня, хватала за руку, рубашку, за волосы, тянула назад, рыдала, признавалась в любви. Кое-как я отбился от неё и стал спускаться, тогда она в ярости стала выкрикивать сверху ругательства, мол, «ну и вали, невелика потеря, ещё пожалеешь, я себе найду другого такого же, как ты, а ты другую такую же, как я, уже не найдешь». С тяжелым сердцем я приехал на работу, где коллеги обратили внимание, что у меня рубашка помята и лишилась одной пуговицы, да ещё и эта истеричка умудрилась чуть ли не целый клок волос вырвать с головы, когда цеплялась за меня. Настроение весь день было ни к чёрту... да и всю неделю тоже.

На этом мои отношения с Лизой закончились. Она мне звонила пару раз, но я не брал трубку. Писала в «ватсапе» — я не отвечал. Она мой адрес знала — если бы захотела наконец объяснить всё, то могла приехать сама. Какое-то время я на это надеялся, а потом мне стало всё равно. Прошла любовь — завяли помидоры.

На днях я в метро случайно увидел Лизу. Она стояла в вагоне со своим, видимо, новым парнем и о чём-то радостно с ним болтала. Меня она так и не заметила, ну и слава богу. Парня я видел со спины, но даже так он показался мне смутно знакомым. Только выйдя на своей станции, я вдруг понял, чем это вызвано: одежда у него была точь-в-точь такая же, как у меня — в моем гардеробе имелся такой же серый джемпер с узором из переплетающихся чисел, линялые джинсы и коричневые ботинки (хотя в этот день я был не в них). Совпадал и рост парня, и комплекция, и причёска, и характерная стойка, которую я принимаю в движущемся вагоне...

Похолодев, я обернулся, чтобы всё-таки разглядеть лицо нового парня Лизы. Но поезд уже тронулся с места, и вагон быстро исчез в темноте тоннеля.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: pikabu.ru

Я служил в британской армии, ты же знаешь. Два раза был в Ираке, один раз в Афганистане. Моя мама до глубины души ненавидела мою службу, и на самом деле я не могу винить ее за это. Но знаешь что? Самый большой страх в моей жизни я испытал не на одной из этих сраных восточных земель, нет, это случилось прямо в центре европейской «цивилизации» — в Лондоне.

После Ирака меня наградили. Очевидно, остаться в живых, сражаясь с талибами в горах, — достаточное основание для награждения. Мне предложили место в королевской гвардии. Я не уверен, что ты вообще знаешь о ней, но в Англии это крутое дело. Которое я сразу возненавидел. Я стоял на посту, не двигаясь, пока назойливые китайские туристы пытались рассмешить меня. Я хотел уйти, но моя мать была так счастлива, что самой большой опасностью, с которой я могу только столкнуться, будет турист из Азии, что у меня не было другого выхода, кроме как остаться. Если бы я только знал, что мне будет безопаснее в какой-нибудь пещере в Кабуле…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
14 апреля 2016 г.
Первоисточник: ideer.ru

Подрабатываю промышленным альпинизмом. Много смешных моментов происходит, но хорошо запомнился один: повис на верёвках, крашу фасад на 7-м этаже, рядом открывается окно, и бабушка — божий одуванчик — протягивает мне пирожки, мол, на, милок, поешь. Пытаюсь отказаться и поблагодарить, пообедал уже, сыт. На что она с улыбкой заявляет: не возьмешь, я твои верёвки перережу, и на твоих похоронах пирожков поедим... Никогда в жизни я ещё не ел пирожков с таким ужасом!
♦ одобрила Инна
14 апреля 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: SabinaMi

Когда мне было около пяти лет, мы с родителями жили в однушке, соответственно, спали в одной комнате. Мама рассказывала, что мне снились жесткие кошмары, и я так вопила, что они с папой боялись подойти ко мне.

Это я и сама помню, а еще помню причину моих воплей — из угла около балкона, из-за штор выходил высокий, черный, волосатый мужик, подходил ко мне и шептал что-то на ухо. И когда я собиралась закричать, он прикладывал палец губам, делал «тссссс» (до сих пор помню это змеиное «тсссссс») и убегал обратно за штору. Мучил он меня исправно каждую ночь.

Дальше — больше. Он стал появляться не только ночью, но и в течение дня. Как-то мы смотрели вечером телевизор всей семьёй, и в какой-то момент этот мужик отодвинул штору и стал смотреть на меня, и я, естественно, доложила сразу маме. Ему это не понравилось, и он начал шикать на меня, а мама, уже не первый раз слышавшая про «дядю», тут же перекрестила место, где стоял этот дядя, и он, раздраженно вздохнув, исчез. Потом мы с родителями переехали, а в той квартире осталась бабушка. Приезжали мы только летом, на каникулы. Я перестала вспоминать о дяде и ничего странного больше не наблюдала в течение многих лет.

В один прекрасный летний вечер (мне исполнилось уже 17 лет, а моему младшему братику 2 года) мы гостили у бабули. К слову, в комнате за это время произошла перестановка, и я спала на раскладном кресле, которое в разложенном состоянии почти упиралось в то место, где некогда обитал «дядя». Так вот, семья на кухне, а мы с братишкой в комнате готовимся ко сну. Пока я готовила кроватку, братик сидел на диване. Я стала что-то его спрашивать — не отвечает, поворачиваюсь и вижу, что мой брат неотрывно смотрит в тот самый злополучный угол... Потом он дернулся, глаза на меня перевел и говорит: «Сабинка, там дядя стоит...»

В общем, все лето я спала на раскладушке на кухне.
♦ одобрила Инна
13 апреля 2016 г.
Автор: Александр Бушков

Вы, Сан Саныч, по молодости лет тех времен не помните, а я их застал студентом. Поздний ребенок, знаете, но это к делу отношения не имеет. В общем, в «оттепель», в конце пятидесятых, как-то вдруг, внезапно стало можно писать обо всем, что раньше в диалектический материализм никак не вписывалось. Припечатывалось «мистикой» и прочими малоприятными ярлыками. Именно тогда стали всерьез посылать экспедиции на поиски снежного человека, появилась масса статей и книг о телепатии, о «летающих тарелочках», об Атлантиде и прочем… Ну, вы сами знаете.

Так вот. Было это где-то в конце пятьдесят девятого. Мы как раз получили новую квартиру на Васильевском, гораздо лучше старой, да и Васькин остров — это вам не Охта. Было застолье, конечно, довольно скромное. Отец всегда пил мало, скорее пригубливал, но в тот раз изрядно расслабился. Получилось так, что сидели мы с ним вдвоем, и разговор, не помню уж, каким образом, перескочил на те самые, как бы выразиться, чудеса и явления. Я ими интересовался со всем пылом, газетные вырезки собирал в папки, бегал на лекции и диспуты, мать иногда ворчала, что выходит во вред учебе… Отец с некоторых пор тоже как бы заинтересовался. Иногда брал читать папку-другую, читал старательно (он все делал старательно), но никогда со мной прочитанного не обсуждал, вообще не давал понять, как он ко всему этому относится. А вот теперь, подвыпивши, взял и рассказал. Передаю, как помню.

…Летом двадцать второго засиделся я в Забайкалье, как старый дед за печкой. И пулю вынули, и все зажило, но эскулапы назад в строй категорически не пускали. Что-то им не нравилось в левом легком — то ли хрипы не те, то ли затемнения, то ли что-то еще. Солидные были врачи, военные хирурги с большим стажем, один даже участвовал в русско-турецкой войне. Так что военком к ним относился с большим уважением. И никаких моих заверений, что я себя чувствую полностью здоровым, слушать не желал. А самовольно сбежать в свою часть… Это не восемнадцатый год, не девятнадцатый, когда, случалось, из госпиталей сбегали и с не зажившими до конца ранами, и это преспокойно сходило с рук. В двадцать втором дисциплина в армии уже была потверже. И по военной, и по партийной линии попало бы нешуточно…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
11 апреля 2016 г.
Автор: Александр Подольский

Попрошайки из нас получились аховые. За полчаса пути от «Алтуфьево» до «Менделеевской» в пакет для пожертвований не бросили ни монеты. Девять станций, восемь вагонов, табличка «Помогите на операцию» и аутентично-затрапезный внешний вид — казалось, все сделано по уму. Но, похоже, в этой сфере деньги с потолка не падали. Хотя нас они и не интересовали, целью были настоящие попрошайки-инвалиды, а вернее — их хозяева.

Затея была рискованной, но Женя сама вызвалась сыграть инвалида. Ей надоело торчать дома, монтировать видео и накладывать субтитры, пока я добывал материалы «в поле». Она и раньше спускалась в метро со скрытой камерой, но тогда мы не изучали криминальную сторону подземки, а пытались найти истоки городских легенд и прочего народного творчества. Никаких особых дверей наши журналистские корочки не отворяли, так что с Метро-2 и секретными бункерами не сложилось, хотя знакомый диггер устроил нам небольшую экскурсию по ночным туннелям. Ничего интересного, как выяснилось. Измазались как черти, а ни одной даже самой завалящей крысы-мутанта так и не встретили. Не говоря уже про путевого обходчика или черного машиниста.

— Дальше по серой? Или перейдем? — спросила Женя, когда я выкатил коляску из вагона.

Сальные волосы, бледное лицо без косметики, куртка из восьмидесятых, джинсы в пятнах и тапочки на шерстяных носках вместо башмаков — Женя выглядела кошмарно. Пожалуй, мы даже чуточку переборщили. Я смотрелся не лучше, но, по крайней мере, не прятал руку, демонстрируя людям пустой рукав-культю, и не изображал парализованного ниже пояса.

— Дальше поедем, — шепнул я, осматривая платформу. — Не таскать же эту телегу по переходам, а к твоему чудесному исцелению народ пока не готов.

В потоке пассажиров мелькнул «ветеран». Классика. Безногий мужик в форме шустро передвигался на какой-то подставке с колесиками, работая руками. Ему уступили дорогу, поэтому до вагона он дополз быстро. Но перед дверью вдруг остановился. Повернул голову, уставился на нас и тут же покатил прочь от поезда. Охраны, которая обычно таскается за добытчиками, рядом не было.

— Вы как здесь? Кто такие?

На пальцах сидели татуировки, на форме награды, на лице борода. Натуральный ветеран.

— Беда у нас, — сказал я. — Серьезная. Вышли у народа помощи просить.

— Ну дают, — усмехнулся калека, — опять самодеятельность. Хозяин, сталбыть, не в курсе?

Ему подобные — лишь песчинки в огромном организме метрополитена, марионетки, у которых есть кукловод. За месяц работы здесь я записал десятки часов видео: интервью с подземными аборигенами, разговоры по душам, моменты различных сделок — от продажи наркотиков до оформления регистрации очередному душману, — разоблачения «беременных» попрошаек, бездействие полиции, зачистку молодчиками вестибюля, когда к ряженым нищим стала приставать компания пьяных фанатов. Удалось узнать даже некоторые имена держателей бизнеса. В общем, материала было навалом. За исключением одной темы. Как только речь заходила об инвалидах, все сразу замолкали, какие бы деньги я ни предлагал. Мол, у них свой хозяин. Хозяин туннелей. Будто бы и живут они все в туннелях где-то, наверху не показываются. Короче говоря, отдельная структура в подземельном синдикате. Как музыканты, только те и сами в охотку общаются, нормальные ребята, а эти всегда особняком. Странные, мол, и нечего о них рассказывать.

— Какой еще хозяин? Мы сами по себе.

Ветеран осмотрел коляску, Женю, табличку.

— И что за болезнь такая страшная? Сколько денег надо, чтоб тебя починить?

Женя начала было рассказывать, но ветеран схватил ее за коленку. Она вскрикнула и рефлекторно дернула ногой.

— Ну-ну, — поморщился калека, разворачиваясь. — Валите, пока не поздно!

Он прокричал что-то про хозяина, но слова зажевал гул поезда. Инвалид нырнул в вагон и исчез за волной пассажиров.

— Не нравится мне все это, — сказала Женя.

Первый раз она произнесла ту же самую фразу, увидев новую себя в зеркале. А вдруг кто знакомый узнает?

— Все по плану, не волнуйся.

У меня и впрямь все было под контролем. Во внутреннем кармане хватало денег, чтобы откупиться от кого угодно, а на быстром наборе ждала своего часа пара полезных номеров. Да и занятия боксом даром не прошли, хоть и отъелся я в последнее время, сменив редакционный офис на фриланс и ведение популярного блога о Москве. Главное, что контакт был налажен. Раньше инвалиды — в меру возможностей — от меня бегали, другие о них говорить не хотели, а стоило только покуситься на их хлеб, как сами полезли с допросами. Но это была мелкая рыбешка, хотелось увидеть кого-то поинтереснее. Или разговорить одного из калек. Хозяин туннелей, живут прямо в туннелях, наверху не показываются… Нужно было всю эту чушь расшифровать.

Мы поехали дальше, вниз по Серпуховско-Тимирязевской линии. Народу в вагонах хватало, но обходилось без толкучки. Время было выбрано идеально. На каждой станции я ждал, что нас встретят добрые ребята с головами в виде шаров для боулинга. Внутри бурлило какое-то детсадовское предвкушение, словно мы с Женей секретные агенты в тылу врага, работаем под прикрытием. И миссия наша сколь опасна, столь и интересна. Но Женя, похоже, былого энтузиазма не испытывала. Нервно смотрела по сторонам и каждый раз вздрагивала, когда ее случайно задевали в вагоне.

Срисовали нас на Нагорной. Высокий тип в кожаной кепке и пальто, с засунутым в карман пустым рукавом. Для попрошайки инвалид выглядел слишком прилично, но принадлежности к той же песочнице даже не скрывал. Сперва демонстративно пялился на Женю, затем на Нахимовском проспекте перешел с нами в соседний вагон, а выйдя на Севастопольской, принялся кому-то звонить. Я даже чуточку расстроился, когда до конца серой ветки мы доехали без приключений.

Я катил Женю вдоль платформы «Бульвара Дмитрия Донского», а она подсчитывала прибыль.

— Один билет на метро мы уже отбили, — с усмешкой сказала она. — Как делить богатство будем?

— Добровольно отказываюсь от своей доли, так и запишите в протокол.

— Лучше запишу, что у меня попа затекла.

— Я бы размял твою попу, но за это нас точно загребут.

— Фу, пошляк, — засмеялась Женя, — нас вообще-то две камеры пишут.

С нее слетела тапочка, и я обошел коляску, чтобы водрузить ее обратно. Со стороны это наверняка смотрелось какой-то извращенной сценой из «Золушки». Сказочный принц в лохмотьях припал на одно колено и примеряет парализованной красавице тапку. Та ей подходит, и живут они дальше долго и счастливо. Женя улыбнулась, будто прочитав мысли. Погладила меня по немытой шевелюре.

— Мы выглядим слишком счастливыми для сирых и убогих, — сказала она.

— Без разницы уже. Нас эти заметили.

Я хотел поцеловать Женю, но вдруг увидел его. Великан стоял в тупиковом туннеле, доставая почти до потолка. Черное лицо, безразмерная дубленка на голое тело, повсюду ожоги и паленая шкура. Он прижимал к стене калеку в военной форме, того самого. Сотканный из горелой плоти великан одним движением оторвал попрошайке руку, сгреб его под мышку и шагнул в туннельную тьму. Из черной дыры не донеслось ни звука.

— Гребануться можно…

— Что такое?

Я развернул Женю, но в туннеле уже никого не было.

— Ну и?

Действительно, ну и что?

— Ничего, забудь. Померещилось, — ответил я, прикидывая, засняла ли это камера в куртке. Хотя, даже если засняла, на таком расстоянии качество картинки будет «вырвиглаз».

— Когда у тебя «гребануться можно», значит, дело плохо.

На противоположный путь подали поезд. Народ пошел на абордаж. Я затолкал коляску в вагон и пристроился у закрытых дверей. Изображать попрошаек больше не хотелось. Все мысли были только о машине, а ее, как назло, мы оставили в «Алтуфьево». Час пути.

— Ты скажешь мне, что стряслось?

— Сам не знаю. Ерунда какая-то почудилась.

В вагон что-то ударило, и я заметил огромную обожженную пятерню на стекле соседней двери. Со стороны стены, где быть никого не могло. Помнится, гуляла по Сети байка о призраках, которые пугали пассажиров, стуча в окно. Вроде бы потом пара машинистов призналась в розыгрыше с резиновыми руками на палках, а может, это и не у нас было. В любом случае, на резинку или призрака такая лапища не тянула. Поезд зашипел и двинулся в темноту. Рука исчезла, оставаясь лишь в моем больном воображении.

Мы прошли пару вагонов, подальше от отмеченного, и решили третий раз по тому же маршруту не ехать. Женя ничего не заметила. Пугать ее я не хотел, поэтому просто предложил свернуть наше расследование до лучших времен. Попадется нам кто-то до конечной — хорошо, нет — и черт с этими инвалидами, без них сюжет сделаем.

Ближе к центру людей становилось больше. Вскоре началась давка, на кольцевой вагон забился под завязку. Я все время смотрел в окно за спиной, сверля глазами надпись «Не прислоняться». Так ждал эту проклятую руку, что пропустил самое главное. Когда Женя дернула меня за рукав, я, наконец, увидел наших попутчиков. Все они были калеками. Не полный вагон, конечно, но вокруг нас собрались только инвалиды. Одноглазые, однорукие, на костылях с пустой штаниной, у одного на лице зияла дыра вместо носа.

— Саша, — прошептала Женя, крепче хватая меня за руку.

Они смотрели на нас и скалились. Качали головами, облизывали губы и переговаривались друг с другом.

— Саша… — совсем уж тихо сказала Женя, и я опустил взгляд к ней.

Из-за коляски выполз маленький безухий цыганенок, пряча что-то в карман. Нырнул между ногами мужика в кожанке и слился с людской массой, которая в этом гребаном вагоне переваривала сама себя.

— Саш… я не могу… шевелиться…

Поезд ворвался в туннель, и я перестал ее слышать. Женя уронила голову на грудь. Я наклонился к ней, чувствуя, как чужие пальцы шарят в карманах. Женя была в сознании, по щекам змеились ручейки слез. Приближалась станция. Я продвинул коляску к выходу, и тут состав тряхнуло. На меня повалился одноглазый жирдяй в спортивном костюме не по сезону.

Из глаз посыпались искры, а из легких пополз последний кислород. В нос ударила вонь немытого тела, по сравнению с которой мой собственный запах казался цветочным благоуханием.

— Хозяина нельзя обмануть, — сказал жирдяй.

Коляску с Женей подхватили и вывезли на платформу.

— Стоять! Вы чего творите, уроды!

Я поднялся, но передо мной выросла живая стена. Калеки. На платформе мелькнула коляска с двумя провожатыми. В вагон хлынула людская река, вдавливая меня в стекло, на котором уже красовался отпечаток руки.

— Женя! Помогите! Люди, вы не видите, что ли?!

Ногу кольнуло.

— Я журналист! У меня камера! Все ваши рожи…

Слова больше не вылетали изо рта. Язык не слушался. По телу разливался холод. Цыганенок улыбнулся мне, убрал шприц в карман и спрятался за взрослых. Меня взяли под руки и забрали остатки вещей, включая камеру. Последнее, что я услышал, прежде чем уйти в наркотическую дрему, окрик кого-то из пассажиров:

— Да выкиньте вы отсюда этого бомжару!

…станции плыли сквозь туман, вспышками пробивались сквозь молочную стену, а потом вновь приходила тьма, непроглядная тьма туннелей, ходов черного мира, которые сожрали землю под городом, а скоро сожрут и сам город, фантомы кружились вокруг, фантомы с людскими лицами, людские лица в отражениях ламп, людские голоса в стонах железа, людские…

— Хозяин должен тебя попробовать. Как и любого новичка.

…мрак, первородный пещерный мрак, который пришел к нам из древних времен и обосновался в человеческих городах, в муравейниках электрического света, чтобы враз поглотить все и вся, и в этом мраке дышит он, в этом мраке живет и питается он, этот мрак и есть он…

— Лучше мы, чем хозяин.

…я слышу его шаги, слышу его дыхание, стук сердца, тук-тук, тук-тук, тук-тук, он древнее туннелей, древнее нас, древнее всего этого, он был всегда, и всегда был голоден, потому что голод тоже он…

Боль ослепила, иглами влезла под кожу, но прогнала морок. Я лежал на земле в каком-то темном закутке, из дыры открывался вид на туннель. Оттуда несло могильным холодом, сыростью. А еще была страшная вонь. Будто в нору забралось раненое животное и там сдохло. Похоже, я и был этим животным.

В темноте скрылся калека, держа в руке… другую руку. Я застонал. У правого плеча вились жгуты, а дальше ничего не было. Только забинтованная культя.

— Бл*ди, я всех вас убью… Всех… Где она…

Рядом над инструментами колдовал тот тип в плаще и кепке. Он усмехнулся:

— Все это не имеет никакого значения, молодой человек. Ни вы, ни ваша подруга больше не поднимитесь на поверхность.

Голова кружилась, боль рвала на лоскуты, но я нашел силы на один удар. Ногу мне отрезать не успели, и он вышел что надо. Даром что лежа. Если бы у этого мясника были яйца, по туннелю разнесся бы колокольный звон. Пока он корчился на земле, я кое-как подполз, нащупал в инструментах нож и всадил ублюдку прямо в горло.

— Да пошел ты.

Меня шатало из стороны в сторону, но я шел вперед. Ощущал на себе липкий взгляд из темноты, слушал эхо, которое перемешивало жуткий шепот со звериным рычанием. Я знал, что хозяин видит, как я покидаю тупиковый туннель, как падаю на контактный рельс, но тот оказывается обесточен. Как какой-то выпивоха помогает мне забраться на платформу, и как я сажусь в поезд.

Снова «Алтуфьево», снова вниз по серой ветке. Я выходил на каждой станции, искал ее, пытался привлечь внимание людей, но теперь я стал частью этого мира. Человеком из подземелья. Меня сторонились, игнорировали, отсаживались в вагоне, толкали и шли дальше. Даже полицейские. Ведь я был никто, грязный калека без документов.

А на поверхность меня не пускали они.

Когда станции на серой ветке закончились, я понял, что Женю больше не увижу. Я походил на лабораторную крысу в макете лабиринта. Сотни ложных ходов вокруг, иллюзия выбора. Но, в конце концов, крыса всегда придет туда, куда ей положено прийти. За моей спиной топтались наблюдатели без частей тела. Страшно представить, сколько их в метро. Они подталкивали крысу в правильном направлении, следили за тем, чтобы та играла по правилам, не нарушала границ лабиринта. И я подчинился.

Свод туннеля на «Бульваре Дмитрия Донского» подпирала громадная тень, и я покорно спустился туда. Чернота пришла в движение. Загудел от голосов туннель. Исполинская фигура нависла надо мной чернильным облаком. Хозяин раскрыл объятия, и я задохнулся от его запаха…

Теперь я живу в туннелях. Разумеется, я жив, иначе как бы рассказал эту историю? Вы можете встретить меня на серой ветке с восьми утра до полуночи. Каждый день. Пока от меня еще что-то осталось. Калеки — самые уважаемые люди в метро. Нас никто не трогает, нас боятся все работники подземки — как официальные, так и теневые, — мы можем оставлять себе всю выручку и отправлять гонцов на поверхность. Потому что у нас есть хозяин. Говорят, если слушаться и не пытаться сбежать, хозяин никогда не съест тебя целиком.

Я не слушаюсь, я жажду наказания. Иначе зачем мне вам все это рассказывать, правда? Я устал, сломался. Пропитался туннельной мглой, запахами нашей норы, точно выгребной ямы. Но покончить с собой здесь не может никто.

Женя тоже жива. По крайней мере, они так говорят. Но встретиться нам не суждено. Она много дней провела в яме под рельсами, пока не оглохла, а потом хозяин съел ее язык. Ни услышать меня, ни позвать она не сможет. Лишь увидеть. А от этого никакого толку, ведь хозяин объел мое лицо, забрав и глаза. Теперь мы с Женей словно покалеченные мухи, застрявшие в паутине метрополитена. Можем находиться рядом, можем спать в соседних норах, но никогда друг о друге не узнаем.

Пора заканчивать, за мной уже идут. Дам вам последний совет. Держитесь подальше от калек в метро, не пытайтесь с ними заговорить, не старайтесь помочь. Просто уходите. А особенно опасайтесь четвертованного уродца на инвалидной коляске. Безглазого, безгубого, безносого. Да, этот комок мяса — я. Понятия не имею, что написано на табличке, но прибыль я приношу. Впрочем, речь не обо мне. Сам я передвигаться не могу, и коляску должен кто-то толкать. Не знаю, кого все видят за моей спиной, возможно, он умеет надевать на себя других людей, но… Но я его чувствую. Этот запах горелого мяса и сожженной собачьей шкуры нельзя спутать ни с чем. Поэтому, если увидите меня, — бегите. Бегите, не задумываясь.

Наш хозяин всегда высматривает новичков в толпе. Потому что очень любит есть.
♦ одобрила Инна
8 апреля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Прохожий

...Ну, ну, ну — это же так просто!.. Шарик скачет, как живой — вот он у меня в руках, а вот его уже нет... успели заметить? Нет? Смотрите еще раз — вот он, катится по пальцам, прыгает туда-сюда, ныряет между указательным и средним, заворачивает перед безымянным, а перед мизинцем... а? Снова не поняли, куда пропал?

Я не шучу, всякий может научиться. Вот, например, вы — хотите попробовать? Берите его в горсть, сожмите покрепче, я накрываю ваш кулак своими ладонями... Оп! Смотрите, где он? Исчез прямо из вашей руки! Нет-нет, у меня его тоже нету, можете проверить — ладони пустые, я даже поддерну манжеты: ничего на запястьях — ни веревочек, ни резинок.

Куда он делся? Сейчас посмотрим. Так... Где моя ассистентка? Милая, откройте ротик — только ничего не говорите, прошу вас: публика пришла полюбоваться на ваши... ээээ... на ваше личико, не распугивайте ее своими скромными мыслями! Ха-ха! Слышите? — все смеются, вы пользуетесь успехом, не теряйте времени, возвращайте шарик!

Вот, видели? Он у нее во рту! Кидайте его мне, вынимайте и кидайте — я поймаю его в цилиндр. Оп-ля! Он уже внутри.

Спасибо за аплодисменты! Еще? Я переворачиваю цилиндр — из него ничего не падает. Проказница, шарик опять у вас? Я так и думал. Вынимайте изо рта и возвращайте!

Что? Нет, что вы — он не складной, как вы можете сомневаться? Наши чудеса несложны, но добротны. Вот ты, мальчуган — очень кстати пристроился у моего кармана. Думаешь, в кармане секрет? А хочешь сам взять шарик у ассистентки и принести мне? Тогда беги! Правда, он тяжелый и настоящий? Ну, вот вам и доказательство — ребенка не обманешь! Чей этот замечательный мальчуган? Возвращаю вам его — он настоящий артист. Спасибо, спасибо!

Однако — пока мы забавлялись этой элементарной магией, на сцене все готово для более сложного трюка! Оркестр, вы не забыли барабанную дробь? Вспоминайте скорее, сейчас я под нее распилю свою лучшую ассистентку!

Поможете мне выбрать, какую именно? Я очень рискую, господа: остаться без лучшей помощницы посреди представления, в самом начале сезона — это катастрофа!

Итак, кого же? Эту? Вон ту? Милочка, мы выбираем вас. Не краснейте, вас назвали лучшей, но ведь вы это заслужили? Нет, не краснеть — это не значит терять краску на глазах. Посмотрите, что она вытворяет лицом — куда мне до нее с моими фокусами? Милочка, а ведь это вам аплодируют — лучшей, самой лучшей. Разрешите проводить вас к ящику?

Обручи, замки и цепи — все, как положено! Пилу мне! Милочки, вы будете тянуть за другую ручку — обе, с той стороны. Маэстро, дробь! Начали! И — рраз!

Громче, маэстро! Девочки, если вы будете лениться, пила обломает зубья о позвонки моей лучшей ассистентки, а через два часа у нас еще одно представление — обзавестись новой мы не успеем. Нет, господа, я говорю о новой пиле — девушек, как вы видите, у меня достаточно.

Ну, вот. Две половинки, как я и обещал вам!

Что я буду делать с ними дальше? Сложу из них целую помощницу? Нет, ошибаетесь, это было бы слишком заурядно. Давайте посмотрим, что скрывается под этой материей, которую приготовили мои другие ассистентки, пока мы с вами были заняты распиливанием.

Мальчик, ты снова здесь?

Ищешь секретную пружину? Ты почти кстати. Тяни за шнур — материя упадет. Вуаля! Каков хищник? Клетка с тигром — кто бы мог подумать! Спасибо за помощь, дружок — что бы я делал без тебя? Теперь беги на место, тигр голоден — ты ведь не хочешь попасть к нему на обед?..

Впихивайте половинки в клетку! А теперь — покрывало на место! Оркестр, снова дробь! Тра-та-та-та!

Оп!

Покрывало — долой!

Конечно, тигр на месте — куда же ему деваться? Вот половинки ящика — они-то как раз пусты, а тигр рядом! Интересно, как он сумел отпереть все эти замки? Спасибо за ваши аплодисменты!

Нет, я не заставлю исчезнуть тигра — если бы я делал это на каждом представлении, они перевелись бы в джунглях. Клетка просто воспарит и медленно улетит отсюда — силой моей мысли. Смотрите — вот она отрывается от пола, вот скользит, скрывается за кулисами... Ап!

А где же девушка? Да вот же она, за ширмой! Это был опасный номер — она просто окоченела от страха! Посмотрите — она вмерзла в монолит! Ледяной ужас сковал ее.

Самый настоящий лед — без обмана. Доказать? Вот, я бью по нему своей волшебной стальной палочкой. Лед трескается... Ах! Девушка разбилась с ним вместе, словно стекло. Жаль, но — такова жизнь.

Мальчик, ты опять здесь? Не стоит этого подбирать — вряд ли твои родители обрадуются уху в качестве сувенира! Секретных зеркал ты здесь не найдешь — слышишь, как смеется публика?

Мне кажется, ты достоин участия в номере. Вот перед тобой Таинственный Шкаф — полезай-ка в него. Я притворяю дверцу... Раз, два, три! Извольте видеть — мой самый недоверчивый зритель сгинул. Не беспокойтесь, он не успеет испугаться! Вот же он — вошел к нам из другой двери! Поздравляю тебя, друг мой, ты имеешь полное право вышагивать так медленно и важно — ты стал частью настоящего чуда. Родители ждут тебя! Не рассказывай только им наших общих теперь секретов.

Спасибо! Ваши аплодисменты и восторг — лучшая мне награда. Я просто воспаряю, слыша это! Мои ноги уже не касаются пола... я поднимаюсь все выше и выше... и вот я под самым потолком! Благодарю! Благодарю! Я прощаюсь с вами — но не забуду вас! Вуаля! Занавес!

...Так, быстрее, быстрее! Убираем все, не теряем ни секунды!

Реквизит, костюмы... Следующее представление — через два часа, не сидеть!

Осмотрите роликовые блоки — клетка летела рывками. Не оправдывайтесь, а осмотрите!

Попугаи, ленты, цилиндр — все вам, я проверю перед самым выходом. Сундук — перезарядить. Бумажные экраны натянуть заново. Тигра — на место, он уже отработал сегодня, вместо него берите льва — его не кормили? Что у него в миске?! Если лев уже сытый и сонный, вы будете рычать в клетке сами! И сами будете жрать эту распиленную дуру — не разжевывая, в два глотка!

А вы, милочка, идите со мной. Идите, не тряситесь! Трястись вы будете, когда я изменю очередность.

Собирайте всю эту гадость — таким будет ваше наказание. Какого черта вы допустили до меня этого проклятого мальчишку? Он вывел меня из себя. Хотите, чтобы я начал нервничать? Нет? Тогда выполняйте свои обязанности! Черт! Черт! Я делаю всех вас похожими друг на друга лицом и фигурой, но не настаиваю, чтобы у всех вас были одинаковые куриные мозги! Не тряситесь — собирайте же! Вон туда откатился палец... Скорее, лед уже начал таять, скоро все это потечет. Складывайте в пластик. Не переживайте — ей уже все равно... а вам — нет. Она знала, на что идет, и вы — тоже. Вы все знали. Если не хотите приблизить свой срок, служите мне так же, как я служу Импресарио — с полной отдачей.

Готовьтесь к номеру с шариками. Да, черт побери, прямой сейчас!

Всего три шарика — не такие уж они и большие. Глотайте, глотайте! Еще раз напомню: спазм пищевода сам вернет их наружу; ваша задача — не дать им появиться прежде времени. Вы ведь постараетесь?.. да, вы будете очень стараться.

Ну, вот. Теперь тащите сюда мальчишку. Во всем этом есть только одна положительная сторона — сегодня мне есть, что предложить Импресарио. Он будет доволен — за мои настоящие полеты приходится платить, не скупясь. Хорошо, что стоит лето: надеюсь, мой кадавр утонет, купаясь в реке, прежде, чем родители все же заметят подмену — все эти создания из холста, соломы и железной иглы забавны, но неповоротливы.

Ага, наш гадкий малыш приходит в себя? Сейчас я покажу тебе свой секретный алтарь, дружок.

Все, милочка, оставьте меня. Я успею как раз к первому звонку.
♦ одобрила Инна
1 апреля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Один раз я со своей хоккейной командой поехал в спортивный лагерь на 14 дней. Было мне тогда, пожалуй, лет 12. Лагерь находился в пансионате в Московской области, недалеко от города Пушкино. Комната, куда меня заселили, находилась на четвертом этаже, из окна видно было большое чистое поле. Под окном, в метрах 30 от корпуса, где мы жили, был железный забор, который и был границей пансионата. В номере мы жили втроем с двумя моими хорошими друзьями. Моя кровать находилась как раз возле единственного окна в нашем номере.

Подъем у нас был в 7:30 утра. В первое утро в лагере зарядки не было. Проснувшись, я минут пять таращился в окно. Смотреть было особо не на что, но я обратил внимание на стоящий в поле силуэт. Стоял он далеко, я не мог его хорошо разглядеть, но подумал, что это все-таки человек, сразу пришла мысль в голову: «Делать, что ли, нечего, кроме как в такую рань в поле идти?»

Силуэт стоял ровно, не двигался, я посмотрел на него еще немного и начал заниматься своими делами: умылся, оделся, поболтал с друзьями и пошел на завтрак. После завтрака я вернулся в комнату. Скоро должна была начаться тренировка, мой сосед просил подождать, пока он оденется, я задумался и выглянул в окно, и вспомнил про того «мужика» в поле. Он все еще стоял, хотя прошло часа 3-4, и вроде бы стоял он на том же месте, я тогда подумал: «Не мужик это, короче, а просто столб или что-то вроде того, хотя вчера же его не было». Мой друг уже оделся, и мы пошли на тренировку.

Вечером силуэт стоял на том же месте, и я окончательно уверился, что это столб или пугало, что-то вроде, но все-таки что-то мне в нем не нравилось.

Прошло три дня, каждый раз, когда я выглядывал из окна, видел этот силуэт. И, хоть и не мог четко различить, что это, но его очертания были слишком похожи на человека, стоящего по стойке «смирно». У одного парня из нашей команды имелся бинокль, он взял его, чтобы наблюдать за девушками. Я рассказал ему про силуэт. Он выслушал, сказал, что это столб кто-то поставил посреди поля, что он в этом уверен, но все равно дал мне бинокль, и мы пошли смотреть. Бинокль оказался идиотским, считай, игрушечным. Изображение было расплывчатым, но... когда я посмотреть на силуэт через бинокль, я ужаснулся. Я все еще не мог рассмотреть его, но было четко видно, что его рука двигалась, он, похоже, гладил ей себя по голове. Я смог разглядеть его руки, ноги, он был в черной одежде, лица не было видно. Мне было реально стремно, получается, в поле постоянно стоит человек и, судя по всему, смотрит в сторону пансионата.

Прошло немного времени, вскоре вся команда узнала об этом и стала тоже наблюдать за ним. Когда бы мы не выглядывали, он всегда стоял на месте. Я даже один раз посмотрел в бинокль ночью и смог разглядеть его в поле. Мы хотели выйти в поле и подойти к нему, но выходить за территорию пансионата нам было строго запрещено. Жизнь шла своим чередом. Мы ели, спали, тренировались, общались, но то существо все стояло там. Под конец сборов мы все-таки рассказали нашей уборщице про эту ситуацию, она обещала сходить и посмотреть, кто там стоит.

Но уборщицу мы больше не видели. Нет, я, конечно, не имею ввиду что-то жуткое, что с ней что-то случилось. Наверное, просто были не ее рабочие дни, а мы уже уехали, и она нас не застала, но все же она нам так ничего и не рассказала. И, наконец, в последний день любопытство победило, мы плюнули на запрет тренера и пошли в поле. Но, перебравшись через забор за территорию лагеря, мы увидели только чистое поле, и никого там не было. Хождение по полю ничего не принесло. Человек испарился. Хотя перед тем, как выйти из пансионата, мы из окна видели, как он там стоит.

Когда мы вернулись в комнату и выглянули из окна, силуэт вновь был там.

— Да пошел к черту этот урод!!! — мои офигевшие друзья со мной согласились.

Но это еще не все. К вечеру мы должны были уезжать. Мы все собирали свои вещи. Данила, мой друг, хранил свою сумку на шкафу в номере. Когда он снимал со шкафа сумку, лежавшая на шкафу шайба упала за шкаф. Мы сдвинули его и обнаружили на стене надпись «Вы тоже видите его в поле? 23.08.2003».

Я тогда, если честно, чуть не обоссался, так испугался, что даже не мог приблизиться к окну, мои соседи по номеру, видимо, тоже офигели. Я скоро пришел в себя, и написал маркером на стене «Да. 12.07.2010».
♦ одобрила Инна
Первоисточник: realfear.ru

Автор: Колчин Гоша

Раньше у подруги была даче в Сергиевом Посаде. Мы часто туда ездили. У неё на всё лето родители туда уезжали жить. Оттуда и на работу ездили, а мы к ним приезжали.
Там она меня познакомила с разными ребятами, все вместе дружили. Естественно, по ночам гуляли, катались на машинах. Всё как обычно.

Идём как-то под утро по домам. Там был небольшой пруд или речка, я плохо помню этот момент. Нас человек семь, идём, значит, туман такой, как-то не по себе даже. Чего-то прикалываемся, бабайками друг друга пугаем.

Смотрим, стоит мальчик, лет десяти. Что он тут делает? Да в такое время. Проходим мимо. Он к нам поворачивается и улыбается как-то неестественно: во весь рот.

— Ты что тут делаешь? — мы ему. — Где родители, ты с кем-то на рыбалку пришёл?

— Нет, — отвечает мальчик. — Я на вычитку приехал. Мамка спит, я ушёл смотреть на восход.

— Какая вычитка? Ты где живёшь? Иди домой!

— Мы на пару недель, — говорит мальчик. — У бабки старой сняли комнату в доме. Я уйти хочу, меня попы мучают, несут бред разный, а мне больно становится.

— Слушай, да иди ты домой, — говорим мы. — Не хочешь, фиг с тобой…

И один парень взял и слегка дал ему по плечу. Не ударил. Просто руку сильно на плечо положил. Мальчик разозлился, говорит:

— Иди отсюда, ты — мясо гниющее. Душа у тебя тоже гниёт. Ты сгниёшь совсем скоро. Полностью. Тогда и поговорим.

А на одну девчонку показывает и смеётся.

— А ты как рыба. Ты на рыбу похожа, потому как с икрой.

Мы не стали его больше трогать, ушли. Эта история забылась буквально на две недели, именно тогда та девушка узнала, что ждёт ребёнка. И не одного, у неё была двойня. Про парня могу сказать, что он умер довольно скоро, так как подсел на один наркотик, от которого гниёт тело. Вот так… Видимо, мальчика привезли специально. От бесов очищать.
♦ одобрила Инна