Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

18 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Косачев

Я делаю эти записи в надежде, что они помогут не только пролить свет на произошедшее, но и понять причины моего, без сомнения, чудовищного поступка. Несмотря на то, что сегодняшний рассвет мне не суждено будет встретить, я отдаю (и всегда отдавал) себе полный отчет в собственных действиях. И хоть я отрицаю существование загробной жизни, тем не менее, не хочу прослыть свихнувшимся на почве опытов профессором химии. Также я должен заверить, что вины моей сестры Натальи в случившемся нет. О моих намерениях она не имела ни малейшего понятия.

Все началось в тот день, когда из лаборатории меня срочно вызвали на кафедру — звонила сестра. Я сразу почувствовал в ее необычно подавленном тусклом голосе что-то неладное. Мы не виделись довольно давно, и с момента нашей последней встречи я хранил в сердце образ веселой и жизнерадостной молодой женщины, посему был крайне удивлен тому, как робко она спросила разрешения приехать ко мне в гости со своим сыном. Вместе с изумлением я испытал в некотором роде даже возмущение: о каком разрешении идет речь? Пусть тотчас же садится на поезд и берет с собой и сына, и мужа! Стоило мне упомянуть про последнего, как я услышал нечто похожее на всхлип. Нетрудно было догадаться, что их семья переживает нелегкое время. Меня это смутило, но не испугало, поскольку Вадим (супруг сестры) всегда казался мне мужчиной уравновешенным и положительным. Так или иначе, я уверил Наталью, что с нетерпением ее ожидаю.

Следующим, весьма дождливым вечером мы встретились на вокзале. Я горячо обнял сестру, шутливо пожурил за то, что она меня совсем забыла, и попробовал сделать комплимент по поводу ее внешности, однако она остановила меня грустной улыбкой. Оба мы почувствовали неловкость: я никак не мог связать прекрасную некогда внешность с этой болезненно серой маской, всего за четыре года пришедшей на смену здоровому румяному лицу. Затем я протянул руку ее сыну, Диме, который никак не отреагировал и просто глядел с запрокинутой головой и разинутым ртом на медленно ехавший состав. Здесь необходимо заметить, что Дима родился идиотом, и в разговорах с людьми ему на помощь всегда приходила мать, подсказывая, что нужно сделать в ответ. В этот раз она молчала и вообще всячески старалась не замечать моих попыток общения с мальчиком. Я отнес это на счет плохого настроения и решил до поры до времени не вмешиваться.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

Предупреждение: жесть.

---------------

Мать выпутывается из одеяла, из тряпок собственных снов, как из паутины, ножом распахнутых глаз прорывая реальность. Сегодня все опять повторилось. Эти страшные кошмары целую ночь давили шершавой пятой на грудь, заставляли рвать рот в неистовом вопле, и плеваться, и дергать волосы из твердого темени, и плакать. Плакать мать ненавидела сильней всего, обесчувствленная, она проклинала себя за это.

Он знает цвет её слез, нежно-бензиновый, солёный, и подходит, чтобы увидеть её слабость и стыд.

Она встает, засовывая ноги в равные тапочки, наспех кутается в халат, держа под ним распухшие, синие соски, и талию, с которой уже три месяца не сходит лишай. Наскоро собирает волосы и идет на кухню, в запахе герани и валокордина, она каждый день пишет книгу выживания на холсте ржавых труб, или белых, как реанимация, как снег, который пока ещё не испачкали.

Лучше б лежал снег, лучше б был февраль. В холоде рвота не так воняет, она вспоминает это, склонившись над унитазом.

— Мама... — доносится слабое из коридора.

Она выпрямляет спину.

— Чего тебе?

— Я хочу есть. Найди мне поесть.

Сегодня. Это нужно сделать сегодня. Она не переживет ещё одного сна. Сна, в котором кончается время, и земля трещит от сгоревших костей. Это по его вине приходят сны, он заставляет их слетаться, будто цикад на костер.

— Я принесу.

— Когда?

— Скоро.

Он заставит её делать гадости. Натолкать в задницу ржавых гвоздей и ходить с ними, приседая, как курочка, кудахтать, исторгая их наружу в теплой венозной крови из мелких сосудов, он любит это, как обычные дети любят сладкую вату или мороженное.

— Нужно купаться, — говорит мать, стирая с губ остатки вчерашнего ужина. — Я наберу тебе ванную.

— Я не хочу купаться, я хочу есть!

— Ванная теплая, с душистой пеной. Это особая пена, чудесная, и такая приятная к телу. Словно лежишь в облаках.

Пока из крана бежит струйка воды, мать раздевает его, стараясь не смотреть в глаза. Лучше на пол, где снова сдохли мокрицы, или на окошко, несущее слабенький свет из кухни, на груду нестиранных полотенец, или даже на сарафан, замоченный в тазу ещё с прошлого года. Вода почти испарилась, вещь дурно пахнет, покрытая мыльной пленкой. Теперь некуда его надевать, она решает, что если сегодня все получится, если бог или что-то ещё направит её руку, то сарафан обязательно будет постиран и надет. Вода подходит к краю ванной, мать грезит вечерними бульварами и огнями кафе, где громко говорят и пьют вкусные, пьянящие напитки. Она будет ходить туда, каждый день, выпивая столько, сколько поместиться в желудок. Она превратит свою жизнь в полыхающую гирлянду, сладко посасывая губу, она пробует температуру воды и добавляет туда пены. Перламутровые хлопья расползаются в стороны, ей хочется дышать ими, теплыми, облегающими тело, она и сама примет такую же ванную, как только проклятье закончится.

— Мне это не нравится, — говорит он, погружая маленькое тело в воду.

— Ничего, ты просто помойся, а я пока поищу еды.

Она делает вид, что уходит на кухню. Это так просто — подделать шаги, а самой стать за дверью, и смотреть, как он играется с пеной, намазывая её на лицо и кладя на голову шапочкой. Она снимает халат, полностью голая, стоит и не может привыкнуть к той ясности, к той прекрасной чистоте внутри головы. Эти сны прекратятся, о да, больше никаких кошмаров, никаких страшных имен, никаких ржавых гвоздей.

Табуретка сгодится. Она заворачивает её в халат, и снова крадется к ванной. Как приятно видеть улыбку в отражении разбитого зеркала, это ведь он заставил его разбить, и сосать осколки, пока они нежно резали десны до самой кости. Теперь ты за все ответишь, свинья, и душа твоя сгорит, провалившись через сто адов, и никогда больше не пойдешь в школу, в эту проклятую школу, где легион таких, как ты. Мерзких, уродливых гнид. Да, да, вот он видит мать на пороге, не понимая, зачем она притащила халат. Его глаза и по-детски круглые щеки немного дергаются, он подозревает, но слишком поздно.

Мать бьет его, первым же ударом проломив голову насквозь, пестрая ткань халата уходит в алый, пена становится красной, а мать бьет, неистово занося руки на головой, усиливая этим удар, снова и снова долбит табуреткой, и его мозг закипает в кровавом котле, и вылетает наружу через острые края сломанного черепа, мозг маньяка, мозг маленького сатаны, он ведь знал, что нельзя кормить черных собак, потому что в них Сатана, нельзя приводить их домой и заставлять лизать у неё. За все, урод, ты получаешь сполна, за собак, за гвозди, за битое стекло в молоке.

Закончив убийство, она переворачивает табуретку, садится, и опускает руки в теплую воду. Как хорошо, наконец-то согреется. И уснет, прямо сейчас, ляжет в постель и забудет кошмары. Это все обстоятельства, так бы он жил, или был бы нормальным ребенком. Но нормальных детей не бывает. Мать думает об этом, ложась в постель, голая, с мокрыми до локтя руками, никаких детей, и никакая она больше не мать.

Сны, наконец-то сны, душистые сны проспектов.

И больше никаких кошмаров.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

I

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привез из командировки отец, чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.

Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было — вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было все обожжено и оплавлено. Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.

Автора я вычислил без труда. Это был Г.Ш. (назовем его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.

Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Дима, носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.

— Вот, — грустно сказал я Гоше утром в школе, — какие-то уроды Буратину моего сломали. Теперь, — добавил я после паузы, — уж не знаю, что с ними будет.

— О да, — отвечал мне Гоша значительно, — теперь ты их отловишь по одному и…

— Да нет, — сказал я. — Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.

Гоша насторожился.

— Это очень плохая примета, — продолжал я, — это убойная просто примета. Хуже любой черной кошки. Буратино — это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?

— Ну, — отвечал Гоша, — я что-то такое слышал…

И я рассказал настоящую историю про Пиноккио.

II

Давным-давно, еще в средние века, жил в одном городе сапожник Карло Пиноккио. У него был единственный сын. Карло очень любил своего сына, потому что был уже старый, а жена от него ушла.

Но потом люди в городе стали умирать от странной болезни. Сначала они слепли, потом покрывались язвами, потом у них отнимались ноги, и они могли только ползать. Никто не проживал дольше трех дней. Людей заболевало все больше и больше. Они умирали так часто, что их не успевали отпевать и делать для них гробы. И умерших стали хоронить в огромных общих могилах. Но когда некому стало копать и общие могилы, их стали жечь. Тела складывали в штабеля, перемежая их с дровами и досками, чтобы лучше горело. Но пламя не занималось, удушливый чад заполнял все вокруг, дым заслонял солнце, и день превратился в ночь.

Днем и ночью над городом стелился серый дым и плыл колокольный звон. В дымной мгле, по узким улицам медленно двигались телеги, груженные мертвецам, а на козлах, с факелами, сидели солдаты в холщовых колпаках с дырками для глаз. Несколько раз Карло видел странных людей, сквозь дым напоминавших птиц. Это были врачи. Они кутались в длинные черные плащи и все были в масках с длинными деревянными носами. Носы были полыми, в них набивали благовония и травы, которые, как тогда считалось, защищали от тлетворного воздуха. Врачи не прикасались к зараженным, а в руках держали длинные тонкие стеки, которыми указывали на язвы больных.

В тот год умерли все, кто жил на улице Карло. Умер и его сын. Но сам Карло не умер. У него был, как бы сейчас сказали, иммунитет к болезни. Он ушел из города и поселился в небольшой деревушке, на отшибе, в маленькой хижине. Но все обходили хижину Карло стороной.

Потому что Карло тронулся умом.

Вместо сына он сделал себе большую, в рост человека, деревянную куклу. Кукла была сработана грубо и неумело (все-таки Карло был сапожником, а не столяром) — она была угловатой, нескладной, с длинным, как у птицы, носом и дырками вместо глаз. Но старый Карло закутывал ее в свой ветхий плащ, укладывал спать и усаживал за стол, и разговаривал с нею, как с человеком.

Местный священник назвал Карло идолопоклонником, и его перестали пускать в церковь.

Люди не говорили с ним, а мальчишки, завидев Карло, свистели и кидались в него камнями. Когда старого Карло разбил паралич, в полуобвалившуюся избушку никто не осмелился зайти. Дети подожгли избушку, и он сгорел там вместе со своей куклой.

А потом все эти дети исчезли — по одному.

Говорили, что за ними приходил ночью деревянный человек.

И с тех пор (выдумывал я на ходу, сам себе удивляясь) у итальянцев есть старинная пословица — «не обижай Пиноккио». Это вроде нашего «не рой другому яму».

Потому что есть поверье, что Пиноккио — деревянный человек — придет за тем, кто обидит его образ и подобие, его куклу.

В первую ночь, когда приходит Пиноккио, обидчик просыпается оттого, что слышит под дверью его шаги. Только мертвые деревянные шаги. А потом деревянной рукою Пиноккио три раза ударяет в дверь. И на третий стук у обидчика отнимаются ноги — его парализует до пояса.

Во вторую ночь Пиноккио входит в дом. Ему не страшны никакие замки, все задвижки и засовы размыкаются перед ним. Он просто открывает дверь и входит. Он высокий и угловатый, и весь закутан в темные одежды. Голову его скрывает капюшон, лица не видно в тени. И когда обидчик видит Пиноккио, его парализует полностью.

А потом Пиноккио приходит в третий раз. Он входит в комнату к обидчику, который прикован к кровати, и наклоняется. Деревянной рукой он откидывает капюшон, и тут обидчик видит его голову — круглую шершавую колоду, и его деревянный нос, длинный, как у птицы. И глаза.

Глаз у Пиноккио, строго говоря, вообще нет.

Есть два отверстия с шероховатыми краями, просверленные в голове насквозь. И когда обидчик смотрит в эти дыры, он не видит за ними ничего — ни рисунка обоев на противоположной стене, ни зрачка, ни просвета — только бесконечную, бездонную черноту.

Парализованный обидчик не может бежать. Он не может кричать — он только хрипит и ворочает во рту чужим, отнявшимся языком.

И тогда Пиноккио длинным ржавым стеком выкалывает обидчику глаза.

III

Вечером того же дня я зашел к Гоше забрать фломастеры, которые дал ему, чтобы он мог раскрасить контурные карты. Было уже поздно, родители Гоши все не приходили. Гоша явно не хотел оставаться один, но бравировал и не показывал виду. Я несколько раз порывался уйти, но он то демонстрировал мне новую рогатку, то книжку «Танки Второй Мировой», то зачем-то расспрашивал про отца…

Тут мы услышали, как внизу хлопнула дверь подъезда (на третьем этаже ее было отлично слышно). Гоша затих.

Кто-то стал подниматься по лестнице. Наконец-то, подумал я, его родители пришли.

Но шаги были какие-то странные. Наверное, то был пьяный или инвалид. Потому что очень уж медленно он поднимался, с каким-то скрипом и шарканьем, будто на костылях.

— К-кто это там? — вдруг спросил Гоша.

Я взглянул на него. Гоша был весь серый. Тут меня осенило.…

— Это стучат его мертвые ноги, — сказал я тихо.

Мы оба замолчали. Но тут шаги стихли.

Было слышно только тиканье часов. Прошло полминуты.

Ничего не было.

— Блин, ты достал уже, — проговорил Гоша, — Дима, ты, блин, ДОСТАЛ уже шутками своими.

Меня давно разбирал смех, но тут я стал смеяться уже в открытую.

Посмеялись мы, в общем. А потом я сказал — все, пора домой. Мать сказала быть дома в десять. Гоша вышел проводить меня в тамбур.

— Кстати, — обернулся я уже в дверях, — мы ведь не слышали, чтобы он заходил в квартиру…

— Ты идти хотел? Так иди, — сказал Гоша.

Он грохнул дверью за моей спиной, а я направился к выходу. Глаза мои не сразу привыкли к темноте — света на лестнице не было, лампочку разбили, и только через окна проникал слабый свет с улицы. Я спустился на два лестничных марша.

И остановился.

Внизу, в оконной нише, ссутулившись, кто-то сидел.

Было темно, и я мог смутно различить, что этот кто-то — длинный, нескладный, и сидит он, отвернув лицо в угол, не шевелясь.

Наверное, это пьяный, подумал я (бомжей тогда не было). Да, это пьяный, его не пускают домой. Или он ошибся. Бывает же по пьяни — зашел в подъезд и ошибся. И заснул.

Или это старик, и он поднимался по лестнице, ну да, он поднимался по лестнице, и устал, и присел отдохнуть, и я лучше поеду на лифте, сейчас поднимусь и поеду на лифте.

Я поднялся обратно на два марша и вызвал лифт.

***

Как закончить эту историю?

Разумеется, на следующий день Гоша пришел в класс. Живой и здоровый.

Но есть еще одна концовка. На днях я встретил на улице бывшего одноклассника. Мы не виделись сто лет и просидели весь вечер в кафешке. Он рассказал, что Гоша умер год назад.

Гоша курил в постели, заснул и задохнулся в дыму.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дмитрий Аверенков

1. Бутыль.

А еще нельзя ходить с большими Пацанами гулять.
С незнакомыми особенно. Вот один мальчик пошел гулять, идет по пустырю, который рядом со стройкой, и видит — костер горит. Подходит — а там Пацаны. Костер жгут. Ну, Пацаны его схватили, дали в руки такую здоровенную бутыль, полную, как у нас в кабинете химии стоит, и сказали — стой тут, держи ее. А сами встали подальше и смотрят.

2. Не ходи.

А еще если к тебе какой-нидь дядька подойдет и будет звать с собой и обещать всякую жувачку, или машынки там, или самалетики, то никогда не надо с ним идти.
А был один мальчик, он стоит и видит — раз, дядька к нему подходит. И говорит: пойдем со мной, я тебе покажу машынки, у меня есть такая комната, где много-много разных машынок, каких ты нигде больше не увидишь никогда. А мальчик он знал, что нельзя вот так соглашаться, он и говорит — нет, говорит, не пойду. А тогда Дядька ему и говорит — а еще у меня есть такая комната, там много-много самалетиков, больших и маленьких, и военных, и каких ты не видел никогда. Ну, мальчик хочет конечно самалетики смотреть. Но все равно говорит — нет, не хочу, не пойду с тобой. И тогда Дядька говорит — а у меня есть еще такая комната, и там знаешь что ? Там виласипет ! Такой такой виласипет, какого ты не видел никогда. Пошли, говорит, я покажу тебе виласипет, а если тебе понравится, то подарю тебе.
И мальчик согласился, пошел с Дядькой.

3. Глаза

А он чего, он стоит, держит в руках эту бутыль, боится. У костра, значит, стоит. И тут, видно, бутыль нагрелась. И у него в руках прям взорвалась. И ему оторвало руки, кисти рук вернее. И лицо всё посекло осколками, и глаза выбило, вытекли глаза у него. Вот. А Пацаны убежали.

4. Дом длинный, черный.

И вот раз — приходят они в дом, а там дом такой, длинный, черный из кирпичей, и они пришли с Дядькой в такую большую длинную темную комнату типа зала такого. И мальчик смотрит — а там в стене три железных двери, ключи в замках торчат. На одной написано белой краской: «машынки». А на второй написано: «самалётики». Такими маленькими буквами кривыми. Вот.. А на третьей двери написано: «Виласипет».
И тут раз, Дядька говорит — я щас приду и тебе все покажу, открою, а ты пока тут жди. Только не открывай двери сам. А то я ничего не дам тебе. Запретил он, в общем, мальчику двери открывать, а сам ушел.
Ну, мальчик стоит, очень ему хочется посмотреть, дай думает я хоть на машынки посмотрю.. Дай думает я немножко только посмотрю и все.
И вот он подходит к первой железной двери, поворачивает ключ, открывает ее.. Видит -там темная комната.
А на полу кости.
Весь пол усыпан костями, завален костями. Некоторые старые и сухие, но другие — свежие, будто их совсем недавно еще грызли, глодали.
Ну мальчик испугался конечно. Но все равно думает — дай-ка я теперь загляну за вторую железную дверь. Где самалетики. Вдруг там правда самалетики !
И вот он поворачивает ключ, открывает вторую и видит — там тоже темная комната. А в углу что-то в кучу свалено, темное что-то.
Он пригляделся, смотрит — а там головы.
Там в углу были свалены в кучу головы мальчиков и девочек, некоторые уже давно сгнившие, без глаз, с оскаленными зубами, а некоторые нет, некоторые были новые совсем, с застывшими искаженными лицами, широко раскрытыми остекленевшими глазами –

5. Слёзы

А его, говорят, Леха видел, он говорил, он потом в 291 школе учился. В общем, ему в больнице сделали такую операцию, ему расщепили руки до локтя. Там кости-то двойные. И получились у него такие клешни, прям из рукавов торчали. И вот Леха рассказывал — сидит он за партой, держит ручку в этой клешне своей и пишет. Ну, то есть пытается че-то написать. А ему давали такую специальную рамку, чтоб буквы он мог писать. Он же не видел ничего, глаз-то нет, у него вместо лица одна каша какая-то. И вот он сидит и плачет, а слезы прямо так и льются. Из пустых глазниц.

6. Голос

и тут он услышал издалека голос Дядьки.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Первую дверь, не смотрел на машынки ? Ты ведь хороший, послушный мальчик…»
И голос ближе, ближе.
«Мальчик, мальчик, ты ведь не открывал Вторую дверь, не смотрел на самалетики ?» …
И тут слышит он — как будто вдалеке, в темноте что-то как будто скрипит, тяжело по полу волочится.
Ну мальчик думает всё, надо бежать отсюда, и побежал, побежал по коридору.. А Дядька все ближе, его голос все громче, громче :
«Мальчик, мальчик, ты ведь хороший, послушный — ты не открывал Третью дверь, мальчик ? Ты ведь не смотрел на Виласипет ?»
А мальчик добежал до конца коридора и видит — там наверху маленькое окошко, он уцепился, протиснулся в это окошко и вылез !
Упал прямо на улицу, поднялся и побежал.

5. Он бежал, бежал.

Он бежал лесами и долами, бежал туманными оврагами, бежал по полям сражений, по полуистлевшим доспехам, уходящим под его ногой в топкие мхи, бежал по пустынным улицам сожженных городов, бежал мимо громадной спящей Головы, бежал чуть освещенными луной дворами, мимо ржавых клетей, заваленных сломанными механическими собаками, бежал темными аллеями сквозь запах тления и духов, и женщины в бархатных черных платьях, в масках из перьев оборачивались на него; он бежал по пустыням, бежал мимо летнего дворца Асархаддона, продираясь сквозь леса кольев с ободранными, насаженными на них телами, и воронье касалось его лица мягкими черными крыльями, и пепел из сожженных танков курского поля засыпал его глаза, а он всё бежал, бежал… И прибежал домой.

6. Милиционеры пришли.

Ну его все спрашивают типа где был, чего такое, а он говорить не может.
Потерял речь потому что. Совсем не может говорить. И вот он взял бумагу, ручку, и быстро написал, нацарапал про все что с ним было, а потом упал. И умер.
А его родители отнесли ту бумагу в милицию. И милиционеры пошли в тот дом к тому Дядьке и схватили его, и в общем его расстреляли. Потому что он столько людей убил. Вот.

7. Дверь.

А в том доме больше никто потом не жил, не хотел потому что. И он постепенно зарос крапивой, и крыша провалилась, и травой заросли балки на чердаке, и все забыли где этот дом; он так и стоит заброшенный, заросший — птицы не вьют там гнезда и дикие звери там не живут, даже не ходят рядом. Сквозняки гуляют по темному сырому коридору. Ржавая железная дверь в первую комнату висит на петлях, и от перекошенной петли к косяку тянутся нити тонкой паутины. Открыта дверь и во вторую комнату — пустую и темную. А третья дверь заперта. О ней забыли. И на двери, сквозь ржавчину плесень, еще можно разобрать слово, написанное кривыми тонкими буквами –

Виласипет
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Дедушка Артемьев

Он восторгался ее энергичностью, деловитостью. Умная женщина, доцент на кафедре психологии. По пьяни выдал мне, что она вытворяет. Тигрица. Утром она на нем верхом, как на коне, днем требует в дом хоть на часик. А вечером в постели чего только не придумывает.

И еще разоткровенничался: фигура стройная, кожа атласная, зад — ты такого не видел. И еще у нее забавная родинка на бедре, похожая на восьмерку. Как будто две круглые родинки вплотную друг к другу. Ей какая-то бабка говорила, что это необычная метка, но объяснять отказалась наотрез.

Он женился на Свете, как только она согласилась.

Раньше он с нами регулярно в сауну ходил, теперь ни о каких девках даже речи нет. На Филин день рождения пришел. Пока стол готовился, пошел в парную. Давно веником не хлестался. Туда же сразу Катька нырнула, которая гордится своей попкой. И тут же вылетела с выражением на лице. И в слезы. Он сказал ей, чтобы взяла веник и подтаскивала поближе свою вялую задницу. Еле успокоили деваху.

Прошло несколько месяцев его семейной жизни. И вдруг случилась невероятная история. Он решил, что сошел с ума. Я его осмотрел, сделал анализы и прочее. Абсолютно здоров. И голова ясная.

А история такая. Обычный вечер, он с работы возвращается. Жена встречает его в обновках: все новое. Халатик кружевной, белье шелковистое и прозрачное. Даже домашние туфельки замысловатые; мягкие, яркие, расшитые узором. И это вместо обычных рваных шорт и босиком.

Обнял ее. Тело жены, лицо жены, но все другое.

— Затейница, — подумал он, — хочу ее немедленно.

Схватил ее за руки бросить на диван. А она чуть не заплакала:

— Милый, мне больно, ты оставишь синяки. Будь поласковее.

Он обалдел. Утром она требовала, чтобы он раздавил ее, кусал ее, а теперь такая метаморфоза. И захотелось ее еще сильнее. Но делал все нежно, ей понравилось.

Он сказал, что это была другая женщина, та же, но другая. И родинка ее удивительная и все пленительные изгибы, и высокая попка. А когда он шепнул ее имя Света, она попросила называть ее Лана. А сама шептала: «папочка, папочка». Это было необычно, она же всегда называла его конем.

Утром шум на кухне, готовится завтрак. Теперь она была в своей обычной форме — рваные шорты, майка и босиком. Обнял ее сзади, прошептал:

— Лана, попочка.

— Что за нежности, — спросила она, — ты мою задницу никогда так ласково не называл. И с чего ты меня назвал второй частью моего имени. Света — свет, энергия; Лана — полумрак, нега. Ну-ка садись на стул, я голодная, как волк.

Шорты полетели на пол. Она оседлала его, и заявила:

— Давай, конь, поработай.

Отдышавшись, он спросил:

— С чего вдруг такой аппетит?

— Так я вчера пропустила наши упражнения, — он сделал удивленные глаза, — как пришла с лекций, свалилась от усталости. И до утра. Даже не слышала, как ты залез в койку.

Он промолчал. С ней творилось что-то неладное. Может это лунатизм. Сам он в таких вещах не разбирался. Решил, что надо как-то потихоньку ей рассказать о предыдущей ночи. И только собрался, как она со смехом спросила.

— Друг, у тебя что, фетишизм? Мог бы просто разбудить меня, а не доставать мои дурацкие тапочки. И белье, смотрю, переворошил. Я как-то премию получила, свихнулась, или моча ударила, вот и накупила всякого барахла.

— Нормальное белье.

— Что ты, конь, понимаешь. Это ты в машинах разбираешься. А такое белье носят эстетки, которые по театрам и по выставкам мотаются. Кстати о машине. Чего-то она свистит, когда руль сильно выкручиваешь.

— Не страшно, — ответил он, — я подтяну ремни, там...

— Давай, — перебила его Света, — ремни подтяни, меня натяни, только не перепутай. Одно дело ты уже совершил. Теперь возьмись за эти ремни. Все, пей кофе, я побежала. Заседание кафедры.

Он попытался выбросить все эти несуразности из головы, но, оказалось, что история только начинается.

Через пару дней утром в постели была Лана. Она сонным голосом попросила ее не будить, найти что-нибудь себе на завтрак.

— И пожалуйста, милый, исправь что-то, а то свистит, когда руль выворачиваешь, — не открывая глаз, попросила жена.

— Но ты же не заехала ко мне в мастерскую.

Она уже крепко спала, и ничего не ответила. Рядом с постелью стояли ее затейливые тапочки. Дома в обед была Лана. А вечером квартира оказалась пустой, но вскоре с шумом явилась Света, и заявила, что по ее мнению конь застоялся. И это опасно для здоровья коня.

Началась чехарда. День жена была бодрой, шумной, ругалась, что он опять вытащил из шкафа эти тапки. День она была томной, нежной, рассказывала ему о новых спектаклях.

Наконец, он собрался и пришел ко мне с этой историей. Он был абсолютно уверен, что как-то замысловато сошел с ума. А я пытался доказать ему, что он абсолютно здоров. На этом и расстались.

Окончилось все странно и неожиданно. Лана сказала, что достала билеты на модный балет. В среду. Но должна слетать на пару дней в Питер. Вернется как раз в среду. Если он ее встретит в Домодедово, то они успеют на представление.

Утром на кухне хозяйничала Света. На вопрос о полете в Питер, сказала, чтобы он не нес всякую чушь, а принимался за дело. И скинула шорты и майку со своего стройного тела. На следующий день он понял, что ему делать. Позвонил в институт, вызвал Свету, посадил в свою машину и рванул в аэропорт. По дороге морочил ей голову, что должен встретить одного нужного человека, и без нее эта встреча потеряет всякий смысл.

— Ну, конь, не ожидала от тебя такой гипертрофированной скрытности, — сказала жена, не добившись от него нормального объяснения.

И всю дорогу весело рассказывала, как обделалась ее коллега на семинаре, и как ее отодрали всей кафедрой, и как она сейчас лежит где-то в уголке с валидолом. И поделом ей.

Рейс из Питера опаздывал. Вначале на полчаса, потом еще на час. Они выпили в буфете кофе, съели бутерброды с семгой по стоимости не очень крупных бриллиантов. Потом аэропорт совсем перестал давать объявления о Питерском рейсе. Света заявила, что больше ждать не может. Ну, приедет твой человек, позвонит. И потребовала ехать в город.

Уже на подъезде к окружной дороге по радио передали, что произошла ужасная катастрофа с рейсом из Питера. Работают спасатели, но в живых никого не осталось. Света сказала:

— Встретили нужного человека! Твою мать!

Потом еще раз выругалась, и молчала до самого дома. В квартире была она необычно печальна. Переоделась в свою любимую домашнюю форму, и ходила без цели из комнаты в комнату. Увидела расшитые туфельки и швырнула их в мусорное ведро. Долго копалась в шкафу, так что ему пришлось звать жену в постель. Пришла, по обыкновению скинула с себя все, посмотрела на мужа, и только спросила встревожено:

— Что?

Она увидела его глаза. Это был страшный сумасшедший взгляд. Света опустила глаза и посмотрела туда, куда пристально глядел муж. На бедре было только одно круглое родимое пятно.
♦ одобрила Инна
8 марта 2016 г.
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

«Не буди его резко, ни в коем случае не буди, душа не успеет вернуться», — эту фразу я часто слышал от своей бабушки, когда сидел с младшим братом. Суеверная и седая старушка, с мутными, как ножки грибов, глазами, часто вспоминала историю, от которой у меня до сих пор мурашки леденят кожу.

Давным-давно в соседском доме случился пожар. Прямо посреди ночи загорелась кухня, пламя перешло на прихожую, семья, почуяв запах дыма, вскочила и спешно кинулась к спасительному выходу. Только младшая дочка спала очень крепко. В приступе паники мать влепила ей пощечину, девочка резко открыла глаза и заплакала. Хотя, когда горит дом и от пламени рушится крыша — какое кому дело до детских слёз?

Со временем семья построила новый дом, жизнь понемногу налаживалось, а вот с младшей дочерью начали твориться странные вещи. Это напоминало болезнь, когда один симптом следует за другим — сперва только шепот по ночам, на который жаловались остальные братья и сестры. Потом девочка отказалась обедать за общим столом. Её видели на пруду, опустив голову в мутную воду, она что-то вылавливала оттуда ртом. Спала она в песке, как змея, и часто рассказывала незнакомым людям о черных деревнях, где в домах не горят огни, а горят люди, и агония их вечна.

Родители не знали, что делать с дочерью, отец отселил её в сарай, чтобы не наводить ужас на остальных детей. Шептались, что девочка просто лишилась рассудка из-за пожара, но страшная тайна открылась немного позже.

Тем летом возле их крыльца остановилась передохнуть старушка. Мать вынесла ей стакан воды, завязался разговор.

— Все хорошо, живем, как можем, детей воспитываем, — говорила мать, но под внимательным взглядом пожилой женщины не выдержала и рассказала ей все о дочери.

Старушка нахмурила брови.

— Ты разве не знаешь, что нельзя будить спящего резко?

Мать развела руками, она хотела что-то сказать, но последняя фраза пожилой женщины надолго лишила её дара речи.

— Так вот, не удивляйся теперь. Ведь разбудила-то ты не свою дочь...
♦ одобрила Инна
24 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: manen_lyset

— Отдай мне свои крекеры, — угрожающе потребовал Томми.

— У меня их нет.

— Тогда бисквиты, — он сказал, не уменьшая напор.

— Их тоже у меня нет!

— Ты знаешь, что это значит? — он кивнул на ржавую железную дверь, и его глаза сузились. — Ты идёшь в подвал!

— Нет!

С Томми нельзя было спорить. Его оставили на второй год из-за плохих оценок, а это значило, что он самый старший в нашем классе. Все боялись его, и другие задиры быстро влились в его тусовку. Он мог делать всё, что угодно. Томми был больше и быстрее меня. Не успел я сделать пару шагов, как он уже держал меня за воротник. Он открыл дверь, швырнул меня в темноту и сразу же закрыл за собой дверь. Я пытался открыть её, но, судя по всему, он держал её всем своим весом. Единственным возможным выбором было спуститься и попробовать включить свет.

Подвал нашей школы — по-настоящему страшное место, и нам не разрешали туда ходить. Это не останавливало Томми от использования подвала в качестве личной тюрьмы. Дверь была в укромном уголке за лестницей, в задней части здания, вне зоны видимости камер. Всё, что Томми оставалось сделать, это поставить пару наблюдателей в коридоре, и идеальное место для издевательств готово. Он донимал слабых одноклассников и угрожал, что запрёт нас, если мы не отдадим ему наши завтраки. Обычно все подчинялись. В тот день была моя очередь, но мама ещё не купила продукты на неделю, и у меня не было крекеров.

Я не знаю, что было хуже: страх неизвестности или вероятность, что услышанные мною слухи окажутся правдой. Я никогда до этого не встречал кого-либо, кто пережил нахождение в подвале, но многие люди рассказывали о Человеке-часах. Говорили, что если ты будешь находиться в темноте достаточно долго, то услышишь его шёпот «тик-так, тик-так, тик-так» из всех углов комнаты. Количество тиков означало количество оставшихся лет в твоей жизни. Если подумать, то это звучало глупо, но для ребёнка это было страшно.

Пока я находился в тёмной комнате, я нервно ощупывал цементные стены и пытался найти проход. Я надеялся, что мне удастся найти другой выход. Моё сердце стучало быстрее и быстрее, пока я спускался по лестнице. Я жалел, что не прихватил тяжёлый степлер со стола, когда заметил, как Томми уставился на меня на предыдущем уроке. Так я хотя бы имел что-то, чтобы защититься. Что я буду делать, если придёт Человек-часы? Из углов комнаты я услышал шаркающие звуки и взвизгнул.

— Кто здесь? — я крикнул, прижав сумку к груди.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я запаниковал. Я даже не думал считать тики. Я рванул вверх по лестнице и к двери так быстро, как только мог. Я в исступлении колотил по двери.

— Выпустите меня! — я кричал. — Человек-часы пришёл за мной! Пожалуйста, выпустите меня!

С другой стороны двери ответа не последовало. Не было даже смеха Томми и его друзей.

Тик… Так… Тик… Так… Тик… Так…

Я дёрнул ручку и обнаружил, что дверь свободна. Я распахнул дверь и вырвался в пустой коридор. Томми наигрался и ушёл. Он решил поискать другого ребёнка, чтобы получить леденцы или что-нибудь ещё.

Стараясь скрыть слёзы, я побежал в туалет и спрятался в одной из кабинок. Я не хотел, чтобы одноклассники увидели, что я плачу. Я этого не переживу. Что важнее, я не хотел, чтобы это увидел Томми. Если бы я выказал слабость, он бы начал задирать меня в полную силу. Это было несправедливо, но это была жизнь в начальной школе.

Со временем я убедил себя, что один из дружков Томми спрятался в подвале, и что Человек-часы не существует. Это был единственный способ уснуть в ту ночь. С того времени я всегда имел при себе крекеры на случай, если Томми опять докопается.

Мне хотелось бы сказать, что Томми вскоре настигло возмездие, но прошло несколько лет, и я хочу про это забыть.

Мы только перешли в шестой класс. Я сильно вырос за лето, обогнав всех в своём классе — включая Томми. Мои родители отдали меня в спортивный лагерь, так что я стал и сильнее. Томми забыл о моём коротком заточении в подвале, но не я.

Он готовился доставать Питера, одного из тощих мальчиков в классе. Труляля и Траляля не отходили от Томми ни на шаг. Типично. Без Томми у них нет власти. Я наблюдал и ждал в лестничном колодце, пока они изводили бедного Питера, прижав его к двери. Я знал, что Питер не сможет «заплатить» Томми, потому что я временно взял шефство над его коробкой для завтраков: мне она была нужнее. Я ждал, пока Томми не откроет дверь, затем подскочил к нему и затолкал внутрь.

Его потрясённый вид стоил того. Питер побежал как испуганный кролик, а сообщники Томми последовали его примеру. Я думаю, они никогда не ожидали, что кто-нибудь даст сдачи, и не знали, как реагировать. С усмешкой я закрыл дверь за мгновение до того, как Томми попытался выйти.

Не имело значения, каким сильным он был, теперь я был сильнее и не давал открыть дверь. Его гневные крики и тяжёлые удары вскоре затихли, и я подумал, что он начал спускаться по лестнице, так же как я в своё время.

После того, как в течение десяти минут я не услышал ни звука со стороны подвала, я приложил ухо к двери. Я услышал приглушённый шёпот.

В этом-то и разница между мной и людьми наподобие Томми: он не думал о тех, кому делал больно, в отличие от меня. Его крики заставили меня почувствовать вину. Со вздохом я открыл дверь и позвал его:

— Ладно, чувак, теперь можешь выходить. Если ещё раз увижу тебя за этим занятием, то запру в подвале и выброшу ключи.

Томми рыдал.

Я закатил глаза:

— Я даже никому не скажу, что ты боишься темноты. Пошли.

Я начал слегка беспокоиться, когда он не ответил, так что я заблокировал дверь своей сумкой и спустился в подвал. Его силуэт смутно маячил в дальнем углу.

— Томми, давай, пошли, — я промямлил.

Тик… Так… Тик… Так…

Как только мои глаза приспособились к темноте, я начал различать силуэт и понял, что это не Томми. Это был большой, лысый и совершенно голый человек. Он сидел на полу, обняв ноги, и отстукивал время. Волосы встали дыбом на моей голове от вида его пятнистой гниющей кожи.

Неподалёку был Томми, который уставился на человека как олень на свет фар. Слёзы текли из его замершего лица. Я схватил его, сильно дёрнул и потащил его к лестнице. Томми вышел из ступора, только когда мы поднялись, и убежал, не сказав ни слова.

Я закрыл за собой дверь, пытаясь убрать из головы вид Человека-часов и думая, что мне делать. Рассказать учителю? Меня накажут, потому что я спустился в подвал. Побежать за Томми? Притвориться, что этого никогда не случилось?

Я решил пойти по следу из слёз и звукам плачущего Томми. Он нашёлся в той же кабинке туалета, где я прятался несколько лет назад.

— Эй, с тобой всё в порядке? — я спросил, неохотно пытаясь успокоить его.

— Т-ты тоже его видел? Ч-человека-часы?

— Ага…

— Сколько тиков?

— Эммм… Не знаю. Он всё ещё отсчитывал, когда мы ушли. Почему ты спрашиваешь?

— О-он тикнул только один раз для меня…

Я не знал, что ему сказать, поэтому я просто вышел из кабинки и начал пытаться успокоить его. Странно. Я годами ненавидел этого парня, но после произошедшего он как будто был другим человеком. При других обстоятельствах мы могли стать друзьями.

В скором времени мы вернулись в класс и никогда больше не разговаривали об инциденте. После этого он никогда не был прежним, он был помешан на часах и всё время оглядывался. Ровно через год Томми умер в автомобильной аварии.

Если честно, я рад, что не считал свои тики. Я не думаю, что смог бы жить со знанием того, когда я умру.
♦ одобрила Инна
21 февраля 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Vurdalach

Вы, наверно, знаете, что москвичи, у которых нет своей дачи, часто ее снимают на лето. Вот я и хотел на лето арендовать ухоженный дом в хорошем месте и отправить туда семью. А у меня жена и сын. Тогда сыну было шесть лет. Следующий год должен был быть у него ответственным — последний год в детском саду, подготовка к школе. С женой мы договорились, что она возьмет отпуск за свой счет, и все лето они с сыном проведут на даче. Я полез в Интернет и в одном из сообществ в соцсети нашел отличное место — большой и чистый деревенский дом в Калужской области, у реки, рядом с лесом, коммуникации, все дела.

Цена была не сказать, чтоб низкой, но приемлемой. По телефону я договорился с хозяином, отпросился на работе на денек, и двинул туда — пока один, — чтобы все подготовить к приезду жены и ребенка. Сказать, что я был рад тому, что увидел по приезду — ничего не сказать. Я был просто счастлив. Дом был хорош — в том старинном деревенском стиле, который так греет душу, когда живешь в городе и вокруг одни бетонные коробки. Всякие крашеные изразцы и все такое прочее. Меня все устроило, я расплатился с хозяином, выспросил у него, где что — как баню топить, где мангал можно разжечь, чтобы шашлыки пожарить. Тот уехал, а я остался, чтобы прибраться, разложить вещи, которые я привез с собой, а наутро собирался ехать за женой с сыном.

Скажу, что мне еще понравилось в отношении этого дома — он стоял в самой что ни на есть настоящей деревне. Правда, вокруг, насколько я успел заметить, были одни старики и старухи, видимо, прожившие здесь всю жизнь. Молодежь, которая здесь когда-то была, похоже, разъехалась в города. Мне показалось немного странным, что я не увидел во дворах детей — ведь все-таки лето и на каникулы их могли бы отправлять к бабушкам и дедушкам, но я не придал этому значения, так как сейчас полно вариантов для отдыха.

И вот, я раскидал вещи и пошел разведать, где речка. Пройти надо было всего лишь километра полтора, что я и сделал, и здорово искупался в прохладной воде перед самым закатом солнца. Просохнув, я возвращался уже в сумерках, как вдруг навстречу мне вышла молодая женщина почему-то в одной ночной рубашке. На плечах у нее было пустое коромысло — без ведер. Волосы были растрепаны, а взгляд такой, что по спине у меня пробежал холодок.

Это вообще было дико. Она напоминала привидение. Лицо изможденное и бледное — под цвет ночной рубашки. Будто мертвец в саване. Еще и это коромысло… Какое в наше время коромысло?.. Да к тому же без ведер. Что за бред?! Я кивнул ей, но она не ответила, и я пошел дальше, стараясь не оглядываться на нее. У соседнего дома на завалинке сидел местный дед, и я спросил у него — что за странная девица. Он совершенно некстати заулыбался беззубым ртом: «А-а, познакомились? Это наша Ленка… Ленка Бешеная. Так мы ее кличем».

Старик поднял свою «клешню» и указал на ее дом. Он был на противоположной стороне улице от моей дачи. Старик поведал мне, что несколько лет назад Лена, как и все молодые люди из этих мест, ездила в Москву устраиваться на работу, но там ее кто-то «обидел», она уволилась, вернулась сюда, и тут-то у нее и поехала крыша. Как раз в этот момент из дома вышла Лена, на этот раз в руках у нее было ведро с водой. Из него она — как будто так и надо — стала поливать сложенные во дворе поленья, предназначенные для растопки печи или для костра.

Дед, видя мое замешательство, стал будто успокаивать меня, уверяя, что она хоть и с придурью, но безобидная, если ее не трогать.

Я попрощался с ним и ушел к себе. Окончательно стемнело. Одному в доме делать нечего, кроме как спать. Я достал белье, расстелил постель и перед сном вышел покурить. Старики в округе, очевидно, ложились рано. Во всех домах свет уже погас, и только в доме Лены он горел в одной из комнат. Я закурил сигарету и невзначай стал наблюдать за окном через дорогу. Оно было без занавесок, и я видел женщину как на ладони. Она просто стояла в своей белой ночной рубашке и все. Такого странного стояния прошло, наверно, минуты две, а затем она направилась в соседнюю комнату, погасив свет в этой.

В другой комнате она зажгла лампу. Постояла там секунд десять и вышла на застекленную веранду, предварительно погасив свет во второй комнате. Включила свет на веранде, постояла там совсем чуть-чуть, потушила свет и вернулась в комнату. Зажгла в ней свет, опять постояла секунд десять, выключила лампу и переместилась в комнату, где была с самого начала. Включила свет, постояла, выключила, перешла в соседнюю комнату. И далее по кругу.

Это было полнейшим безумием, но я следил за ней как завороженный, даже позабыв про сигарету. Вот она нажимает выключатель, и свет в комнате горит. Потом свет зажигается в другой комнате. И она стоит у выключателя. Все повторяется снова. Вроде бы по сути своей обычные действия, но их бессмысленность рождала во мне ощущение тревоги, и в то же время я не мог не смотреть. Женщина выключает свет. Потом зажигает свет в другой комнате. Стоит. Выключает свет. Зажигает в другой комнате. Стоит. Выключает свет. Зажигается в другой комнате… И вдруг… Как это, блядь, понимать?! Свет зажегся, но в комнате у выключателя никого! Я уставился на окно, но в доме не было ни одной живой души.

Тут лампа выключилась сама собой, единственный источник света, в который я так долго всматривался, погас, и я очутился в кромешном мраке. Через несколько метров от меня истошно залаяла дворовая собака, нечто зашуршало в кустах, и я, едва ли не откладывая кирпичи, забежал к себе в дом и запер дверь на засов. Оказавшись внутри, я отдышался и постарался взять себя в руки. Выпил немного коньяка, который захватил с собой, лег в постель и почитал полчаса книгу, тоже привезенную из Москвы. Но нормально читать не получилось, я не мог сосредоточиться, все это время отвлекался и прислушивался, пытаясь уловить посторонние шумы, — на улице было тихо, только стрекотали кузнечики, я потушил свет и стал силиться уснуть.

Без света мои органы слуха обострились, и мне стало казаться, что в доме не так уж и нормально, как я себя убеждал при горящем светильнике. Я услышал омерзительное царапанье по стеклу. Медленно, и — не буду скрывать, — дрожа от страха, я подкрался к окну. Выглянул. Никого. Но когда я перевел взгляд под окно, то увидел у самой земли эту сидящую тварь. А как еще ее назвать? На ней была одна ночная рубашка. Ее бледное, как смерть, лицо жалобно смотрело на меня, но не своими глазами. Из наполненных слизью черных глазниц валились серые черви…

Я отшатнулся назад и начал судорожно нащупывать электрический выключатель. Наконец, я нашел его. Щелкнул. Снова и снова. Но с первым щелчком выключателя вместо света, в мою комнату переместилась она. Тварь сидела в той же жалобной позе на коленях около окна, но уже внутри моего дома, и черви валились ко мне на пол. Ползли по деревянному настилу в мою кровать. В голове у меня все помутилось. Я не знал, что делаю и зачем. Схватил табурет, стоящий тут же, и ударил им существо. Оно повалилось, и не знаю, откуда у меня взялась смелость, но я принялся бить его ногами.

Втаптывал тварь в пол, пока не попал по черепу. Он проломился, и из него не потекла густая черная жидкость. Череп развалился, как гнилушка. Я не ожидал такого, и поскользнулся на растекшейся гадкой кашице. Больше я ничего не помню, потому что упал и, ударившись об угол кровати, потерял сознание. Очнулся я утром. Никаких следов вчерашнего сражения с существом в доме не было. Я быстро собрался, и, стараясь гнать из головы любую мысль о чем бы то ни было, бросился прочь отсюда в Москву.

Жене я наврал, что дом оказался в плохом состоянии, и купил ей с ребенком путевку в Турцию. Они отдохнули и загорели, и сын со свежими силами пошел в детский сад в подготовительную группу. Больших трудов мне стоило стереть из памяти воспоминания о той ночи. Я ударился в работу, как сумасшедший, чтобы не было и секунды на дурацкие мысли. Как вдруг сын заболел. Однажды жене позвонили из садика и попросили забрать ребенка, у которого резко поднялась температура, начали бить судороги. Диагноз поставить долго не удавалось. Его положили в больницу, стали подозревать эпилепсию.

Жена сутками сидела рядом с ним, а поскольку я не мог из-за занятости на работе навещать его часто, то она, чтобы я бодрился, развесила по стенкам нашей квартиры разные детсадовские фотографии с сыном. Один из снимков, я, к своему удивлению, никогда не видел — похоже, он был совсем свежий. Это был групповое фото — в полном составе группа нашего мальчика и он сам со своими воспитателями. Когда я всмотрелся в фотографию, то словно почувствовал, как мигом поседели мои волосы.

Позже в саду мне объяснили, что эту воспитательницу будто бы сильно обидел кто-то из родителей, о чем она сказала перед тем, как уволиться. Но тогда, разглядывая групповое фото, висевшее на стене моей квартиры, я указал на женщину на фотографии, и, проглотив ком в горле, лишь выдавил из себя: «Кто это?». «Это? — переспросила жена. — Новая воспитательница в этом году была. Забыла отчество. Елена… Елена какая-то».
♦ одобрила Инна
Один мой друг попросил меня подежурить в его доме. Дело в том, что жил он с родителями и бабушкой, в частном секторе. Родители поехали в другой город на юбилей к лучшему другу, а ему надо было идти работать в ночную смену.

Бабушка их была совсем старенькая и больная, она не могла самостоятельно передвигаться, поэтому друг и попросил моей помощи. Я согласился, к тому же у меня было свободное время. Вначале я пришел, заварил чаю, предложил старушке попить, спросил, может, ей приготовить чего. Она толком не отвечала, но из ее бормотания я понял, что она ничего не хочет. Пролистав журналы, старый фотоальбом, который мне оставил друг, я заскучал. Время было около десяти вечера, и я решил посмотреть телевизор. Я и не заметил, как уснул. Разбудил меня звонок друга. Он спрашивал, не скучно ли мне, не произошло ли чего, как я справляюсь. Я его успокоил.

Посмотрел на часы, было около двенадцати ночи. Я решил попить кофе, чтобы проснуться. Пошел на кухню, поставил чайник. Вдруг мне стало как-то не по себе, оглядываюсь, а за мной стоит бабушка и смотрит на меня. Я так и не понял, как она подкралась так незаметно, полы ведь скрипят. Я ее уложил, успокоил. После этого я пошел с кофе дальше смотреть телевизор. Показывал только один канал. Я опять не заметил, как уснул. Просыпаюсь от того, что бабушка опять стоит посреди комнаты и смотрит на меня. Тут я аж похолодел от неожиданности. Думаю, вот это да, а еще говорят, самостоятельно не передвигается. В общем, я ее опять уложил спать и закрыл дверь на ключ, так, на всякий случай.

Что-то мне не спалось. Я решил почитать книгу, но никак не мог сконцентрироваться. Вдруг послышался шум, где-то во дворе. Я очень удивился, ведь ночь на улице, что там может быть. Выглядываю в окно, а там стоит старушка и опять смотрит на меня. Стояла она прямо напротив окна, в огороде. Тут я совсем испугался. Вначале даже подумал, что старушка умерла, а это ее призрак. Я бегом побежал в ее комнате, толкаю дверь, она закрыта. Я начал трясущимися руками ее открывать, смотрю, а бабушки нет в кровати. Как она попала в огород, ума не приложу!!!

Тут я почувствовал, что она снова стоит за мной. Я так испугался, что стал повторять единственное, что я знаю — молитву Отче наш. Я забился в угол комнаты и повторял молитву, пока меня не сморило в сон.

Проснулся я в пять утра. Уже рассвело. Я заглянул к бабушке в комнату, она лежала там уже мертвая.

Мне пришлось звонить другу и рассказать ему обо всем. Но он совсем не удивился. По его словам, они вместе с родителями немного побаивались ее, потому что сама она передвигаться не может, а во сне часто ходит сама. И мне удалось это увидеть своими глазами.
♦ одобрила Инна
19 февраля 2016 г.
Автор: Истратова Ирина

Полупрозрачные витые ленточки падали из-под Таниного ножа в мусорное ведро. Если срезать кожуру тонким слоем, то мелкую картошку покупать выгоднее, чем крупную. Приходится повозиться, но время у Тани есть. Утром преподаёт в школе русский и литературу, после обеда — подрабатывает репетитором. Потом надо проверить тетради и составить план уроков на завтра. До возвращения Антона остаётся уйма времени. Успеваешь и сорочку ему погладить, и ужин приготовить.

Таня прислушалась. За окном ревут и завывают автомобили, но в комнате хозяина тихо. Похоже, принял на грудь и уснул. Слава богу. Не выйдет на кухню дымить и запускать вилку в чужую сковородку. Таня перевернула кусок мяса, высыпала в шипящее масло нарезанную картошку. Села лицом к окну, подпёрла рукой голову. За пыльным закопчённым стеклом, до половины заклеенным пожелтевшей газетой, текла река разноцветного огня.

Хлопнула входная дверь. Таня вскочила и сняла с огня сковородку.

— Привет, — сказала она, выйдя со сковородкой в прихожую. — Как дела на работе? — натолкнулась на хмурый взгляд, и голос слегка дрогнул. — Устал?

Пронесла сковородку мимо молчаливо переобувающегося мужа. Поставила на исцарапанный стол, под ножками которого насквозь протёрся линолеум. Спохватившись, переложила тетради со стола на полку серванта; сдвинула бельё, сохнущее на натянутой через комнату верёвке, — так, чтобы не мешало Антону ходить из угла в угол. Смахнула пыль с ботинок и унесла в комнату: вещи в прихожей лучше не оставлять.

Антон раздражённо швырнул пиджак на диван. Таня подобрала, повесила на плечики, а плечики — на вбитый в стену гвоздь.

— Зарплату опять не дали, — сказал Антон, срывая галстук. — А завтра последний день платить по кредиту. Сволочи! И как будто мало мне счастья — звонит эта нечисть из «Облгидростроя». Снова у них непредвиденные расходы, мать их...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна