Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

1. Бутыль.

А еще нельзя ходить с большими Пацанами гулять.
С незнакомыми особенно. Вот один мальчик пошел гулять, идет по пустырю, который рядом со стройкой, и видит — костер горит. Подходит — а там Пацаны. Костер жгут. Ну, Пацаны его схватили, дали в руки такую здоровенную бутыль, полную, как у нас в кабинете химии стоит, и сказали — стой тут, держи ее. А сами встали подальше и смотрят.

2. Не ходи.

А еще если к тебе какой-нидь дядька подойдет и будет звать с собой и обещать всякую жувачку, или машынки там, или самалетики, то никогда не надо с ним идти.
А был один мальчик, он стоит и видит — раз, дядька к нему подходит. И говорит: пойдем со мной, я тебе покажу машынки, у меня есть такая комната, где много-много разных машынок, каких ты нигде больше не увидишь никогда. А мальчик он знал, что нельзя вот так соглашаться, он и говорит — нет, говорит, не пойду. А тогда Дядька ему и говорит — а еще у меня есть такая комната, там много-много самалетиков, больших и маленьких, и военных, и каких ты не видел никогда. Ну, мальчик хочет конечно самалетики смотреть. Но все равно говорит — нет, не хочу, не пойду с тобой. И тогда Дядька говорит — а у меня есть еще такая комната, и там знаешь что ? Там виласипет ! Такой такой виласипет, какого ты не видел никогда. Пошли, говорит, я покажу тебе виласипет, а если тебе понравится, то подарю тебе.
И мальчик согласился, пошел с Дядькой.

3. Глаза

А он чего, он стоит, держит в руках эту бутыль, боится. У костра, значит, стоит. И тут, видно, бутыль нагрелась. И у него в руках прям взорвалась. И ему оторвало руки, кисти рук вернее. И лицо всё посекло осколками, и глаза выбило, вытекли глаза у него. Вот. А Пацаны убежали.

4. Дом длинный, черный.

И вот раз — приходят они в дом, а там дом такой, длинный, черный из кирпичей, и они пришли с Дядькой в такую большую длинную темную комнату типа зала такого. И мальчик смотрит — а там в стене три железных двери, ключи в замках торчат. На одной написано белой краской: «машынки». А на второй написано: «самалётики». Такими маленькими буквами кривыми. Вот.. А на третьей двери написано: «Виласипет».
И тут раз, Дядька говорит — я щас приду и тебе все покажу, открою, а ты пока тут жди. Только не открывай двери сам. А то я ничего не дам тебе. Запретил он, в общем, мальчику двери открывать, а сам ушел.
Ну, мальчик стоит, очень ему хочется посмотреть, дай думает я хоть на машынки посмотрю.. Дай думает я немножко только посмотрю и все.
И вот он подходит к первой железной двери, поворачивает ключ, открывает ее.. Видит -там темная комната.
А на полу кости.
Весь пол усыпан костями, завален костями. Некоторые старые и сухие, но другие — свежие, будто их совсем недавно еще грызли, глодали.
Ну мальчик испугался конечно. Но все равно думает — дай-ка я теперь загляну за вторую железную дверь. Где самалетики. Вдруг там правда самалетики !
И вот он поворачивает ключ, открывает вторую и видит — там тоже темная комната. А в углу что-то в кучу свалено, темное что-то.
Он пригляделся, смотрит — а там головы.
Там в углу были свалены в кучу головы мальчиков и девочек, некоторые уже давно сгнившие, без глаз, с оскаленными зубами, а некоторые нет, некоторые были новые совсем, с застывшими искаженными лицами, широко раскрытыми остекленевшими глазами –

5. Слёзы

А его, говорят, Леха видел, он говорил, он потом в 291 школе учился. В общем, ему в больнице сделали такую операцию, ему расщепили руки до локтя. Там кости-то двойные. И получились у него такие клешни, прям из рукавов торчали. И вот Леха рассказывал — сидит он за партой, держит ручку в этой клешне своей и пишет. Ну, то есть пытается че-то написать. А ему давали такую специальную рамку, чтоб буквы он мог писать. Он же не видел ничего, глаз-то нет, у него вместо лица одна каша какая-то. И вот он сидит и плачет, а слезы прямо так и льются. Из пустых глазниц.

6. Голос

и тут он услышал издалека голос Дядьки.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Первую дверь, не смотрел на машынки ? Ты ведь хороший, послушный мальчик…»
И голос ближе, ближе.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Вторую дверь, не смотрел на самалетики ?» …
И тут слышит он — как будто вдалеке, в темноте что-то как будто скрипит, тяжело по полу волочится.
Ну мальчик думает всё, надо бежать отсюда, и побежал, побежал по коридору.. А Дядька все ближе, его голос все громче, громче :
«Мальчик, мальчик, ты ведь хороший, послушный — ты не открывал Третью дверь, мальчик ? Ты ведь не смотрел на Виласипет ?»
А мальчик добежал до конца коридора и видит — там наверху маленькое окошко, он уцепился, протиснулся в это окошко и вылез !
Упал прямо на улицу, поднялся и побежал.

5. Он бежал, бежал.

Он бежал лесами и долами, бежал туманными оврагами, бежал по полям сражений, по полуистлевшим доспехам, уходящим под его ногой в топкие мхи, бежал по пустынным улицам сожженных городов, бежал мимо громадной спящей Головы, бежал чуть освещенными луной дворами, мимо ржавых клетей, заваленных сломанными механическими собаками, бежал темными аллеями сквозь запах тления и духов, и женщины в бархатных черных платьях, в масках из перьев оборачивались на него; он бежал по пустыням, бежал мимо летнего дворца Асархаддона, продираясь сквозь леса кольев с ободранными, насаженными на них телами, и воронье касалось его лица мягкими черными крыльями, и пепел из сожженных танков курского поля засыпал его глаза, а он всё бежал, бежал… И прибежал домой.

6. Милиционеры пришли.

Ну его все спрашивают типа где был, чего такое, а он говорить не может.
Потерял речь потому что. Совсем не может говорить. И вот он взял бумагу, ручку, и быстро написал, нацарапал про все что с ним было, а потом упал. И умер.
А его родители отнесли ту бумагу в милицию. И милиционеры пошли в тот дом к тому Дядьке и схватили его, и в общем его расстреляли. Потому что он столько людей убил. Вот.

7. Дверь.

А в том доме больше никто потом не жил, не хотел потому что. И он постепенно зарос крапивой, и крыша провалилась, и травой заросли балки на чердаке, и все забыли где этот дом; он так и стоит заброшенный, заросший — птицы не вьют там гнезда и дикие звери там не живут, даже не ходят рядом. Сквозняки гуляют по темному сырому коридору. Ржавая железная дверь в первую комнату висит на петлях, и от перекошенной петли к косяку тянутся нити тонкой паутины. Открыта дверь и во вторую комнату — пустую и темную. А третья дверь заперта. О ней забыли. И на двери, сквозь ржавчину плесень, еще можно разобрать слово, написанное кривыми тонкими буквами –

Виласипет
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дедушка Артемьев

Он восторгался ее энергичностью, деловитостью. Умная женщина, доцент на кафедре психологии. По пьяни выдал мне, что она вытворяет. Тигрица. Утром она на нем верхом, как на коне, днем требует в дом хоть на часик. А вечером в постели чего только не придумывает.

И еще разоткровенничался: фигура стройная, кожа атласная, зад — ты такого не видел. И еще у нее забавная родинка на бедре, похожая на восьмерку. Как будто две круглые родинки вплотную друг к другу. Ей какая-то бабка говорила, что это необычная метка, но объяснять отказалась наотрез.

Он женился на Свете, как только она согласилась.

Раньше он с нами регулярно в сауну ходил, теперь ни о каких девках даже речи нет. На Филин день рождения пришел. Пока стол готовился, пошел в парную. Давно веником не хлестался. Туда же сразу Катька нырнула, которая гордится своей попкой. И тут же вылетела с выражением на лице. И в слезы. Он сказал ей, чтобы взяла веник и подтаскивала поближе свою вялую задницу. Еле успокоили деваху.

Прошло несколько месяцев его семейной жизни. И вдруг случилась невероятная история. Он решил, что сошел с ума. Я его осмотрел, сделал анализы и прочее. Абсолютно здоров. И голова ясная.

А история такая. Обычный вечер, он с работы возвращается. Жена встречает его в обновках: все новое. Халатик кружевной, белье шелковистое и прозрачное. Даже домашние туфельки замысловатые; мягкие, яркие, расшитые узором. И это вместо обычных рваных шорт и босиком.

Обнял ее. Тело жены, лицо жены, но все другое.

— Затейница, — подумал он, — хочу ее немедленно.

Схватил ее за руки бросить на диван. А она чуть не заплакала:

— Милый, мне больно, ты оставишь синяки. Будь поласковее.

Он обалдел. Утром она требовала, чтобы он раздавил ее, кусал ее, а теперь такая метаморфоза. И захотелось ее еще сильнее. Но делал все нежно, ей понравилось.

Он сказал, что это была другая женщина, та же, но другая. И родинка ее удивительная и все пленительные изгибы, и высокая попка. А когда он шепнул ее имя Света, она попросила называть ее Лана. А сама шептала: «папочка, папочка». Это было необычно, она же всегда называла его конем.

Утром шум на кухне, готовится завтрак. Теперь она была в своей обычной форме — рваные шорты, майка и босиком. Обнял ее сзади, прошептал:

— Лана, попочка.

— Что за нежности, — спросила она, — ты мою задницу никогда так ласково не называл. И с чего ты меня назвал второй частью моего имени. Света — свет, энергия; Лана — полумрак, нега. Ну-ка садись на стул, я голодная, как волк.

Шорты полетели на пол. Она оседлала его, и заявила:

— Давай, конь, поработай.

Отдышавшись, он спросил:

— С чего вдруг такой аппетит?

— Так я вчера пропустила наши упражнения, — он сделал удивленные глаза, — как пришла с лекций, свалилась от усталости. И до утра. Даже не слышала, как ты залез в койку.

Он промолчал. С ней творилось что-то неладное. Может это лунатизм. Сам он в таких вещах не разбирался. Решил, что надо как-то потихоньку ей рассказать о предыдущей ночи. И только собрался, как она со смехом спросила.

— Друг, у тебя что, фетишизм? Мог бы просто разбудить меня, а не доставать мои дурацкие тапочки. И белье, смотрю, переворошил. Я как-то премию получила, свихнулась, или моча ударила, вот и накупила всякого барахла.

— Нормальное белье.

— Что ты, конь, понимаешь. Это ты в машинах разбираешься. А такое белье носят эстетки, которые по театрам и по выставкам мотаются. Кстати о машине. Чего-то она свистит, когда руль сильно выкручиваешь.

— Не страшно, — ответил он, — я подтяну ремни, там...

— Давай, — перебила его Света, — ремни подтяни, меня натяни, только не перепутай. Одно дело ты уже совершил. Теперь возьмись за эти ремни. Все, пей кофе, я побежала. Заседание кафедры.

Он попытался выбросить все эти несуразности из головы, но, оказалось, что история только начинается.

Через пару дней утром в постели была Лана. Она сонным голосом попросила ее не будить, найти что-нибудь себе на завтрак.

— И пожалуйста, милый, исправь что-то, а то свистит, когда руль выворачиваешь, — не открывая глаз, попросила жена.

— Но ты же не заехала ко мне в мастерскую.

Она уже крепко спала, и ничего не ответила. Рядом с постелью стояли ее затейливые тапочки. Дома в обед была Лана. А вечером квартира оказалась пустой, но вскоре с шумом явилась Света, и заявила, что по ее мнению конь застоялся. И это опасно для здоровья коня.

Началась чехарда. День жена была бодрой, шумной, ругалась, что он опять вытащил из шкафа эти тапки. День она была томной, нежной, рассказывала ему о новых спектаклях.

Наконец, он собрался и пришел ко мне с этой историей. Он был абсолютно уверен, что как-то замысловато сошел с ума. А я пытался доказать ему, что он абсолютно здоров. На этом и расстались.

Окончилось все странно и неожиданно. Лана сказала, что достала билеты на модный балет. В среду. Но должна слетать на пару дней в Питер. Вернется как раз в среду. Если он ее встретит в Домодедово, то они успеют на представление.

Утром на кухне хозяйничала Света. На вопрос о полете в Питер, сказала, чтобы он не нес всякую чушь, а принимался за дело. И скинула шорты и майку со своего стройного тела. На следующий день он понял, что ему делать. Позвонил в институт, вызвал Свету, посадил в свою машину и рванул в аэропорт. По дороге морочил ей голову, что должен встретить одного нужного человека, и без нее эта встреча потеряет всякий смысл.

— Ну, конь, не ожидала от тебя такой гипертрофированной скрытности, — сказала жена, не добившись от него нормального объяснения.

И всю дорогу весело рассказывала, как обделалась ее коллега на семинаре, и как ее отодрали всей кафедрой, и как она сейчас лежит где-то в уголке с валидолом. И поделом ей.

Рейс из Питера опаздывал. Вначале на полчаса, потом еще на час. Они выпили в буфете кофе, съели бутерброды с семгой по стоимости не очень крупных бриллиантов. Потом аэропорт совсем перестал давать объявления о Питерском рейсе. Света заявила, что больше ждать не может. Ну, приедет твой человек, позвонит. И потребовала ехать в город.

Уже на подъезде к окружной дороге по радио передали, что произошла ужасная катастрофа с рейсом из Питера. Работают спасатели, но в живых никого не осталось. Света сказала:

— Встретили нужного человека! Твою мать!

Потом еще раз выругалась, и молчала до самого дома. В квартире была она необычно печальна. Переоделась в свою любимую домашнюю форму, и ходила без цели из комнаты в комнату. Увидела расшитые туфельки и швырнула их в мусорное ведро. Долго копалась в шкафу, так что ему пришлось звать жену в постель. Пришла, по обыкновению скинула с себя все, посмотрела на мужа, и только спросила встревожено:

— Что?

Она увидела его глаза. Это был страшный сумасшедший взгляд. Света опустила глаза и посмотрела туда, куда пристально глядел муж. На бедре было только одно круглое родимое пятно.
♦ одобрила Инна
8 марта 2016 г.
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

«Не буди его резко, ни в коем случае не буди, душа не успеет вернуться», — эту фразу я часто слышал от своей бабушки, когда сидел с младшим братом. Суеверная и седая старушка, с мутными, как ножки грибов, глазами, часто вспоминала историю, от которой у меня до сих пор мурашки леденят кожу.

Давным-давно в соседском доме случился пожар. Прямо посреди ночи загорелась кухня, пламя перешло на прихожую, семья, почуяв запах дыма, вскочила и спешно кинулась к спасительному выходу. Только младшая дочка спала очень крепко. В приступе паники мать влепила ей пощечину, девочка резко открыла глаза и заплакала. Хотя, когда горит дом и от пламени рушится крыша — какое кому дело до детских слёз?

Со временем семья построила новый дом, жизнь понемногу налаживалось, а вот с младшей дочерью начали твориться странные вещи. Это напоминало болезнь, когда один симптом следует за другим — сперва только шепот по ночам, на который жаловались остальные братья и сестры. Потом девочка отказалась обедать за общим столом. Её видели на пруду, опустив голову в мутную воду, она что-то вылавливала оттуда ртом. Спала она в песке, как змея, и часто рассказывала незнакомым людям о черных деревнях, где в домах не горят огни, а горят люди, и агония их вечна.

Родители не знали, что делать с дочерью, отец отселил её в сарай, чтобы не наводить ужас на остальных детей. Шептались, что девочка просто лишилась рассудка из-за пожара, но страшная тайна открылась немного позже.

Тем летом возле их крыльца остановилась передохнуть старушка. Мать вынесла ей стакан воды, завязался разговор.

— Все хорошо, живем, как можем, детей воспитываем, — говорила мать, но под внимательным взглядом пожилой женщины не выдержала и рассказала ей все о дочери.

Старушка нахмурила брови.

— Ты разве не знаешь, что нельзя будить спящего резко?

Мать развела руками, она хотела что-то сказать, но последняя фраза пожилой женщины надолго лишила её дара речи.

— Так вот, не удивляйся теперь. Ведь разбудила-то ты не свою дочь...
♦ одобрила Инна
24 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: manen_lyset

— Отдай мне свои крекеры, — угрожающе потребовал Томми.

— У меня их нет.

— Тогда бисквиты, — он сказал, не уменьшая напор.

— Их тоже у меня нет!

— Ты знаешь, что это значит? — он кивнул на ржавую железную дверь, и его глаза сузились. — Ты идёшь в подвал!

— Нет!

С Томми нельзя было спорить. Его оставили на второй год из-за плохих оценок, а это значило, что он самый старший в нашем классе. Все боялись его, и другие задиры быстро влились в его тусовку. Он мог делать всё, что угодно. Томми был больше и быстрее меня. Не успел я сделать пару шагов, как он уже держал меня за воротник. Он открыл дверь, швырнул меня в темноту и сразу же закрыл за собой дверь. Я пытался открыть её, но, судя по всему, он держал её всем своим весом. Единственным возможным выбором было спуститься и попробовать включить свет.

Подвал нашей школы — по-настоящему страшное место, и нам не разрешали туда ходить. Это не останавливало Томми от использования подвала в качестве личной тюрьмы. Дверь была в укромном уголке за лестницей, в задней части здания, вне зоны видимости камер. Всё, что Томми оставалось сделать, это поставить пару наблюдателей в коридоре, и идеальное место для издевательств готово. Он донимал слабых одноклассников и угрожал, что запрёт нас, если мы не отдадим ему наши завтраки. Обычно все подчинялись. В тот день была моя очередь, но мама ещё не купила продукты на неделю, и у меня не было крекеров.

Я не знаю, что было хуже: страх неизвестности или вероятность, что услышанные мною слухи окажутся правдой. Я никогда до этого не встречал кого-либо, кто пережил нахождение в подвале, но многие люди рассказывали о Человеке-часах. Говорили, что если ты будешь находиться в темноте достаточно долго, то услышишь его шёпот «тик-так, тик-так, тик-так» из всех углов комнаты. Количество тиков означало количество оставшихся лет в твоей жизни. Если подумать, то это звучало глупо, но для ребёнка это было страшно.

Пока я находился в тёмной комнате, я нервно ощупывал цементные стены и пытался найти проход. Я надеялся, что мне удастся найти другой выход. Моё сердце стучало быстрее и быстрее, пока я спускался по лестнице. Я жалел, что не прихватил тяжёлый степлер со стола, когда заметил, как Томми уставился на меня на предыдущем уроке. Так я хотя бы имел что-то, чтобы защититься. Что я буду делать, если придёт Человек-часы? Из углов комнаты я услышал шаркающие звуки и взвизгнул.

— Кто здесь? — я крикнул, прижав сумку к груди.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я запаниковал. Я даже не думал считать тики. Я рванул вверх по лестнице и к двери так быстро, как только мог. Я в исступлении колотил по двери.

— Выпустите меня! — я кричал. — Человек-часы пришёл за мной! Пожалуйста, выпустите меня!

С другой стороны двери ответа не последовало. Не было даже смеха Томми и его друзей.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я дёрнул ручку и обнаружил, что дверь свободна. Я распахнул дверь и вырвался в пустой коридор. Томми наигрался и ушёл. Он решил поискать другого ребёнка, чтобы получить леденцы или что-нибудь ещё.

Стараясь скрыть слёзы, я побежал в туалет и спрятался в одной из кабинок. Я не хотел, чтобы одноклассники увидели, что я плачу. Я этого не переживу. Что важнее, я не хотел, чтобы это увидел Томми. Если бы я выказал слабость, он бы начал задирать меня в полную силу. Это было несправедливо, но это была жизнь в начальной школе.

Со временем я убедил себя, что один из дружков Томми спрятался в подвале, и что Человек-часы не существует. Это был единственный способ уснуть в ту ночь. С того времени я всегда имел при себе крекеры на случай, если Томми опять докопается.

Мне хотелось бы сказать, что Томми вскоре настигло возмездие, но прошло несколько лет, и я хочу про это забыть.

Мы только перешли в шестой класс. Я сильно вырос за лето, обогнав всех в своём классе — включая Томми. Мои родители отдали меня в спортивный лагерь, так что я стал и сильнее. Томми забыл о моём коротком заточении в подвале, но не я.

Он готовился доставать Питера, одного из тощих мальчиков в классе. Труляля и Траляля не отходили от Томми ни на шаг. Типично. Без Томми у них нет власти. Я наблюдал и ждал в лестничном колодце, пока они изводили бедного Питера, прижав его к двери. Я знал, что Питер не сможет «заплатить» Томми, потому что я временно взял шефство над его коробкой для завтраков: мне она была нужнее. Я ждал, пока Томми не откроет дверь, затем подскочил к нему и затолкал внутрь.

Его потрясённый вид стоил того. Питер побежал как испуганный кролик, а сообщники Томми последовали его примеру. Я думаю, они никогда не ожидали, что кто-нибудь даст сдачи, и не знали, как реагировать. С усмешкой я закрыл дверь за мгновение до того, как Томми попытался выйти.

Не имело значения, каким сильным он был, теперь я был сильнее и не давал открыть дверь. Его гневные крики и тяжёлые удары вскоре затихли, и я подумал, что он начал спускаться по лестнице, так же как я в своё время.

После того, как в течение десяти минут я не услышал ни звука со стороны подвала, я приложил ухо к двери. Я услышал приглушённый шёпот.

В этом-то и разница между мной и людьми наподобие Томми: он не думал о тех, кому делал больно, в отличие от меня. Его крики заставили меня почувствовать вину. Со вздохом я открыл дверь и позвал его:

— Ладно, чувак, теперь можешь выходить. Если ещё раз увижу тебя за этим занятием, то запру в подвале и выброшу ключи.

Томми рыдал.

Я закатил глаза:

— Я даже никому не скажу, что ты боишься темноты. Пошли.

Я начал слегка беспокоиться, когда он не ответил, так что я заблокировал дверь своей сумкой и спустился в подвал. Его силуэт смутно маячил в дальнем углу.

— Томми, давай, пошли, — я промямлил.

Тик… Так… Тик… Так…

Как только мои глаза приспособились к темноте, я начал различать силуэт и понял, что это не Томми. Это был большой, лысый и совершенно голый человек. Он сидел на полу, обняв ноги, и отстукивал время. Волосы встали дыбом на моей голове от вида его пятнистой гниющей кожи.

Неподалёку был Томми, который уставился на человека как олень на свет фар. Слёзы текли из его замершего лица. Я схватил его, сильно дёрнул и потащил его к лестнице. Томми вышел из ступора, только когда мы поднялись, и убежал, не сказав ни слова.

Я закрыл за собой дверь, пытаясь убрать из головы вид Человека-часов и думая, что мне делать. Рассказать учителю? Меня накажут, потому что я спустился в подвал. Побежать за Томми? Притвориться, что этого никогда не случилось?

Я решил пойти по следу из слёз и звукам плачущего Томми. Он нашёлся в той же кабинке туалета, где я прятался несколько лет назад.

— Эй, с тобой всё в порядке? — я спросил, неохотно пытаясь успокоить его.

— Т-ты тоже его видел? Ч-человека-часы?

— Ага…

— Сколько тиков?

— Эммм… Не знаю. Он всё ещё отсчитывал, когда мы ушли. Почему ты спрашиваешь?

— О-он тикнул только один раз для меня…

Я не знал, что ему сказать, поэтому я просто вышел из кабинки и начал пытаться успокоить его. Странно. Я годами ненавидел этого парня, но после произошедшего он как будто был другим человеком. При других обстоятельствах мы могли стать друзьями.

В скором времени мы вернулись в класс и никогда больше не разговаривали об инциденте. После этого он никогда не был прежним, он был помешан на часах и всё время оглядывался. Ровно через год Томми умер в автомобильной аварии.

Если честно, я рад, что не считал свои тики. Я не думаю, что смог бы жить со знанием того, когда я умру.
♦ одобрила Инна
21 февраля 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Vurdalach

Вы, наверно, знаете, что москвичи, у которых нет своей дачи, часто ее снимают на лето. Вот я и хотел на лето арендовать ухоженный дом в хорошем месте и отправить туда семью. А у меня жена и сын. Тогда сыну было шесть лет. Следующий год должен был быть у него ответственным — последний год в детском саду, подготовка к школе. С женой мы договорились, что она возьмет отпуск за свой счет, и все лето они с сыном проведут на даче. Я полез в Интернет и в одном из сообществ в соцсети нашел отличное место — большой и чистый деревенский дом в Калужской области, у реки, рядом с лесом, коммуникации, все дела.

Цена была не сказать, чтоб низкой, но приемлемой. По телефону я договорился с хозяином, отпросился на работе на денек, и двинул туда — пока один, — чтобы все подготовить к приезду жены и ребенка. Сказать, что я был рад тому, что увидел по приезду — ничего не сказать. Я был просто счастлив. Дом был хорош — в том старинном деревенском стиле, который так греет душу, когда живешь в городе и вокруг одни бетонные коробки. Всякие крашеные изразцы и все такое прочее. Меня все устроило, я расплатился с хозяином, выспросил у него, где что — как баню топить, где мангал можно разжечь, чтобы шашлыки пожарить. Тот уехал, а я остался, чтобы прибраться, разложить вещи, которые я привез с собой, а наутро собирался ехать за женой с сыном.

Скажу, что мне еще понравилось в отношении этого дома — он стоял в самой что ни на есть настоящей деревне. Правда, вокруг, насколько я успел заметить, были одни старики и старухи, видимо, прожившие здесь всю жизнь. Молодежь, которая здесь когда-то была, похоже, разъехалась в города. Мне показалось немного странным, что я не увидел во дворах детей — ведь все-таки лето и на каникулы их могли бы отправлять к бабушкам и дедушкам, но я не придал этому значения, так как сейчас полно вариантов для отдыха.

И вот, я раскидал вещи и пошел разведать, где речка. Пройти надо было всего лишь километра полтора, что я и сделал, и здорово искупался в прохладной воде перед самым закатом солнца. Просохнув, я возвращался уже в сумерках, как вдруг навстречу мне вышла молодая женщина почему-то в одной ночной рубашке. На плечах у нее было пустое коромысло — без ведер. Волосы были растрепаны, а взгляд такой, что по спине у меня пробежал холодок.

Это вообще было дико. Она напоминала привидение. Лицо изможденное и бледное — под цвет ночной рубашки. Будто мертвец в саване. Еще и это коромысло… Какое в наше время коромысло?.. Да к тому же без ведер. Что за бред?! Я кивнул ей, но она не ответила, и я пошел дальше, стараясь не оглядываться на нее. У соседнего дома на завалинке сидел местный дед, и я спросил у него — что за странная девица. Он совершенно некстати заулыбался беззубым ртом: «А-а, познакомились? Это наша Ленка… Ленка Бешеная. Так мы ее кличем».

Старик поднял свою «клешню» и указал на ее дом. Он был на противоположной стороне улице от моей дачи. Старик поведал мне, что несколько лет назад Лена, как и все молодые люди из этих мест, ездила в Москву устраиваться на работу, но там ее кто-то «обидел», она уволилась, вернулась сюда, и тут-то у нее и поехала крыша. Как раз в этот момент из дома вышла Лена, на этот раз в руках у нее было ведро с водой. Из него она — как будто так и надо — стала поливать сложенные во дворе поленья, предназначенные для растопки печи или для костра.

Дед, видя мое замешательство, стал будто успокаивать меня, уверяя, что она хоть и с придурью, но безобидная, если ее не трогать.

Я попрощался с ним и ушел к себе. Окончательно стемнело. Одному в доме делать нечего, кроме как спать. Я достал белье, расстелил постель и перед сном вышел покурить. Старики в округе, очевидно, ложились рано. Во всех домах свет уже погас, и только в доме Лены он горел в одной из комнат. Я закурил сигарету и невзначай стал наблюдать за окном через дорогу. Оно было без занавесок, и я видел женщину как на ладони. Она просто стояла в своей белой ночной рубашке и все. Такого странного стояния прошло, наверно, минуты две, а затем она направилась в соседнюю комнату, погасив свет в этой.

В другой комнате она зажгла лампу. Постояла там секунд десять и вышла на застекленную веранду, предварительно погасив свет во второй комнате. Включила свет на веранде, постояла там совсем чуть-чуть, потушила свет и вернулась в комнату. Зажгла в ней свет, опять постояла секунд десять, выключила лампу и переместилась в комнату, где была с самого начала. Включила свет, постояла, выключила, перешла в соседнюю комнату. И далее по кругу.

Это было полнейшим безумием, но я следил за ней как завороженный, даже позабыв про сигарету. Вот она нажимает выключатель, и свет в комнате горит. Потом свет зажигается в другой комнате. И она стоит у выключателя. Все повторяется снова. Вроде бы по сути своей обычные действия, но их бессмысленность рождала во мне ощущение тревоги, и в то же время я не мог не смотреть. Женщина выключает свет. Потом зажигает свет в другой комнате. Стоит. Выключает свет. Зажигает в другой комнате. Стоит. Выключает свет. Зажигается в другой комнате… И вдруг… Как это, блядь, понимать?! Свет зажегся, но в комнате у выключателя никого! Я уставился на окно, но в доме не было ни одной живой души.

Тут лампа выключилась сама собой, единственный источник света, в который я так долго всматривался, погас, и я очутился в кромешном мраке. Через несколько метров от меня истошно залаяла дворовая собака, нечто зашуршало в кустах, и я, едва ли не откладывая кирпичи, забежал к себе в дом и запер дверь на засов. Оказавшись внутри, я отдышался и постарался взять себя в руки. Выпил немного коньяка, который захватил с собой, лег в постель и почитал полчаса книгу, тоже привезенную из Москвы. Но нормально читать не получилось, я не мог сосредоточиться, все это время отвлекался и прислушивался, пытаясь уловить посторонние шумы, — на улице было тихо, только стрекотали кузнечики, я потушил свет и стал силиться уснуть.

Без света мои органы слуха обострились, и мне стало казаться, что в доме не так уж и нормально, как я себя убеждал при горящем светильнике. Я услышал омерзительное царапанье по стеклу. Медленно, и — не буду скрывать, — дрожа от страха, я подкрался к окну. Выглянул. Никого. Но когда я перевел взгляд под окно, то увидел у самой земли эту сидящую тварь. А как еще ее назвать? На ней была одна ночная рубашка. Ее бледное, как смерть, лицо жалобно смотрело на меня, но не своими глазами. Из наполненных слизью черных глазниц валились серые черви…

Я отшатнулся назад и начал судорожно нащупывать электрический выключатель. Наконец, я нашел его. Щелкнул. Снова и снова. Но с первым щелчком выключателя вместо света, в мою комнату переместилась она. Тварь сидела в той же жалобной позе на коленях около окна, но уже внутри моего дома, и черви валились ко мне на пол. Ползли по деревянному настилу в мою кровать. В голове у меня все помутилось. Я не знал, что делаю и зачем. Схватил табурет, стоящий тут же, и ударил им существо. Оно повалилось, и не знаю, откуда у меня взялась смелость, но я принялся бить его ногами.

Втаптывал тварь в пол, пока не попал по черепу. Он проломился, и из него не потекла густая черная жидкость. Череп развалился, как гнилушка. Я не ожидал такого, и поскользнулся на растекшейся гадкой кашице. Больше я ничего не помню, потому что упал и, ударившись об угол кровати, потерял сознание. Очнулся я утром. Никаких следов вчерашнего сражения с существом в доме не было. Я быстро собрался, и, стараясь гнать из головы любую мысль о чем бы то ни было, бросился прочь отсюда в Москву.

Жене я наврал, что дом оказался в плохом состоянии, и купил ей с ребенком путевку в Турцию. Они отдохнули и загорели, и сын со свежими силами пошел в детский сад в подготовительную группу. Больших трудов мне стоило стереть из памяти воспоминания о той ночи. Я ударился в работу, как сумасшедший, чтобы не было и секунды на дурацкие мысли. Как вдруг сын заболел. Однажды жене позвонили из садика и попросили забрать ребенка, у которого резко поднялась температура, начали бить судороги. Диагноз поставить долго не удавалось. Его положили в больницу, стали подозревать эпилепсию.

Жена сутками сидела рядом с ним, а поскольку я не мог из-за занятости на работе навещать его часто, то она, чтобы я бодрился, развесила по стенкам нашей квартиры разные детсадовские фотографии с сыном. Один из снимков, я, к своему удивлению, никогда не видел — похоже, он был совсем свежий. Это был групповое фото — в полном составе группа нашего мальчика и он сам со своими воспитателями. Когда я всмотрелся в фотографию, то словно почувствовал, как мигом поседели мои волосы.

Позже в саду мне объяснили, что эту воспитательницу будто бы сильно обидел кто-то из родителей, о чем она сказала перед тем, как уволиться. Но тогда, разглядывая групповое фото, висевшее на стене моей квартиры, я указал на женщину на фотографии, и, проглотив ком в горле, лишь выдавил из себя: «Кто это?». «Это? — переспросила жена. — Новая воспитательница в этом году была. Забыла отчество. Елена… Елена какая-то».
♦ одобрила Инна
Один мой друг попросил меня подежурить в его доме. Дело в том, что жил он с родителями и бабушкой, в частном секторе. Родители поехали в другой город на юбилей к лучшему другу, а ему надо было идти работать в ночную смену.

Бабушка их была совсем старенькая и больная, она не могла самостоятельно передвигаться, поэтому друг и попросил моей помощи. Я согласился, к тому же у меня было свободное время. Вначале я пришел, заварил чаю, предложил старушке попить, спросил, может, ей приготовить чего. Она толком не отвечала, но из ее бормотания я понял, что она ничего не хочет. Пролистав журналы, старый фотоальбом, который мне оставил друг, я заскучал. Время было около десяти вечера, и я решил посмотреть телевизор. Я и не заметил, как уснул. Разбудил меня звонок друга. Он спрашивал, не скучно ли мне, не произошло ли чего, как я справляюсь. Я его успокоил.

Посмотрел на часы, было около двенадцати ночи. Я решил попить кофе, чтобы проснуться. Пошел на кухню, поставил чайник. Вдруг мне стало как-то не по себе, оглядываюсь, а за мной стоит бабушка и смотрит на меня. Я так и не понял, как она подкралась так незаметно, полы ведь скрипят. Я ее уложил, успокоил. После этого я пошел с кофе дальше смотреть телевизор. Показывал только один канал. Я опять не заметил, как уснул. Просыпаюсь от того, что бабушка опять стоит посреди комнаты и смотрит на меня. Тут я аж похолодел от неожиданности. Думаю, вот это да, а еще говорят, самостоятельно не передвигается. В общем, я ее опять уложил спать и закрыл дверь на ключ, так, на всякий случай.

Что-то мне не спалось. Я решил почитать книгу, но никак не мог сконцентрироваться. Вдруг послышался шум, где-то во дворе. Я очень удивился, ведь ночь на улице, что там может быть. Выглядываю в окно, а там стоит старушка и опять смотрит на меня. Стояла она прямо напротив окна, в огороде. Тут я совсем испугался. Вначале даже подумал, что старушка умерла, а это ее призрак. Я бегом побежал в ее комнате, толкаю дверь, она закрыта. Я начал трясущимися руками ее открывать, смотрю, а бабушки нет в кровати. Как она попала в огород, ума не приложу!!!

Тут я почувствовал, что она снова стоит за мной. Я так испугался, что стал повторять единственное, что я знаю — молитву Отче наш. Я забился в угол комнаты и повторял молитву, пока меня не сморило в сон.

Проснулся я в пять утра. Уже рассвело. Я заглянул к бабушке в комнату, она лежала там уже мертвая.

Мне пришлось звонить другу и рассказать ему обо всем. Но он совсем не удивился. По его словам, они вместе с родителями немного побаивались ее, потому что сама она передвигаться не может, а во сне часто ходит сама. И мне удалось это увидеть своими глазами.
♦ одобрила Инна
19 февраля 2016 г.
Автор: Истратова Ирина

Полупрозрачные витые ленточки падали из-под Таниного ножа в мусорное ведро. Если срезать кожуру тонким слоем, то мелкую картошку покупать выгоднее, чем крупную. Приходится повозиться, но время у Тани есть. Утром преподаёт в школе русский и литературу, после обеда — подрабатывает репетитором. Потом надо проверить тетради и составить план уроков на завтра. До возвращения Антона остаётся уйма времени. Успеваешь и сорочку ему погладить, и ужин приготовить.

Таня прислушалась. За окном ревут и завывают автомобили, но в комнате хозяина тихо. Похоже, принял на грудь и уснул. Слава богу. Не выйдет на кухню дымить и запускать вилку в чужую сковородку. Таня перевернула кусок мяса, высыпала в шипящее масло нарезанную картошку. Села лицом к окну, подпёрла рукой голову. За пыльным закопчённым стеклом, до половины заклеенным пожелтевшей газетой, текла река разноцветного огня.

Хлопнула входная дверь. Таня вскочила и сняла с огня сковородку.

— Привет, — сказала она, выйдя со сковородкой в прихожую. — Как дела на работе? — натолкнулась на хмурый взгляд, и голос слегка дрогнул. — Устал?

Пронесла сковородку мимо молчаливо переобувающегося мужа. Поставила на исцарапанный стол, под ножками которого насквозь протёрся линолеум. Спохватившись, переложила тетради со стола на полку серванта; сдвинула бельё, сохнущее на натянутой через комнату верёвке, — так, чтобы не мешало Антону ходить из угла в угол. Смахнула пыль с ботинок и унесла в комнату: вещи в прихожей лучше не оставлять.

Антон раздражённо швырнул пиджак на диван. Таня подобрала, повесила на плечики, а плечики — на вбитый в стену гвоздь.

— Зарплату опять не дали, — сказал Антон, срывая галстук. — А завтра последний день платить по кредиту. Сволочи! И как будто мало мне счастья — звонит эта нечисть из «Облгидростроя». Снова у них непредвиденные расходы, мать их...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: amlib.ru

Автор: Проxожий

Небо черно, и только на западе, там, где совсем недавно село солнце, отдает в синеву. По горизонту горит тонкая полоска, похожая на растянутый в ухмылке безгубый рот, испачканный красным — такие прорезают выдолбленным тыквам в последний день октября.

Маленький Якоб отворяет скрипучую дверь и выбирается на улицу. Вечер студен, деревья неспокойны, дорога и тротуар усыпаны шепчущей опавшей листвой. Под качающимся жестяным колпаком уличного фонаря зудит пойманное в лампу-пузырек электричество, пятно света ползает по листьям — желтым, как воск, багряным, словно содранная коленка, коричневым, точно пятнышки на старческой коже.

Маленькому Якобу не положено быть на улице, но сегодня — празднество, обычные правила не действуют. Домишко, из которого выбрался Якоб, стоит на окраине. Для того, чтобы принять участие в забаве, нужно поспешать к центру городка. Якоб припускает во всю прыть между домами, чьи окна темны и слепы, белесым силуэтом скользит от фонаря к фонарю. Ветер швыряет в него из-за угла ворох листьев — Якоб покачивается от порыва, но не сбивается с бега.

Когда в домах все чаще начинают встречаться горящие теплой желтизной окошки, Якоб умеряет шаг, приглядывается. Первая дверь всегда заставляет его волноваться — не то из смущения перед визитом, не то по причине того, что праздник настал.

Якоб решает сперва войти в позднюю лавку — туда, по крайней мере, не придется стучать.

Звякает колокольчик. Внутри светло и натоплено. За прилавком стоит дородный усатый хозяин в сахарных колпаке и фартуке. На полках — пироги, крендели, булки. Якобу кажется, будто запах ванили щекочет ему нос.

Булочник клонится вперед, налегает животом на прилавок, густые светлые усы топорщатся, раздвигаемые улыбкой:

— Ну? У нас гости? Да какие страшненькие!

— Угостите, не то быть беде! — выдыхает Якоб. Собственный голос едва не пугает его.

— Хо-хо-хо! — закатывается булочник, откидываясь. Руки, упертые в бока, делают его вовсе схожим с сахарницей. — Пожалуй, я выбираю угощение.

Он поворачивается к полкам, берет пышную сдобу, протягивает ее Якобу. Якоб неловко подставляет мешок. Булочник с сомнением глядит на торбу, выхватывает сбоку бумажный пакет, помещает булку в него и лишь после этого вкладывает в мешок добычу Якоба. Якоб торопливо прижимает кулаки с зажатой в них тканью к груди, но булочник рокочет:

— Погоди!

Еще один пакет наполняется конфетами, стукливо катящимися из полукруглого совка, и попадает к Якобу в мешок.

— Спасибо, — шепчет Якоб.

— Вот теперь — беги, — разрешает булочник.

Колокольчик звякает еще раз.

На улице ветер бросается навстречу — Якоб закрывает от него ладонью булку, обернутую материей — мягкую, теплую, почти живую. Перебежав через дорогу, Якоб наобум устремляется к новой двери и гремит молоточком, болтающимся на петле, по металлической нашлепке.

Дверь распахивается, проем заполнен добродушной толстухой, поправляющей прическу.

Якоб открывает рот, ветер выдувает у него из зубов:

— Угостите... не то быть беде...

— Ах, ты, маленькое чудовище! — умиляется толстуха, прикладывая пухлые пальцы к подбородкам, наползающим друг на дружку, словно стопка блинчиков. — Проходи же!

Она спиной вдвигается в жилье, давая дорогу Якобу. Якоб шагает через порог.

В комнате, куда он попадает, много желтого цвета. Желтеют обои, чашка и блюдце на столе блестят сусальными ободками, и на руках толстухи — украшения из дутого золота.

— Сейчас я соберу тебе гостинцев! — чмокает толстуха. Похоже, она сама лакомка: рядом с чайной парой стоят тарелка с печеньем, варенье в двух фужерных вазочках и полная конфетница.

Героически расставшись со сладким выкупом, толстуха выпускает Якоба на улицу.

Очередная дверь снабжена звонком. Якоб придавливает кнопку. Ему открывает лощеный господин с тонкими усиками, во фраке, в белом жилете, при галстуке. Откуда-то изнутри доносится музыка — играет фортепьяно.

— Угостите, не то быть беде.

— Кто там? — слышится приглушенный расстоянием женский голос.

— Пустяки, дорогая, это просто монстр! — небрежно откликается господин, повернувшись вполоборота в сторону холла. Черные фалды фрака блестят и кажутся жесткими, будто накрахмаленными.

Сунув пальцы в жилетный карман, господин извлекает монетку и подбрасывает ее так, чтобы Якоб смог поймать:

— Купи себе угощение по вкусу, мальчик.

Дверь захлопывается.

Якоб продолжает поход. Ветер подталкивает его: скорее, скорее, времени остается все меньше, празднество имеет свои сроки! Деревья хрустят ревматическими сучьями, листья мечутся в ногах веселой толпой, фонари раскачиваются, качаются и подвязанные кое-где выдолбленные головы-тыквы с горящими красно-рыжими глазами и пастями.

Якоб стучится во все двери подряд. Сухая старуха с ласковыми морщинками у глаз, прервав ненадолго свое вязание, подносит ему яблоко — ее черный кот недоверчиво следит за Якобом. Супружеская пара средних лет задаривает конфетами — жена отчего-то смахивает слезинку, муж дымит трубкой. Одинокая женщина в длинной юбке и высоких ботинках — на унылом носу очки в железной оправе, волосы собраны в кренделек на темени — достает из скрипичного футляра коробочку и наделяет Якоба слипшимися мятными пастилками.

Мешок Якоба полон.

— Всё, — вздыхает ветер. Желтые окна гаснут одно за другим. Якобу пора в обратный путь.

Он спешит назад той же дорогой. Перед лавкой, которую он посетил первой, сахарный булочник вешает ставни. Заметив Якоба, булочник приветливо машет рукой.

Якоб сворачивает в переулок, а булочник возвращается восвояси, запирает дверь на замок и щеколду, задумчиво смотрит на полку, где среди рядов сдобы виднеется единственная щербина — здесь лежала подаренная булка. Булочник дергает стальную заслонку — в открывшемся перед ним в стене печном устье гудит пламя. Вздохнув, булочник принимается бросать сдобу в огонь — языки вьются, облизывают подачки. Папье-маше чернеет, плавится раскрашенный воск, конфеты взрываются бенгальскими роями. Из устья пышет жар, лицо булочника лопается, словно передержанный пирожок, в разрыве зеленеет лоснящаяся кожа. Лапа нашаривает выключатель, свет в лавке гаснет. В отблесках пламени порывисто движущаяся фигура продолжает разбирать декорации — празднество заканчивается.

Спешащий Якоб не видит этого. Не видит он и того, как толстуха в желтой комнате избавляется от парика, подносит пухлые пальцы к макушке и начинает стягивать с себя обличье, будто кожуру с сардельки — показывается голая бледная голова с блеклыми глазками, еще сильнее раздутая; это напоминает освобождение гусеницы, невесть зачем вздумавшей покинуть кокон. На сырой физиономии — три бородавки; та, что на носу, шевелит волосками, отрывается от кожи — паучок с тельцем-гнойничком осторожно перебирается на оттопыренную губу и там замирает. Тухнет лампа.

В доме поблизости лощеный господин ложится на пол, топорща хитиновые фалды, трескуче ползет, огибая мебель. Фортепьяно, сбившись, повторяет в темноте раз за разом обрывок одной и той же музыкальной фразы.

Якоб торопится. Срывает на ходу чью-то тыкву — внутри еще теплится свечной огарок. Уличные фонари блекнут, растворяются во мраке.

Старуха оставляет вязание, втыкает спицу в кота. Скупыми шажками подходит к подвальной дверце, спускается по ступеням, исчезает. Вскоре снизу раздается чей-то короткий истошный вопль, захлебывается, обрывается.

Ее соседи, супружеская чета средних лет, сидят без света, забившись по разным углам дома. Не видя один другого, одновременно встают и начинают пробираться навстречу друг другу — в руке мужа полоска бритвы, у жены в кулаке — кочерга. Погасшая трубка валяется в углу.

Где-то неподалеку женщина с унылым носом ладит из тонкой скрипичной струны петлю.

Желтые окна гаснут, гаснут, гаснут. Когда Якоб добирается до окраины, городок черен, как сама ночь.

Скрипит дверь. Отбросив ненужную уже тыкву, Якоб со свечным огарком в одной руке и мешком в другой поднимается и тихонько входит в комнатушку. Садится, медлит, оттягивая удовольствие, но особо мешкать уже нельзя — Якоб развязывает мешок и начинает рассматривать свои сокровища. Пестрые фантики скребутся друг о дружку, как потревоженные насекомые; шоколад, карамель, леденцы, нуга завораживают, манят, соблазняют. Якоб знает, что может взять всего одну конфету. Долго выбирает, перекладывая, тасуя сласти. Наконец, он останавливается на большом шарике-леденце, в чьей матовой толще виднеются невесть как вплавленные туда звездочки. Якоб вылущивает шарик из прозрачной хрусткой обертки и осторожно отправляет его в рот.

С конфетой за щекой счастливый Якоб выходит из комнаты и спускается по лестнице. Ему пора ложиться. На последней ступеньке свечной огонек гаснет, захлебнувшись в расплавленном воске, но Якобу уже не нужен свет. В углу подвала Якоб забирается в свой пыльный ящик и привычно устраивается в тесноте старых досок. Он закрывает глаза. На губах его, не видимых здесь никому, кроме пауков, которые вскоре заплетут ему лицо рыхлым войлоком, лежит слабая улыбка — Якоб сможет подняться вновь лишь через год, в ноябрьский канун, но сладкая конфета, покоящаяся в маленьком сухом рту, будет напоминать ему все это время о последнем празднике.
♦ одобрила Инна
17 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

В Нью-Йорке, в полумраке просторной библиотеки особняка под номером 891, одиноко стоящего в стороне от Риверсайд-драйв, собралась компания из трёх человек. Двое из них — специальный агент Алоиз Ш.Л. Пендергаст и его подопечная, Констанция — расположились в креслах перед потрескивающим в камине огнём. Со скучающим видом агент листал каталог бордосских винных фьючерсов, а сидящая напротив Констанция с головой ушла в изучение трактата под названием «Трепанация черепа в Средневековье: инструментарий и методики».

Третий предпочёл остаться на ногах и раздраженно ходил взад-вперед. Выглядел этот небольшого роста человечек смешно и необычно: на нём был фрак, а на груди расположилась висящая на серебряных цепочках целая связка разнообразных непонятных амулетов и безделушек, начинавших звенеть и бряцать при каждом движении гостя. Шагая, он опирался на трость-дубинку с набалдашником, вырезанным в виде скалящегося черепа.

Всё это время пустой желудок человечка громко и недовольно бурчал. Звали гостя мсье Бертан — это был пожилой наставник Пендергаста, в детстве преподававший ему уроки естественной истории, зоологии и других необычных дисциплин. Находясь в Нью-Йорке, учитель навещал своего давнего протеже.

— Это возмутительно! — заявил он на всю библиотеку. — Безумие, сплошное безумие! Боже мой, в Новом Орлеане я бы уже давно поужинал. Глядите, уже почти полночь!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Так уж сложилось, что «по долгу службы» я часто бываю в разных, зачастую достаточно глухих, местах. Но благодаря этому у меня появилось хобби — в свободное время я езжу на мотоцикле по окрестностям и рассматриваю округу. Иногда мне попадаются «достопримечательности» весьма необычные и интересные. Впрочем, случившееся со мной не так давно происшествие полностью отбило охоту к такому времяпровождению.

Было это в Алтайском крае, в местах, где начинается Горный Алтай. Когда я несколько разгреб завал рабочих дел и решил посвятить немного времени своему хобби. Меня уже давно интересовало одно направление — это была грунтовая дорога, отходившая от трассы неподалеку от поселка, где я остановился. Она была довольно укатанной, но при том я проезжал мимо неё по нескольку раз каждый день — и ни разу не видел, чтобы кто-то на неё съезжал. Около въезда на дорогу лежал в траве старый дорожный знак — «Деревня Светлая, 1,5 км». Никто даже не удосужился его заменить или хотя бы поставить на место. Вела эта дорога к хвойному леску, и в нем и терялась, разглядеть, куда она ведет дальше, было невозможно. Короче, туда я и отправился, решил посмотреть на эту Светлую.

Какие-то нехорошие ощущения у меня появились, еще когда я проезжал лесок: хотя погода была пасмурная, было довольно светло, среди деревьев же царил полумрак, при том, что неба они не закрывали. По выезде оттуда, впрочем, обратно стало светло — но предчувствие чего-то не того осталось. Невдалеке виднелось несколько строений, я направился к ним.

Увиденное меня не особо воодушевило — заросшие травой кирпичные остовы, наполовину ушедшая в землю ржавая детская карусель, а также довольно большое, но недостроенное здание. Стройка явно уже несколько лет как прекратилась, уже возведенное так и осталось на растерзание стихиям. Но тревожащим было не это. А несколько брошенных здесь автомобилей, включая самосвал. Стояли машины тут уже пару лет, серьезно заржавели и развалились, все, представлявшее ценность, из них явно уже давно извлекли. Но что заставило людей бросить тут свои транспортные средства? Узнать это на собственной шкуре мне как-то не захотелось, так что, хотя та деревня уже виднелась невдалеке, решил я пока вернуться в поселок.

Вернувшись, я расспросил нескольких людей об этом странном месте. Отвечали они неохотно, впрочем, как и всегда — особым дружелюбием местные жители не отличались. Выяснилось, что деревня Светлая практически заброшена, осталась там всего пара стариков. А та стройка и развалины — когда-то здесь, еще при советских временах, был небольшой санаторий. Потом, в начале девяностых, он был заброшен, а недавно один бизнесмен решил на той же территории построить пансионат. Но в один прекрасный день рабочие со стройки собрались и спешно уехали на одном микроавтобусе, побросав остальные машины, вещи и оборудование. Попыток возобновить стройку почему-то не было.

Ответы, в общем, мало что прояснили, но зато наполнили ситуацию некой мистикой. Стоит признаться — у меня всегда была слабость к мистике, так что это добавило той деревне прелести в моих глазах, и я решил обязательно вновь попытаться посетить её, когда будет время.

Через несколько дней у меня снова появилась возможность предаться своему хобби — и я немедля отправился обратно к деревне. Погода стояла прекрасная, солнечная и теплая, ничего плохого она не предвещала. Но при проезде через лесок и возле развалин санатория у меня снова появилось какое-то странное чувство — ненормальности происходящего, что ли? Хотя, казалось бы, ничего странного и сверхъестественного не было.

Когда я подъехал к деревне, мне уже явно стало не по себе, безо всякой видимой причины. Ну деревня, ну почти заброшена — бояться все равно было нечего. И тут мое предчувствие начало оправдываться. Около въезда мне попался человек. С лицом, покрытым толстым слоем земли. Он посмотрел на меня и глупо улыбнулся. Я подумал: «Ну, ненормальный, бывают такие». Но когда следующий встреченный мною человек вдруг упал в траву и начал рвать её и кусать зубами, это уже заставило меня серьезно усомниться в нормальности происходящего — про множество сумасшедших в деревне никто из моих собеседников не упоминал.

А дальше начался натуральный кошмар. Помнится, я увидел нескольких бабок, сидящих на лавочке возле одного из немногих относительно целых домов. Я что-то хотел у них спросить, и когда подъехал к ним — они синхронно улыбнулись. Ровными белоснежными улыбками. И начали поднимать с земли камни. Тут я сразу понял — нужно сваливать, и поскорее бы. Вот только, оглянувшись, я увидел, что въезд в деревню перекрыло неведомо откуда взявшееся упавшее дерево. Полетели первые камни со стороны «бабок», один больно ударил меня в спину. Я тронулся и поехал к противоположному краю деревни — там виднелся еще один въезд. Наперерез мне рванул человек в смирительной рубашке, но я успел свернуть в сторону. Сзади полетел еще один залп камней, но я уже уехал достаточно далеко оттуда. Деревенская улочка внезапно наполнилась людьми, и каждый пытался помешать мне. Но я уже был почти возле выезда.

Вот только когда я до него доехал — никакого выезда там уже и в помине не было.

Впрочем, исчезли и люди, а в придачу — прежний выезд. Деревня, которая вначале была совсем маленькой, теперь серьезно выросла — а я, очевидно, был в самом её центре. Меня охватила паника, я начал судорожно ездить по деревне, пытаясь найти выход, но везде были только улицы и заброшенные деревянные дома. Каждый силуэт, каждая тень казались мне людьми, готовыми наброситься на меня. По прежнему был день, ясное небо, но напоминало это какой-то ужасный ночной кошмар.

В одном из окон мне привиделся силуэт ребенка — я посмотрел и увидел манекен. Когда я начал от него отворачиваться, он показал на меня пальцем и засмеялся. На цепи возле дома сидела собака, но, когда я подъехал ближе, это оказался лежащий на земле гниющий труп. Уезжая, я слышал лай с его стороны. Несколько человек шли по улице, смеясь и разговаривая, а у их ног ползали по земле голые, покрытые слизью тела, откусывая плоть с их голеней.

Когда я в очередной раз притормозил, за мной последовали те бабки, с которых все и началось. Мотоцикл же как назло заглох и отказывался ехать. Я бросил его и побежал...

И тут я очнулся. Я сидел на мотоцикле, рядом с въездом в деревню. Ко мне шел человек. Его лицо было покрыто толстым слоем земли, и на нем красовалась глупая ухмылка.

После чего я погнал назад и не останавливался, пока не доехал до трассы. Не знаю, что это со мной произошло возле въезда в деревню, но, кажется, я осознал, почему рабочие так спешно покинули стройку — если им привиделось примерно то же, что и мне..

И, думаю, вы вполне понимаете, почему я больше не испытываю желания изучать окрестности очередного места, в которое меня занесла моя профессия.
♦ одобрила Инна