Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

Автор: Эдоуб Джеймс

Вы можете представить себе такую сумму — три с половиной миллиона долларов? И такое расстояние — три с половиной миллиона километров? Столько я истратил денег и столько наездил, налетал и наплавал километров, чтобы собрать свою прославленную коллекцию эротического искусства. Только Венеры Милосской нет в моем собрании, даже мне она не по карману.

Да, эротика в области искусства не просто мое хобби, это гораздо больше — сам смысл моего существования. Если вы спросите, где находится моя душа — вот сейчас! — я вам отвечу: в глубоком подвале, за бронированной дверью, там, где я прячу мою коллекцию от краж и пожаров.

Она там постоянно, восхищаясь и замирая, душа моя любуется теми пятнадцатью тысячами шедевров, что хранятся там, и стенает по тому единственному, которого там нет.

Вы спрашиваете, стоит ли все это трех с половиной миллионов? Любезный друг, а как же! Чтобы заполучить восемь персидских ковров с изображениями сцен из «Тысячи и одной ночи», мне пришлось организовать восстание одного из племен в горном Иране. Ради того, что бы завладеть небольшой статуэткой работы, вышедшей из-под резца Пигмалиона, которая, как мне стало известно, уже двадцать семь веков лежала зарытой в огороде бедного крестьянина на одном из греческих островов, мне пришлось купить сам остров. А что мне пришлось сделать, что бы доставить в свой подвал фреску с высеченными в камне чувственно переплетенными телами из пещеры в Камбодже? Я заставил вырезать скалу, распилить на куски, уложить в ящики, а потом через половину земного шара доставить сюда, в Нью-Йорк. А там тонкая реставрация, соответствующее освещение, и сцены стали еще более живыми, чем предстали даже там, в пещере, в свете факелов. Десятки прекрасных тел в разных, порою самых немыслимых позах передают все аспекты чувственной любви. Кое-кто из зрителей даже терял сознание. Некоторые клялись всем, что есть у них святого, что прямо на их глазах каменные любовники приходили в движение и были слышны их крики и стоны.

Весьма легкомысленное увлечение, скажете вы? Нет, сэр. Возможно, я отдал свою душу… нет, любезный друг, не дьяволу, а эротическому искусству потому, что лишь этот жанр искусства остался неизменным — от начала человечества до сегодняшних дней…

Итак, о девушках из Огайо…

Впервые об этом шедевре я услышал от Али. Я так никогда и не узнал, как он напал на эту вещь. Али — коллекционер, а все мы, коллекционеры, имеем своих информаторов.

Этого вечера я не забуду никогда. Мы трое, Олаф, Али и я ужинали в клубе. Олаф похвастался своим новым приобретением, копией «Сонетов», выбранных по желанию джентльменов». Считается, что существует ровно семь списков этого несколько фривольного сочинения Шекспира. Причем два из них (причем самых лучших) находятся в моей коллекции. Разумеется, об этом я, что бы не портить настроения Олафу, скромно промолчал, но и большого энтузиазма по поводу его приобретения изобразить не смог. Али же, как восточный человек, предпочитал эротику, которую можно увидеть собственными глазами, нежели представить умозрительно. И вообще, в тот вечер он был не похож на себя, рассеянный, задумчивый. Так что подвиг Олафа не произвел должного впечатления и на него. Видно, это уязвило обычно флегматичного датчанина, и он, резко повернувшись к турку, спросил:

— А вы? Чем можете похвастаться вы?

Али глубоко вздохнул и грустно ответил:

— Ничем. Абсолютно ничем. Я попытался купить… но мне не продали. И даже чуть не застрелили из ружья.

Меня словно током пронзило. Мой инстинкт коллекционера, который всегда начеку, дал знак. Что же там такое, что не захотели уступить и за большие деньги? Ведь Али мог предложить очень большие деньги. Он, хотя и служил в Турецкой миссии в Нью-Йорке, был человеком богатым. Полагаю, что и службу он не оставлял лишь потому, что это как-то помогало ему в коллекционной деятельности.

Краешком глаза я следил за Олафом. Тот сидел, откинувшись в кресле, и с невозмутимым видом разглядывал бокал с божоле. Олаф обманул бы меня, но побелевшие трепещущие ноздри выдали его.

— Поначалу я решил, что это розыгрыш, — похожие на маслины глаза Али налились печальной влагой. — Ну скажите, что интересного можно найти в такой глухомани как Амбуа, штат Огайо? Разве что брюкву какой-нибудь неприличной формы. Но репутация моего информатора безупречна, и я отправился туда. И обнаружил, что народ там столь же отсталый и невежественный, как и мои соплеменники где-нибудь в глубине Анатолии. Явившись по нужному адресу, я увидел полуразвалившуюся ферму, двор, где бродили куры, и несколько невероятно чумазых свиней. Постучал в дверь. Никакого ответа. Постучал снова. Опять ничего. Пошел по двору, заглянул в курятник. — Али затянулся сигарой, его глаза вмиг высохли и заблестели странным огнем. — А они там!

— Кто они? — резко выпрямился Олаф.

Али скорбно поднял брови:

— Конечно же, они… Статуи Любви из Огайо. — Он взволнованно затушил сигару… — Они прекрасны, друзья мои. Их три, и каждая — само совершенство. Лежат на соломенной постели и словно приглашают к себе…

Руки Али проплыли в воздухе, обводя божественные линии их тел. Оказалось, что три статуи изображали трех девушек в возрасте около пятнадцати лет. Выполненные из светлого просвечивающего мрамора, похожего на тот, который добывают лишь в Европе, в Карраре, и слегка подкрашенного, как это делали еще в Древнем Риме.

— Я стоял и не мог сдвинуться с места. От волнения, от неожиданности, от истомы? Не знаю. — Али отер пот со лба. — Я видел тридцатый грот Аджанты, я побывал в усыпальнице Афродиты Эфесской до того, как она обвалилась, я держал в руках сокровенные листы Рембрандта, Тулуз-Лотрека, Гогена… Но все это не идет ни в какое сравнение со скульптурами, которые предстали передо мной в этой глуши, Амбуа, штат Огайо! — трагическим голосом завершил он свою тираду. Помолчав, печально добавил: — Даже ваша наскальная панорама, Эндрю…

— Прошу вас, продолжайте, — мягко сказал я. Я прекрасно понимал, что такую степень совершенства эти статуи обрели в глазах самолюбивого турка именно потому, что не достались ему. Я быстро прикинул в уме, сколько мне потребуется времени, чтобы добраться до Огайо. Олаф хранил молчание. Тоже недобрый знак, понятно, что в его голове сейчас идет тот же хронометраж.

— Я сделал шаг вперед, что бы потрогать их, — продолжал Али, — и тут у меня за спиной щелкнул ружейный затвор. Я обернулся и оказался лицом к лицу с ним — заскорузлым гением с глазами лунатика, одетым в комбинезон, который вонял так, что перебивал даже запах куриного помета.

— Здравствуйте, мистер! — сказал я. Меня зовут Али, я протянул ему документы, я решил брать быка за рога, кивнул на статуи и спросил, за сколько он согласится продать их.

Тут он, наконец, открыл рот и мрачно проскрипел:

— Они не продаются. Убирайтесь немедленно! Или я пристрелю вас!

Надо сказать, что это произвело на меня впечатление. Было видно, что в любой миг он может спустить курок. Однако я набрался духа и попытался поторговаться. Дело было серьезное, и я сразу предложил двадцать пять тысяч долларов. Этот сумасшедший остервенело мотнул головой и вскинул ружье. Пятясь к дверям, я сказал: «Пятьдесят тысяч!» Он вонзил мне дуло в живот. Я все же крикнул: «Сто тысяч!»— и бросился вон. Из курятника, как из могилы донеслось: «Они не продаются!»

— Я хорошо знаю людей, — вздохнул Али, — и особенно хорошо — сумасшедших. Тут я редко ошибаюсь. Он сумасшедший… гений, но сумасшедший. Возможно, величайший скульптор со времен Микеланджело… но он свихнулся. И никогда не продаст… никогда!

Назавтра я попытался снова. Я показал ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов, а он пальнул в меня из двух стволов, к счастью, чуть выше головы. Я со всех ног помчался к моей машине, но он успел перезарядить ружье и две пули просвистели рядом. Этот безумец опять зарядил ружье и, когда я уже выезжал из ворот, дал третий залп.

Я вернулся к себе. Это случилось неделю назад. И вот уже семь ночей не могу уснуть. Эти статуи… прекрасные, столь прекрасные… лежат в пыли, в грязи, в соломе… в курятнике… — при этом воспоминании его передернуло, глаза увлажнились…

— И по какому же адресу находится этот сумасшедший дом? — спросил я.

Али вздохнул и назвал его. Все по-честному, адрес слышали оба.

Олаф откланялся уже через минуту.

Каюсь, и я был не слишком-то учтив с моим турецким другом, вскоре и я оставил его.

Я ни секунды не сомневался в том, где сейчас находится Олаф: на железнодорожном вокзале, как и все скандинавы, он несколько консервативен, и потому сейчас с невозмутимым видом, но изнывая от нетерпения, сидит в вагоне и ждет отправления.

Я же помчался фрахтовать самолет.

Через 3 часа с того момента, как я покинул Али, я был уже на месте.

Злой, пронзительный ветер гнал по кукурузному полю клочья соломы, поднимал пыль на тропинке, по которой я подошел к дому, было далеко за полночь, но в одном окошке горел свет.

Я постучал, долгая пауза, затем послышались шаги, и я увидел скульптора.

На полу перед ним стоял зажженный фонарь, именно таким я его и представлял по рассказам Али.

Представившись, я сказал:

— Я приехал специально, чтобы посмотреть на ваши скульптуры. Нельзя ли…

Лицо его перекосилось от ярости:

— Вон! — рявкнул он. — Прочь! Убирайтесь! Они не продаются!

— Разумеется, разумеется… — вкрадчиво замурлыкал я. — Да им и цены нет. Это — произведение гения… и только самый бесчестный человек позволит себе прийти сюда и торговаться!

Он растерялся и был сбит с толку.

— Э… значит… вы хотите сказать… вы не отберете их у меня?

— Нет, — со всей честностью ответил я. — Я слышал… я знаю… это величайший шедевр, кто же посмеет отобрать их у Вас? Единственное, зачем я приехал сюда, это воздать должное создателю этого творения.

Нет, в голове не укладывалось: чтобы этот хорек мог создать что-то прекрасное!

Наверное, поделка, которой грош цена.

— Откуда они узнали? — всхлипнул он. — Приходят, деньги мне суют… Украсть хотели…

— Пойдемте, посмотрим Ваши великие творения…

Теперь он уже рвался представить их мне — чуть ли не бегом, держа в поднятой руке фонарь, гений устремился к курятнику.

Я с тяжелым сердцем стоял в темноте и слушал, как он снует по курятнику, что то передвигает, бросает, и, наконец, великий ваятель робко позвал:

— Входите…

Я перестал дышать, я, потративший более трех миллионов на свою коллекцию, понимал, что такое эротика, и вот эта замызганная деревенщина, который и тридцати-то долларов за раз не видел, знал о чувственной любви то, чего я не узнаю никогда.

Словно узкий, длинный нож вошел мне в грудь и повернулся там.

У них не было даже постамента, они лежали прямо на соломе, три девчушки лет пятнадцати с закрытыми глазами. Лицо каждой выражало какую-то стадию экстаза. На лице первой было предвкушение сладостного момента, вот уже все, уже дождалась, еще миг — и блаженство пронзит ее юное медовое тело. Вторая была на вершине этого блаженства, странно, что я не слышал крика или хотя бы вздоха. Лицо третьей было исполнено умиротворения, истомы, сытости, еще мгновение назад она была нетерпеливой девушкой, а теперь ублаготворенной женщиной.

Но, боже мой, зачем он обрядил их прозрачно мраморные тела в эти пестрые платьица, столь вызывающе задравшиеся на их бедрах. Я покосился на старика, чтобы человек огромного таланта, гений, и имел такой примитивный вкус?

Но чем дольше я смотрел на них, тем сильнее во мне поднималось желание. От него у меня пересохло в горле, сердце билось как сумасшедшее, в паху пылало, мне хотелось подойти и отдернуть подол каждой еще выше. Я невольно шагнул вперед, но скульптор придержал меня за рукав. Да, только гений способен на такую смелость: одна деталь, кажущаяся робкому вкусу примитивной, даже грубой, — и эффект усиливается в десятки раз!

Я понял, что если не заполучу статуи, то убью старика.

Осторожно, исподволь завел разговор я с ним, отступая при малейшем отпоре с его стороны и подкрадываясь заново, с крайней осторожностью пробирался я по темным джунглям его параноидального сознания.

Час миновал, другой, я упорно продвигался вперед, раз за разом вколачивал в его сознание одно и тоже. Мысль была простая: некие темные силы замыслили похитить его великое творение.

И вот наступил «момент истины». Я сделал вид, что меня осенила спасительная идея:

— Надо спрятать ваши статуи в тайном месте.

Он подскочил на месте:

— Да! Да! Но где? Здесь?

— Нет, они здесь не оставят вас в покое.

— Я прошу вас, помогите, я поеду, куда вы скажите!

— Есть у меня в Нью-Йорке подвал.

Теперь уже он уговаривал меня.

Я поехал в городок и заказал небольшой грузовик до Нью-Йорка.

В утреннем свете они показались мне еще прекрасней, пылинки и редкие пушинки роились вокруг них в солнечных лучах, а они, закрыв в истоме глаза, таяли в своем вечном блаженстве. Я хотел подойти к ним, но это было бы кощунством — прервать их негу.

По моим расчетам, грузовик должен был прибыть вечером следующего дня. Я несколько изменил планировку музея, чтобы дать «Девушкам из Огайо», как я теперь их называл про себя, подобающее место. Они будут возлежать в углу на чем-то вроде римского ложа, затянутого красным бархатом. Я уже представлял, как устрою «тайный просмотр» с шампанским примерно на двести знатоков, которые слетятся со всего мира. Я уже обдумал, как избавиться от него и даже куда спрятать труп.

Был поздний вечер, зазвонил телефон. Я услышал голос Олафа.

— Звоню, чтобы поздравить Вас, поскольку, когда я приехал, ни скульптур, ни скульптора уже не было. Я пришел к выводу, что вы обскакали меня на финише.

Я улыбнулся. Бедный старина Олаф! Вечный второй!

Но тут голос его странно изменился, и у меня мороз прошел по коже от нехорошего предчувствия.

Вот что я услышал:

— Однако примите мои сожаления.

— Сожаления? По какому поводу?

— Разве Вы не читали вечерних газет?

— Нет… — Я вдруг услышал свой голос со стороны. — А что там интересного? (до газет ли мне было!)

Опять долгое молчание.

— Там на первых страницах фотографии старика, еще там «Девушки из Огайо», как их назвали газеты… Дело в том, что на выезде из Гошена случилось какое-то дорожное происшествие. Полиция попросила их выйти из машины. А старик с криком: «Вам не взять меня, подлые заговорщики!» — открыл по ним стрельбу. Они тоже ответили выстрелами. Старик мертв. Обыскали машину, и нашли этих девушек. Так что проститесь с ними!

— Это с какой стати! — закричал я. — С чего они вздумали конфисковать их? Это же не порнография, это великое искусство! Я свяжусь с полицией. Я обращусь к губернатору…

— Нет, Эндрю. Губернатор тут не поможет.

— Почему? Вы что, сумасшедший? Это же настоящее искусство! И любой эксперт скажет тоже самое: великое искусство! Это шедевры! И они принадлежат мне. Я заплатил за них, отдал все до последнего цента! Наличными! (Это была неправда, но иначе никто меня даже слушать бы не стал).

— И все-таки, дорогой друг, как только закончится следствие, их или зароют в землю, или сожгут.

— Сожгут? Скульптуры сожгут? (Нет, он точно спятил!)

— Скульптуры? — он вздохнул. — Кой черт, Эндрю. Сейчас полиция выясняет, кто были эти девушки. Ведь прошло столько лет. Старик не был скульптором. Когда-то он считался лучшим в штате таксидермистом. Ну, в общем, набивщиком чучел.

1963 г.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Krestovskiy

Валерий Степанович сидел на кухне и ждал, когда стемнеет. Тошно было жить вне мрака, милосердного скрывавшего убожество его нищей квартиры: заплесневелые стены, грязный пол, заскорузлые стулья, липкий стол с присохшими к нему тараканьими трупиками. Валерию Степановичу была противна эта обстановка. Издевательская карикатура его собственной беспомощности. Ему было трудно ходить, а стоять — ещё труднее, поэтому даже вымыть за собой одну тарелку стоило огромных усилий. Он был бы рад нанять домохозяйку, но скупого инвалидного пособия едва ли хватало на хлеб, который покупала для него сердобольная соседка. Ещё она выносила мешки с мусором, которые Валерий Степанович еле дотаскивал до входной двери, но никогда не предлагала помочь с уборкой. Валерий Степанович знал, почему. В квартире стоял отвратительный смрад. Источником его был сам Валерий Степанович. Руки слушались его ещё хуже, чем ноги, поэтому попытки вымыться превращались в мучительную процедуру, занимавшую целый день. На такой подвиг он решался лишь раз в несколько месяцев. Всё равно ему не удавалось соскрести запах несвежих выделений со своего стареющего тела. Он не мог привыкнуть к этой вони, не мог привыкнуть к своей нынешней жизни. Лишь темнота немного облегчала её мерзость.

Валерий Степанович любил темноту. Любил с детских лет. Как хорошо мечталось в ней, как легко было забыть заботы, отягощавшие его при свете дня! Лишь вечером, в тишине и одиночестве, когда весь мир наконец освобождался от суеты, душа Валерия Степановича обретала покой. Школьником он всласть намечтался в темноте о подвигах и приключениях, в студенческие годы темнота сопровождала его порывы вдохновения, когда сердце пело стихами о любви и красоте жизни, а позже темнота стала единственным средством откинуть прочь усталость после рабочего дня и привести в порядок взбаламошенные мысли. Несколько раз темнота послужила ему спасением. Может, не жизни, но здоровья уж точно, — когда он укрывался в тёмных углах от местной шпаны или буйных пьяниц. Да, темнота была его другом. Но почему она была так жестока к другим?

Мать Валерия Степановича работала на фабрике. Как-то раз она уронила авторучку, и та закатилась в темный угол. Конечно, ей было известно, в каком плачевном состоянии находится оборудование фабрики, но в темноте она не разглядела оголенных проводов. Валерий Степанович похоронил мать, когда ему было 12 лет, а отца — гораздо позже, будучи взрослым женатым мужчиной. Отец шёл из леса, с тяжёлыми канистрами, полными родниковой воды. То были первые числа марта, когда холода лишь едва отступали, а темнело всё ещё рано. Может быть, днём, при свете, он заметил бы, как с твёрдой земли перешёл на тонкий лёд озёра, подло укрытый снегом…

Валерий Степанович уехал из Москвы в родную глубинку на похороны, оставив дома молодую беременную жену. Тем же вечером его настигла ещё одна страшная новость. Жена отправилась в магазин за молоком — и поскользнулась на лестнице в подъезде. Жену спасли. Ребёнка — нет.

Валерий Степанович желал смерти тем ублюдкам, которые облили лестницу какой-то скользкой дрянью, но в глубине души заподозрил нечто неладное. Потому что он помнил, что на их этаже уже несколько дней как перегорела лампа, и по вечерам там царил непроглядный мрак.

Жена долго отходила от потрясения. Но несколько лет спустя Валерий Степанович всё-таки стал счастливым отцом. Родившийся мальчик был здоровым и крепким, а его глаза лучились голубизной, как у покойного деда. Этими глазами сынишка подмечал многое, что ускользало от других, а затем ловко переносил свои наблюдения в альбом для рисования. Позже эти детские картонки заменил грунтованный холст.

Жизнь Валерия Степановича обретала статус размеренной и надёжной. Мрачные события прошлых лет постепенно забывались. Мирные хлопоты и семейная жизнь уже стали казаться душевным оплотом, который ничто не может разрушить.

Увы. Похоже, что сын унаследовал от Валерия Степановича его несчастья. В двадцать лет он пережил то же горе, которое настигло его отца в двенадцатилетнем возрасте. Его мать погибла.

В темноте.

Сквозь горе утраты Валерий Степанович вновь ощутил ту больную тревогу, впервые кольнувшую его сердце много лет назад. Он понимал, что глупо винить темноту в смерти жены, потому что любая женщина рискует, возвращаясь домой по темноте, поздним вечером. Его жена погибла от рук человека, который сейчас гнил в одной из колоний строгого режима, но всё же, всё же…

Всё же Валерий Степанович не мог вспомнить, что бы хоть один человек, которым он дорожил, встретил бы свою смерть при свете дня.

Исключением стал его сын. Темнота лишила юношу жизни не так, как всех остальных. Она сделала медленно, извращённо, забравшись однажды к нему в глаза. Врачи назвали причиной шок от смерти близкого человека и уверяли, что скоро это пройдёт. Валерий Степанович поверил им. Он уже догадывался, что они ошибались — но больше верить было не во что.

Несколько лет спустя сын полностью потерял зрение. А вместе со зрением — всё остальное. С малых лет он готовился стать художником. Но что такое художник без глаз? Бесполезный калека, способный лишь висеть камнем на шее отца.

Сын был гордым человеком. Не из тех, которые могут смириться с подобным положением. Он умер, шагнув с 18-ого этажа средь бела дня.

Но Валерий Степанович знал, что в момент смерти сына окружала темнота. Однажды сын спросил его: «Пап, неужели у меня в глазах теперь всегда будет темно?..»

Что ж… Валерий Степанович понимал сына. Они с ним всегда были похожи. Смерть казалась достаточно разумным выходом. И Валерий Степанович решил, что не побрезгует им.

Он был человеком организованным, рассудительным. Как и в любом деле, здесь он предусмотрел всё до мелочей. Без суеты прошёлся по ближайшему лесу, присмотрел самое безлюдное место. Там же нашёл подходящее дерево с большой и крепкой веткой, выросшей с боку ствола. С выбором верёвки тоже не торопился — прощупал все, какие были на строительном рынке.

День тоже выбрал не сразу. Подгадал середину рабочей недели, хмурый осенний четверг, когда лес уж точно будет свободен от нежеланных свидетелей. Но всё равно пошёл только вечером, через подбирающиеся сумерки.

Ему казалось справедливым встретить смерть в темноте, как это случилось со всеми, кого он любил.

Валерий Степанович без труда нашёл выбранное дерево, приставил высокий табурет, который захватил из дома, перекинул верёвку и уже приготовился увидеть сына, жену, маму с папой.

Но нет.

Темнота спасла Валерия Степановича даже против его собственной воли. Два пожилых грибника заплутали по тёмному лесу и совершенно случайно вышли туда, куда при свете дня шагу не ступили бы. Прямо к дереву Валерия Степановича.

Они спасли его ровно в тот момент, когда нехватка воздуха уже достаточно иссушила мозг Валерия Степановича, сделав из него никчёмного инвалида. Ишемический инсульт почти лишил его возможности двигаться, и, следовательно — второго шанса на лёгкий побег из жизни.

Вот тогда Валерий Степанович понял. Только после недосмерти он понял, что его симпатия к темноте, возможно, была взаимной. Однако темнота проявляла чувства по-своему: с бабьей ревностью, собственнически, не желая ни отдавать другим, ни от себя отпускать… Валерию Степановичу не хотелось признавать это, но, похоже, его старая подруга добилась своего.

Потому что вот он, обездвиженный и беспомощный, медленно гниёт в своей квартирке, где только мрак позволял забыть о том, каков теперь Валерий Степанович. Он отхлебнул перестоявшийся горький чай и сморщился, когда в рот попала утонувшая муха. Откуда-то издали слышались мирные звуки затихающего города: смех детей и крики их мам, гудки машин, вороньи хрипы. А двухкомнатная гробница Валерия Степановича продолжала покоиться в молчании. На мгновение ему даже показалось, что наконец-то он остался один. Это было приятное, но обманчивое чувство: небо за окном уже густело, тени становились длиннее, и темнота неспешно подбиралась всё ближе.
♦ одобрила Инна
13 февраля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Визит первый

Ирма Грауба направлялась на кухню, когда в дверь позвонили. Она достала из вазы горстку шоколадных конфет и вышла в прихожую. Массивные, в человеческий рост, напольные часы, оставшиеся от прежних жильцов, показывали 17.00. Пока она расставляла книги и возилась с пирогом, стемнело.

Пять лет назад Ирма Грауба — тогда ещё Савельева — переселилась в Латвию из Петербурга. Первое впечатление о стране — костюмированный парад по случаю Дня всех святых, праздника, популярного у латышей. С тех пор она всегда готовилась к тридцать первому октября, закупала конфеты и украшала квартиру фигурками летучих мышей и скелетов.

Вот и в этом году хлопоты, связанные с очередным переездом, не дали ей забыть о Хеллоуине.

Рука женщины потянулась к замку, но замерла на полпути. Сквозь матовое стекло проделанного в дверях оконца она увидела высокую фигуру в кепке. Определённо, не ряженый ребёнок.

На вопрос «кто там?» ответил низкий голос:

— Муниципальная полиция.

Ирма повозилась с замком, открыла. На крыльце стоял мужчина средних лет в форме. За его спиной был припаркован мотоцикл, оснащённый сиреной и мигалками. Ирме захотелось узнать, почему полицейский не использует при езде мотоциклетный шлем.

— Сладости или гадости, — сказал визитёр.

— Сладости, — ответила она и вручила офицеру конфеты.

В доме на противоположной стороне улицы зажёгся свет, а вместе с ним гирлянды в виде маленьких клыкастых черепов.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
10 февраля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Олег Новгородов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как является авторской (и в этом случае будет утеряна художественная целостность текста). В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Часы пробили шесть, и чуда, конечно же, не случилось.

Встреча состоялась в конце мая — через двадцать лет, день в день, ну или почти. Так же, как тогда, солнце клубком желтой шерсти ластилось к редким облакам, в распахнутые форточки веяло свежестью поздней весны, а из рекреации несло хлоркой и туалетами. И пятиэтажка напротив осталась прежней — подъезды настежь, заходи, располагайся. Но на этом сходства заканчивались. Потому что, конечно же, участники встречи изменились, и мало кто в лучшую сторону.

На несколько щемящих мгновений каждый вернулся ТУДА, но тут же упругое, не терпящее перемены мест слагаемых, время переписало уравнения как положено. Двадцать лет назад прозвенел последний звонок, и они смеющейся толпой вышли из актового зала, чтобы, транзитом через выпускные экзамены, начать взрослую жизнь у кого как получится.

Парты сдвинули торцами. Леся Зайцева и Неля Кербер разложили нарезку, расставили банки с корнишонами и оливками, Боря Коновал откупорил вино, а Вера Агапова каллиграфическим почерком написала на доске: «1981-1991. Добро пожаловать!». Полюбовалась, положила мелок и вытерла ладони о кепку Макса Царева, опрометчиво брошенную им на учительский стол. Царевич лениво ухмыльнулся.

Пластиковые стаканчики жалобно потрескивали в руках. Десятый «Б» собрался не в полном составе. Те самые, заядлые прогульщики отсутствовали на сей раз по уважительной причине, и за них выпили молча и не чокаясь. Взрослая жизнь кого-то уже отчислила по неуспеваемости, а кому-то пока выдала авансом: мешки под глазами, намеченные морщины и проседь в волосах. И никто ни в чем не преуспел; только Гарик Езарян, барыга и фарцовщик, пролез помощником к депутату госдумы, но он не явился, и за это выпили отдельно. Да еще Борька, он единственный приехал на авто, средненькой, но иномарке. Другие добирались на метро и маршруткой, а Паштет Селеднёв работал на районе, в ДЭЗе, и прибыл пешком, вразвалку.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Гэхан Уилсон

У меня было ощущение, что мы омерзительно противоречим тихой безмятежности, окружавшей нас. На чистой синеве неба не было ни единой тучки или птицы, ничто не нарушало тишины широко раскинувшегося пляжа, где мы были одни. Море, сиявшее в лучах восходящего солнца, манило своей чистотой. Хотелось броситься в его волны и умыться, но я боялся его испачкать.

Мы — грязь и больше ничего, подумал я. Мы — стайка уродливых липких жучков, ползущих по чистой и гладкой поверхности мрамора. На месте Бога я бы глянул вниз, увидел, как мы тащим на себе дурацкие корзинки для пикников да яркие нелепые одеяла, наступил бы на нас ногой и раздавил всех в лепешку.

В таком месте надо быть влюбленными или монахами, но мы были всего лишь кучкой скучающих и скучных пьяниц. Когда находишься рядом с Карлом, невозможно не напиться. Добрый, прижимистый старина Карл — великий провокатор. Он использует выпивку, как садист использует кнут. Он пристает к тебе с предложением выпить до тех пор, пока ты не начинаешь рыдать, сходить с ума или же, напившись, падаешь замертво; этот процесс доставляет Карлу величайшее наслаждение.

Мы пили всю ночь, а когда наступило утро, кому-то из нас — кажется, Мэнди — пришла в голову блестящая идея устроить пикник. Естественно, все нашли эту мысль превосходной, все были в прекрасном настроении, быстро упаковали корзинки, не забыв о выпивке, набились в машину и вскоре уже были на пляже — кричали, размахивали руками и искали место, где можно устроить нашу идиотскую пирушку.

Отыскав широкий плоский камень, мы решили, что это будет стол, и выгрузили на него наши запасы — наспех подобранную коллекцию пакетов с едой и бутылок со спиртным.

Наряду с прочими продуктами кто-то сунул в корзину банку колбасного фарша. При виде этой банки на меня внезапно нахлынула волна странной тоски. Я вспомнил войну и себя, молоденького солдатика, марширующего по Италии. Вспомнил, как давно это было, и как мало я сделал из того, о чем мечтал в те годы.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
9 февраля 2016 г.
Глаша была блаженной. У таких людей возраст трудно определить. Нельзя сказать наверняка, сколько им лет — тридцать-сорок, а может уже и все шестьдесят. Время почти не отражается на их лицах, протекая сквозь них. Но мне, в мои восемь лет, она казалась глубокой старухой.

Закутанная в тряпье, Глаша постучалась к нам в дом в том, далеком уже, январе семьдесят третьего года. Я был дома один и не слишком понял, о чем она невнятно бормотала, разобрал лишь то, что пришла к моей бабушке. Гостья уселась на табуретку у двери и с любопытством рассматривала меня. Я тем временем, как радушный хозяин, поставил чайник на плитку, вытащил из буфета варенье, из холодильника — масло, криво-косо нарезал хлеб. Пригласил за стол. Она прошла, не раздеваясь, лишь сняв шапчонку и уличную обувь — старые, растоптанные бесформенные чуни. С ужасом заметил, что на грязных босых ногах не хватало пальцев, а те, что были, торчали розовыми култышками без ногтей.

Чайник засвистел, я поставил его на стол и налил чаю в большую кружку. Глаша взяла кусок хлеба, не торопясь, с наслаждением стала пить горячий чай, закусывая его хлебом. Когда кружка опустела, подозвала меня к себе и вынула из-за пазухи какую-то несвежую тряпицу. Развернув, достала из нее кусочек сахара с налипшим к нему сором — нитками, грязью, кусочками махорки, и протянула мне. Я вежливо отказался от такого угощения. Не обидевшись, так же аккуратно завернула его в тряпицу и убрала. Пересела к печке, что-то бубнила негромко про себя, приоткрыв печную дверцу, кутаясь в свои обноски. Мне стало скучно, и я ушел в другую комнату, стал листать какую-то книжку. Как она ушла, честно сказать, и не заметил. Видел я ее тогда в первый и в последний раз в жизни.

Вечером рассказал бабушке о странной гостье и получил крепкий сухой подзатыльник.

— За что? — возмутился я. — Принял гостью, сидел с ней за столом. А то, что ушла, так не моя же вина.

— За то, что не взял сахар, — ответила бабушка и, помолчав немного, рассказала мне историю Глаши.

Во время войны вся семья ее умерла от голода. Такое в наших краях бывало редко, в деревнях всегда были крепкие связи — последним с соседом поделятся. Но они жили на дальнем хуторе, куда зимой было трудно добраться. Когда весной приехали родичи, то нашли только пять могилок и Глашу. Она всех и похоронила. Как смогла хрупкая женщина выдолбить могилы в мерзлой земле, осталось загадкой. Вот тогда умом и тронулась. Ушла и всю оставшуюся жизнь не останавливалась нигде больше чем на одну ночь. Люди заметили — она не видит разницы между знакомыми и незнакомыми, родными и чужими.

Но вот что интересно, поговаривали, Глаша заходит только в те дома, где живут хорошие люди. Не постучится в богатый дом, где живет начальство, а все больше по скромным избам, но куда заходила — там обязательно после ее визита людям не то, чтобы счастье приваливало, но вот болезни и плохие вести с тех пор эту семью обходили стороной. Уж как зазывали в разные места, однако куда пойти и к кому зайти решала сама. Ходила в жутких обносках, пытались люди ее одеть, но она всегда отказывалась и если брала, то самые негодящие вещи.

Однажды встретил ее зимой на дороге начальник райпотребсоюза. Вспомнив наставления жены и тещи, привез к себе, несмотря на протесты. Глаша ни есть, ни пить в том доме не стала. Чуть ли не силой отобрали у нее хозяева старые вещи, надели приличное пальто, шапку и валенки. Она ушла тут же, не задерживаясь. Выйдя со двора, все сняла и, как была, босой пошла по снегу. Тогда и поморозила ноги.

Кусочки сахара, завернутые в платочек, носила с собой всегда. Вот только угощала ими крайне редко, брали сахар у нее всегда с благодарностью, вроде как благословение было. Делиться тем кусочком было нельзя, кому дали — тот и должен съесть.

Через два года бабушка со мной отправилась в дальнее село к родственникам. Сначала долго ехали на автобусе, а потом шли по дороге, пока нас не подхватила попутка. Приехали уже затемно. Попив чаю, стали укладываться спать. Бабушку устроили на кровати, а меня с каким-то мальчишкой уложили прямо на столе. Столы в деревнях были большие. На полу никто не спал, да и холодно было внизу.

Засыпая, слушал разговор бабушки со старушкой, двоюродной сестрой моего деда. Разговор зашел о Глаше, умерла она год назад. Замерзла прямо на обочине у дороги, по которой шла, присела отдохнуть, да так и не встала. Нашли на следующее утро. Лицо было спокойное, даже словно улыбалась.

Родственница сокрушалась, что юродивых больше нет и не будет. До Глаши был старик — Проня, его все боялись, ругался страшно, проклясть мог. Еще раньше — Лизавета-убогая, добрая душа. До нее — одноглазая Акулина. Сколько помнит — всегда были юродивые, а вот сейчас перевелись. Не к добру это. Так и заснул под старушечьи причитания.

Когда много лет спустя, летом 97 года я приехал домой, бабушка уже умирала. Последние дни мы постоянно дежурили в больнице. Рак легких. Как все женщины у нас, пережившие войну, она много курила — все больше «Беломор». Сигареты с фильтром воспринимала как баловство. Бабушка похудела страшно, хотя и раньше была сухощавой, но во что превратилась — пугало, кожа да кости. По-прежнему не могла без курева. Зажигала папиросу, делала затяжку и начинала задыхаться. Несмотря на протесты врачей, я курил у нее в палате папиросы, чтобы она могла вдохнуть хотя бы немного табачного дыма.

Сознание у бабушки туманилось, силы уходили, постепенно восприятие мира сужалось. Она перестала узнавать знакомых, потом родственников, остались только ее дети — моя мама и дядя. Даже нас, своих внуков, уже почти не узнавала. Зато стала жаловаться, что в палате много людей, они толпятся и не уходят, не дают спать. Кого-то она признавала, с кем-то говорила. Сердилась, что не приходит муж. Нет, она помнила, что он погиб сорок с лишним лет назад, но если к ней приходят давно умершие люди, то почему не приходит он?

В тот вечер 12 августа я был у нее в палате. Скоро должна была приехать мама, сменить меня. Вдруг бабушка попыталась привстать и почти внятно сказала: «Здравствуй, Глаша, как хорошо, что ты пришла, — в тот момент я даже не понял, с кем она здоровалась. — Проходи, присаживайся, прости, чая у меня нет». Потек разговор, бабушка вслушивалась в тишину, что-то отвечала еле слышно. Потом заснула впервые за несколько дней, не задремала беспокойно, а именно заснула. Дыхание было тяжелым, но спокойным. Ночью позвонила мама: «Бабушка ушла, так и не проснувшись». Тут же помчался в больницу. Там была обычная суета, как бывает в таких случаях. Собравшись уже уходить из палаты, обратил внимание — на прикроватной тумбочке лежала серая тряпица. Развернул ее. И увидел пожелтевший от времени кусочек сахара…
♦ одобрила Инна
Автор: Влад Райбер

Когда мисс Гранде анонсировала выход нового лид-сингла — это сразу стало главной новостью шоу-бизнеса. Об этом говорили на всех музыкальных каналах и на радио. Новый образ певицы обсуждали блогеры, а короткое превью клипа набрало двадцать шесть миллионов просмотров в интернете за неделю.

Ажиотаж подтверждал то, что, несмотря на временное отсутствие, актриса и певица не растеряла свою популярность. Гранде никогда не пропадала из виду, но больших сольных проектов давно не было. Даже концерты за последний год стали реже.

Поклонники заждались, и никто им толком ничего не объяснял. В своём последнем интервью девушка признавалась, что работа идёт тяжело. По её словам, она беспокоилась из-за того, что у неё слегка сел и поменялся голос, и над танцами приходилось много работать, поскольку «иногда тело становится непослушным».

Эти причины всем казались надуманными, поэтому журналисты не давали звезде покоя.
Гранде всегда отвечала одно и тоже, но однажды чуть не проговорилась о чём-то, сказав, что всему виной сильное эмоциональное потрясение, которое ей некогда пришлось пережить. Что она имела в виду, так никто и не узнал.

Ещё был один странный случай за пару недель до анонса нового сингла. Этой истории, правда, общественность не придала никакого значения. Произошло это вечером на Бивер-стрит.

Когда перед мисс Гранде открыли дверь машины, и она уже собиралась сесть, посреди улицы возник взволнованный мужчина лет пятидесяти. Охранник сразу его заприметил и одним мановением руки посоветовал не приближаться. Однако мужчина смотрел сквозь крепкого парня. Лицо его дрожало, и, собравшись с духом, он произнёс: «Как ты можешь со мной так поступать? Ты же мне обещала!»

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Екатерина Коныгина

К нам в гости приехал тесть. Геолог с сорокалетним стажем, прошедший огонь, воду и медные трубы по всем маршрутам и помногу раз, он был не из тех, кого легко удивить профессиональными байками. Но я таки сумел.

Собственно, это была не байка. А простая и свежая врачебная быль, если и странная, то совсем немного.

Пациент шёл на поправку и уже было понятно, что восстановится он хорошо — ни обморожения, ни многочисленные переломы необратимых последствий не оставят. Заживало всё прекрасно. Только вот бредить больной не переставал.

Вообще, казалось, он просто не хочет просыпаться. Не желает очнуться. Изо всех сил цепляется за свой бред, пытаясь остаться в своей вымышленной Вселенной на подольше.

Его бред был бессвязным — как и полагается типичному бреду. Но одна фраза там повторялась регулярно — «чёрный вертолёт».

Услышав это, тесть резко помрачнел. А потом рассказал мне то, о чём никогда не рассказывал. И даже не упоминал. Хотя знакомы мы были уже четверть века — и сдружились почти сразу.

У геологов есть легенда, что если партия попала в беду, а связи с «большой землёй» нет — всегда можно вызвать так называемый «чёрный вертолёт». Даже по вдребезги разбитой рации. Даже если вообще никакой рации нет. Можно, можно, всегда можно. Надо просто знать, как. А все бывалые геологи знают. И вызванный вертолёт обязательно прилетит.

Прилетит обязательно. И странные люди в полярных масках, скрывающих лица, помогут загрузиться в просторное брюхо винтокрылой машины всем, кому нужна помощь.

С ними, с этими людьми, лучше не ссориться, — сообщил тесть. Нужно делать, что они велят — да и желания с ними спорить обычно не возникает. Они молчаливы, но их безмолвные распоряжения хорошо понятны. И ещё: сколько их всего, неизвестно. Немного, но сосчитать никому не удавалось, все сбивались и путались. Впрочем, когда чёрный вертолёт прилетает, ясный разум, обыкновенно, мало у кого присутствует, да и дела поважнее есть.

Так вот. Забирают эти странные вертолётчики всех. Всех, кто не против с ними лететь — а это, как правило, вся партия, потому что без крайней необходимости чёрный вертолёт не вызывают. А доставляют на «большую землю», к цивилизации — только одного. Того, кто вертолёт вызвал. Что происходит с остальными — никто не знает. Они пропадают навсегда.

Я подтвердил тестю, что пациента, действительно, нашли одного на окраине таёжного посёлка. И что уходил он в тайгу в составе группы, это уже выяснили. И поинтересовался, бывало ли так, что кто-то отказывался лететь на чёрном вертолёте — но при этом оставался в живых?

Тесть угрюмо помолчал, а потом выдал:

— Бывало. Со мной вот, давно. Шестеро нас уходило. Начпарт, гнилушка, выслужиться хотел и затянул сезон до упора. Ливни, холода, я с переломом, двое с пневмонией, остальные не сильно лучше. Связи нет, продукты на исходе, а искать нас начали бы только через три недели, начпарт такие сроки указал... И, гнида, вызвал чёрный вертолёт. А я хоть и поломанный лежал, зол был на него чрезвычайно. Пристрелил бы, да ружьё отобрали. Отказался лететь из принципа — очень уж хотел с этой гнидой рассчитаться. Знал, если полечу — точно не получится, а так шансы оставались.

— Ну и что? — спросил я, когда тесть сделал паузу, погрузившись в воспоминания.

— Да ничего. Спасли меня эвенки. Вышли на лагерь, когда я уже заканчивался. Начпарта я таки посадил, его и так уже мурыжили, да свидетелей не было. Про чёрный вертолёт не рассказывал, конечно, просто сообщил, что он бросил беспомощных подчинённых. Дали ему, правда, всего восемь лет... А чёрный вертолёт я с тех пор часто слышал. И несколько раз видел в небе. То ли способность у меня такая проявилась, то ли он лично меня высматривал, не знаю.

— Может, это обычные вертолёты были? — осторожно усомнился я.

Тесть только усмехнулся в ответ:

— Поверь, ЭТОТ вертолёт с другим не спутаешь. Ни на земле, ни в небе. И, знаешь, чем дольше живу, тем мне почему-то интересней, что у него там внутри, и что случается с теми, кого он забирает. Настолько любопытно, что уже и жалел порой о своём тогдашнем решении... Думал, чёрт с ним, с начпартом этим... Правда, тогда и Алёнки твоей бы не было, да и внуков бы не увидел... Только это и держит. А так даже одно время специально во всякие рискованные экспедиции напрашивался. Сам бы вызывать не стал, конечно, но и противиться не противился бы... Ты только Алёнке с матерью не говори, рассердятся. Да и в прошлом всё уже, несмотря на интерес. Хорошо знаю, что здесь я нужнее. Такие дела.
♦ одобрила Инна
11 января 2016 г.
Как-то промозглым ноябрьским вечером забросила меня работа в областной городок N. Добираться пришлось на поезде. Сел вечером, в N поезд приходил утром. На командировочные взял купе. В вагоне кроме меня и сонной проводницы ехало еще человека три-четыре. Все тихо сидели по своим местам. Было прохладно, видимо, решили сильно не топить, раз уж пассажиров практически нет, так что, скинув куртку, шерстяной свитер с высоким горлом я решил оставить. Состав дернулся и, набирая скорость, оставил позади освещенный шумный остров города. Поезд со всех сторон обступила безмолвная ночь.

Изредка в монотонный стук колес по стыкам да шум движения прокрадывались шуршание открывающейся двери и хлопок замка двери тамбура. Тусклая лампочка в купе лишь очерчивала полки и столик, на большее сил у нее явно не хватало. Читать было невозможно. В черноту окна с изредка мелькавшими огоньками далеких, редких в этой стороне домиков, смотреть было скучно. Спать тоже вроде бы не хотелось. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза и прислушался к стуку, постепенно сливающемуся и трансформирующемуся в некую мелодию. Мелодию железной дороги. И, по всей видимости, задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Лишь когда вновь вернулись тьма ночи и монотонный стук колес, я увидел Его. Он сидел напротив, потонув во мраке тени от верхней полки. Руки его покоились раскрытыми ладонями на коленях. Лица было не рассмотреть, но внимательный взгляд ощущался буквально физически. Где-то с полминуты мы сидели молча, глядя друг другу в глаза.

— Извините, вы, кажется, дремали, не хотел вас будить, — прервал молчание ночной пассажир.

— Ничего страшного, — я взглянул на часы, пытаясь определить, сколько спал, но не мог определиться, когда заснул. После некоторых усилий и расчетов получилось что-то около часа, — вы давно здесь?

— Нет, четверть часа, не больше.

— Олег.

— Виктор Петрович. Можно просто Виктор.

Я собрался было пожать руку попутчику, но тот продолжал сидеть, сложа руки на коленях, лишь слегка кивнул головой. Чтобы как-то скрыть неловкость, я спросил:

— В N едете?

— Нет, в Мясницкий бор. Это гораздо ближе.

— Не слышал.

— Маленькая деревенька. Несколько домов.

— Вы там живете?

Мне показалось, что улыбка промелькнула по лицу Виктора.

— Нет, скорее, в командировке.

— И что же можно делать в маленькой деревеньке в командировке?

— Общаться с людьми.

Вот, снова улыбнулся, прежде чем ответить. Обычно так улыбаются, когда одаривают не всей правдой.

— Вы этнограф?

— Что-то вроде.

Клещами тянуть ответы из попутчика я не собирался, видимо, ему не хотелось общения, и я не стал расспрашивать его далее.

Несколько минут прошло в молчании. Я смотрел в окно и размышлял: ложиться ли спать или продолжать сидеть дальше.

— Я собираю и исследую загадочные и паранормальные явления.

Надо же, Виктор Петрович решил посвятить меня в свои дела.

— Интересное занятие. Это хобби или профессия?

— Modus vivendi.

— Образ жизни.

— Знаете латынь?

— Да так, несколько крылатых выражений. В школе выучил, чтобы на девчонок впечатление производить.

— И как, удачно?

— Вы первый, кто оценил.

На этот раз улыбка вышла доброжелательной. Странно, тень не позволяла разглядеть черты лица попутчика, лишь отдельно появлялись то внимательный взгляд, то улыбка.

— Так что загадочного произошло в… Мясном, кажется… бору?

— Мясницком.

— Прошу прощения, Мясницком бору. Вероятно, кого-то порубили?

— Да, во время войны. Не одна тысяча солдат сгинула в болотах в районе бора. Бои были столь ожесточенные, что убитых было некогда, да и не кому убирать, так и лежали по окрестностям. Позже, когда бои сместились на запад, местные жители, вернувшиеся в село, похоронили павших. Но с тех пор то в лесу слышатся голоса мужские, и махоркой пахнет, то в избу солдатик постучит, попросит воды напиться или хлеба краюху. А то и вообще кто-нибудь целую сцену боя в каком-нибудь овраге увидит. Мало кто в таком месте жить хочет, вот народ и поразбежался, лишь несколько старух да стариков доживают.

Мороз по коже прям пробежал. Нет, меня историями не запугаешь, но в полумраке купе, где от кромешной тьмы ночи отделяет стекло, и спасает лишь одна тусклая лампочка, образы неупокоенных солдат слишком четко и реально промелькнули в моем сознании.

— А вы не боитесь призраков?

И вновь из тени всплыла улыбка.

— Как в анекдоте — «а чего нас бояться?». Нет, это не страшно. Подчас живые страшнее и опасней бывают.

— Согласен.

Минуту мы сидели молча. Попутчик продолжал меня рассматривать, а я, глядя в окно, переваривал услышанное.

— А вы во многих аномальных зонах были?

— Всю Свердловскую область объездил. Она богата на аномальные места. Вот, например, в районе птицефабрики, на окраине Екатеринбурга, есть недостроенная четырёхэтажная больница, имеющая славу нехорошего, проклятого места. Там, на головы любопытствующих, ни с того, ни с сего, падают кирпичи, проваливается под ногами пол, а бетонные лестницы грозят обрушиться в любой момент. Кругом всё сыпется, стены разрушаются, в полу зияют дыры... Здание овеяно современными легендами. Стройке не более 15 лет. Её забросили в связи с загадочной смертью директора. Но ещё в процессе строительства там постоянно гибли люди... По слухам, возведение больницы начали на месте старого кладбища. И за прошедшие годы внутри мрачного помещения распрощались с жизнью несколько детей и подростков. Помимо всего прочего в ней видели материализовавшихся привидений, непонятные голубоватые вспышки света в оконных проёмах, а также новые кирпичные кладки и свежие подмазки цементом, хотя возобновлять строительство никто даже не думает. Чертовщина, одним словом.

— И что, там действительно что-то есть?

— Да, место мрачное. Сначала накатывает тоска, а после часа нахождения в здании депрессия накрывает. Постоянно кажется, что кто-то наблюдает за тобой, какие-то шорохи, вздохи. И это днем. Ночью никто не рискует туда соваться.

— А еще где были?

— На телевышке был. Все в том же Екатеринбурге. Здание недостроенной телевышки. Оно возвышается над городом около цирка. Нехорошее место. Пока вход в нее не заварили, служила местом сборищ сатанистов. Всякие экстремалы, любители посмотреть на город с высоты птичьего полета, часто срывались с высоты и разбивались насмерть. Ощущения там схожи с таковыми в недостроенной больнице.

— А вот всякие нехорошие дома, я слышал, попы освящают, и приведения или что там нехорошее есть, исчезает.

— Бывало и такое. Только нехорошее место — это не грязная комната, где полы помыл, пыль вытер, и ничего нет, все чисто. Здесь святой водой да молитвами мало что сделаешь. Вот вы сами верующий? Смотрю, креста не носите.

— Сложно сказать. В Бога верю, правда в церковь не хожу. А крест — это атрибутика, наличие его или отсутствие не увеличивает и не умаляет веру человека.

В подкрепление слов я похлопал себя по груди… Минуточку, а как он узнал?

— А с чего вы взяли, что я крестик не ношу?

— По тому, как вы спросили про освящение. Легкое пренебрежение в слове «поп» навело меня на это, в противном случае использовали бы слово «священник» или «батюшка».

— А вы сами верите в Бога?

Теперь я попытался теперь подловить его на ответе.

— Как сказал Юнг: «Мне не надо верить — я знаю, что он есть».

— А в чем разница?

— Вера, так или иначе, подразумевает наличие в дальнейшем доказательств, а знание — это аксиома.

— А какое самое жуткое место вы посещали? — попытался я перевести наш разговор с зыбкой почвы теософского диспута.

Попутчик молчал, мой вопрос явно пробудил в нем какие-то неприятные воспоминания. Ладони нервно прошлись по коленям вверх-вниз. На мгновение тело соседа подалось вперед, и лицо скользнуло навстречу из тени. Мне показалось, что страх промелькнул в его глазах. Но лицо тут же скрылось в тени. Улыбки не было, лишь один внимательный взгляд немигающих глаз.

— Это поселок Растесс. Нежилой ныне поселок золотодобытчиков, находящийся примерно в 25-30 километрах к западу от Кытлыма, это все в той же Свердловской области. Раньше через него проходил известный Бабиновский тракт. Там то и дело видят в небе таинственные свечения. О нечистой силе и злых духах и вовсе ходит множество историй. Туристы и охотники обходят эти места стороной. В наши дни в посёлке нет ни души. Все его жители словно куда-то исчезли, оставив в домах все вещи. А на кладбище зияют разрытые могилы. Можно было бы на фольклор списать, но я это видел собственными глазами. Бабиновский тракт давно утратил своё былое значение, и дорога на Растесс совсем теряется в лесных просторах. Добирался туда с проводником из местных, и то пару раз чуть не заблудились. Вышли рано утром, дошли к вечеру. Дело летом было, так что было еще светло. Место жуткое. Обошли поселок. Всю дорогу чувство было, что люди все здесь, только каждый прячется от нас, притаился поблизости и наблюдает. И главное — птиц нет… Тишина мертвая стоит. Уже темнеть начало, а мы-то сначала планировали заночевать возле поселка. Но как сумерки опускаться стали, страх погнал нас прочь. Ну мы и днем-то плутали, а ночью… В общем, заблудились и обратно к поселку вышли. Тогда небо было чистое, и луна, почти полная, хорошо светила. Вроде все вокруг тихо, стоим на окраине поселка: и уйти неизвестно куда страшно, и в поселок идти жутко, и на месте стоять невозможно. Смотрим, в поселке все вроде по-старому, а с другой стороны — что-то не так. Вроде, как обычный жилой поселок. А мы возле кладбища поселкового вышли, я глянул и чувствую, волосы на голове зашевелились, — могилы целые стоят. Кресты ровные, не как днем перекошенные, а кое-где и цветы на холмиках лежат. Я проводника ткнул локтем, показываю на кладбище, а он увидел и давай креститься, и молитву шептать быстро-быстро начал. Я боковым зрением какое-то движение заметил, повернулся к поселку и… ужас сковал меня, ноги сразу стали ватные, хочу бежать, а не могу. Молча, неторопливо к нам приближались люди — женщины, мужчины, старики, дети. И все это в гробовой тишине. Десятки глаз, не мигая, смотрели на нас! И никто ни слова не говорил. Провожатый дернул меня за рукав и бросился бежать по заросшему тракту. Его рывок вывел меня из оцепенения, и я бросился вслед за ним. Бежали мы долго, вскоре я потерял его из виду. Задыхаясь, весь исцарапанный, мокрый я вылетел на какую-то дорогу. Лишь там я в бессилии упал на землю и лежал, наверное, полчаса, хватая ртом воздух… А провожатого я так больше и не видел.

Попутчик замолчал. На последних словах истории голос его дрожал, видимо, он вновь переживал весь тот ужас. Я тоже был под впечатлением рассказа. Хотелось что-то сказать, чтобы разрядить обстановку и переменить тему, но в голову ничего не приходило. Я прижался спиной к стенке вагона и стал смотреть в окно. Где-то там, в черноте ночи, пролетал жуткий поселок с его безмолвными ночными жителями. Музыка колес действовала успокаивающе. Тьма. Вылетающие из нее на мгновение столбы. Пролетающие вдали редкие огоньки. И стук, мерный успокаивающий стук. Стук… стук… тук… ук…

Видимо я опять задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Я вспомнил о попутчике, так бесцеремонно брошенном мной наедине с его жуткой историей, и посмотрел на сиденье напротив. Оно было пусто. В купе, кроме меня, никого не было. Я потянулся, поднялся и вышел в коридор. Вагон спал. Послышался какой-то шорох в начале вагона, и из своего купе показалась заспанная проводница.

— Скажите, а давно была станция «Мясницкий бор»?

— А я почем знаю?

— Как, там же остановка должна была быть.

— Ага, лет пять назад.

— В смысле?

— Лет пять, как уже там не останавливаемся.

— Почему?

— Потому, как там никто лет пять уже никто не живет.

Налив себе в стакан кипятка из бака, проводница нырнула обратно в свое купе, давая знать, что разговор закончен.

— Погодите, а как же мой попутчик?

— Какой попутчик? — сонное, а теперь еще и сердитое лицо высунулось из купе.

— Ну, который подсел на станции, а недавно вышел.

Голова скрылась.

— Какой попутчик? Мы еще нигде не останавливались. Так что никто не заходил и не выходил. Шел бы ты спать.

Дверь с жужжанием закрылась.

А я стоял в узком коридорчике вагона в совершенной растерянности. И как-то совершенно не хотелось возвращаться в пустое и полутемное купе. Дрожь прошла по всему телу от жуткой мысли о природе моего собеседника.

Попутчика, сошедшего в Мясницком бору.
♦ одобрила Инна
10 января 2016 г.
Первоисточник: scpfoundation.ru

Первый раз я не очень-то помню, мне про него родители рассказали. Сколько мне тогда было… пять лет? Да, наверное, пять или шесть. Папу одного из своих друзей увидел. Я тогда с воплями сбежал, кричал учителю, что на детской площадке чудовище. Меня отругали за то, что я грублю взрослым. А он на следующей неделе утонул. Свалился с лодки, когда рыбачил.

Нет, понял я, что к чему, лет так в одиннадцать. Бабушка моя тогда в больнице лежала.

Нет, не она. Её рак перешёл в ремиссию. Почти все другие пациенты. У большинства не было глаз. Это я, как правило, замечаю первым делом. А она умерла где-то в течение года.

Ты, блин, даже не представляешь. Все вокруг неё так толпились. Мать постоянно меня толкала, чтобы я с ней поговорил, за руку взял. А я только и видел, как с неё кожа по частям отпадает. Вот это больше всего вымораживало, понимаешь? Целую неделю каждый день меня возили в больницу, и каждый день я видел, как с неё всё что-то отпадает и отпадает. А все ходили, будто так и надо. Старались, чтобы ей комфортно было. За трупом ухаживали.

Нет, хрен там. Я уже достаточно большой был, понимал, что меня просто в психушку упекут. Они-то думали, что я плакал, потому что мы в больнице.

Ладно там, школу я как-то закончил. Ничем особенно не выделялся, поэтому пошёл в армию.

Ну да, теперь-то понятно, что сглупил. Как до передовой добрались, было ну просто… просто ад, понимаешь. Вот столовая, сидят в ней люди, высушенные. И говорят со мной, а я знаю, что они скоро помрут, и так мне это… Я пытался их останавливать, но ни разу не выходило. Нехорошо было.

Я-то тут не виноват. Проснулся как-то раз, а они все такие. Самое простое решение за всю мою жизнь — улетел первым же самолётом. Через неделю начались ковровые бомбардировки. Тут-то ГОК* меня и сцапала, само собой.

Что скажешь, выглядело очень «показательно». Армии до такого дела нет, но ГОК это как-то вычислили.

Не очень помню… Позывной у него был «Мандарин», что ли? Ладно, в общем, мы поболтали, всё утрясли. Они меня посадили в кабинет, группы составлять.

Ну, я не гарантировал, что всё удастся, но они всегда возвращались живыми. Чуть погодя до них дошло, что я браковал людей, а они всё равно помирали, пусть даже от сердечного приступа. Меня от этого дела отстранили.

Тут-то, ясно дело, до них дошло, что это может быть я их косвенно убиваю. Месяц меня под замком продержали, испытывали от и до, пока не убедились, что всё чисто. Потом сказали, что если ещё буду видеть у них мёртвых, то должен держать при себе. Мне это было серпом по голове, но я же говорю — что я мог поделать? Потом решили меня на полевую работу отправить — сам понимаешь, я же служил. И вот что скажу — я был лучшим. Снайперам помогал огонь корректировать. Естественно, они всегда попадали. Да я мог здания в одиночку зачищать чисто потому, что знал, что им необходимо умереть.

Хуже всего был этот взрыв в толпе. Сразу было ясно, что что-то будет. Повсюду покойники, а потом они взяли и выстроились ровным кругом. И в последние полсекунды, перед тем, как рвануло, я понял, что сейчас будет. Они все умрут, а остальные разбегутся. Смотрю я в центр этого круга, и — вот с места мне не сойти — эта сволочь смотрит прямо на меня. Конечно, я-то видел пустой череп мордой ко мне, а потом — шар пламени и шрапнель. В девяносто седьмом было, может, слышал.

Да, с действительной службы я уволился, сколько, лет шесть назад? Всё равно они меня иногда для важных дел вызывают.

А, нет, я не беспокоюсь. Они за мой придут и меня достанут.

Недели не пройдёт.

-------------------------------
* ГОК — глобальная оккультная коалиция.
♦ одобрила Инна