Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

11 сентября 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Рой сидел за девятой за день чашкой кофе, когда прозвучал звонок в дверь. С некоторым трудом встав со стула, слегка пошатываясь, Рой проковылял к входной двери и припал к глазку.

За дверью стоял молодой человек в футболке телефонной компании. В одной руке он держал вместительную сумку, видимо для инструментов, а в другой папку.
Рой не спешил открывать, продолжая изучать визитера через глазок.

— Наконец-то, — прошептал Рой.

Незнакомец за дверью посмотрел в папку, потом на дверь, позвонил опять. Рой подождал еще несколько мгновений, отпер один за другим оба замка и приоткрыл массивную дверь.

— Добрый день... Мистер Росс? — гость заговорил, как только дверь приоткрылась, но явно слегка опешил, увидев изможденное, землистого цвета лицо Роя в дверном проеме.

— Да, — ответил Рой. — Вы ведь должны были прийти завтра.

— Разве с вами не говорил диспетчер? — гость казался удивленным. — Предыдущий вызов отменился, меня переслали к вам... Если вам неудобно, я приду завтра. Все равно вы последний на сегодня...

— Нет, нет, наоборот. Отлично, что вы пришли пораньше. Я уже не могу дождаться, когда это все закончится.

— О, — улыбка гостя из вежливо-ошарашенной расплылась в профессиональную. — Наша фирма всегда ставит удовлетворение нужд клиентов во главе своих интересов.

— Я уже ваш клиент, не тратьте ваш рекламный пыл, — прервал его Рой, отходя в сторону и жестом приглашая войти.

— Конечно. Честно говоря, терпеть не могу эту часть работы. Я — Джек.

— Потрошитель?

Молодой человек, видимо, не сразу понял шутку. На секунду он застыл, уставив на Роя настороженный взгляд серо-голубых глаз.

— Или Воробей? — Рой улыбнулся, и гость сразу расслабился.

— Ну что вы, какой из меня пират? — Джек уже снова расплылся в улыбке. — Джек Моррисон.

Словно в доказательство, он указал на бейдж на футболке.

— Конечно, — ответил Рой. — Не пират. Итак, подключите меня к цивилизации.

* * *

Они прошли в кабинет: небольшую комнату на южной стороне первого этажа. Там, в ворохе бумаг на столе, стояли модем, подключенный к нему телефон и ноутбук.

— У меня написано, что проблемы появились сегодня. Так? — Джек говорил, одновременно осматривая подключения электроники.

— Да, прямо с утра. Очень странные перебои, примерно каждый час связь отключается минут на двадцать. Потом возвращается...

— И телефон, и интернет?

— Ага. Девушка из техподдержки пыталась мне помочь удаленно, ничего у нее не вышло. Впрочем, по-моему, все, что она умеет делать — это перегружать все приборы по очереди. Она сказала, что проблема может быть на подстанции...

— Гениально, — Джек хмыкнул. — Подстанция полетела, но во всем районе проблемы только у вас. Девчонка.

— Мне ее голос молодым не показался. Скорее голос дамы средних лет. Вы разве с ней не знакомы?

Джек мельком взглянул на Роя, но тут же отвернулся, встретившись с его спокойным, слегка насмешливым взглядом.

— У меня не записано, кто принял вызов, — он уже щелкал кнопками модема. — У нас в основном работают молодые... Можно вопрос? Вы тот самый Рой Росс, писатель?

— Да, он самый. Читали мои книги?

— Честно говоря, только две, «Изабеллу» и «Тьму». Мне вообще нравятся исторические романы.

— Ну, этим книгам уже почти двадцать лет. А из нового ничего не читали? — голос Роя звучал беспечно и дружелюбно, но кулаки за его спиной сжались до побеления костяшек.

— Честно говоря, я читал отзывы на ваш последний цикл, и это книги не для меня. Исповедь серийного убийцы... Жутковато как-то. Не в моем вкусе. Знаете, когда я получил задание, я сразу подумал, что это вы. Хотел прямо на пороге вам сказать, что я ваш фанат. Даже шутку заготовил, что на бланке приемки вы мне автограф и оставите... — Джек виновато улыбнулся. — Не важно, дурацкая шутка... А потом вы открыли дверь и... Я ведь видел ваше фото на книгах, вы на него совсем не похожи... Почему?

— Знаю, я выгляжу ужасно. Я болен, уже год. Проблема... с нервами, один из симптомов — жуткая бессонница. От нее все проблемы. Обычные медикаменты слабо помогают. Приходится глотать множество разных таблеток, чтобы хоть как-то держаться. Хотя, возможно, я нашел нужное лекарство.

— Простите меня. Это уж точно не мое дело, — Рой поднял руки, извиняясь.

— Ничего. Так что там с моей связью?

— Думаю, что-то с модемом. Но не уверен. Давайте сделаем так: я поставлю вам новый модем, ваш все равно устарел, и запущу полную диагностику линии и приборов. И подождем полчаса. Если неполадки не будет, значит, мы победили. Если будет, диагностика покажет, где именно.

— Благодарю вас. Пока мы будем ждать результатов, может быть, кофе?

— Я предпочел бы чай, мистер Росс. Кофе взвинчивает нервы, знаете ли. Да и на ночь не стоит...

* * *

— Можно вопрос?

Они сидели на кухне за огромным столом — «островом», со встроенными раковиной и плитой. Перед каждым стояла дымящаяся чашка с чаем. Сумка Джека стояла у его ног.

— Конечно.

— Как так вышло, что после исторических романов вы написали... это?

— Вам я с удовольствием расскажу. Это из-за моих снов.

— Снов?

— Год назад мне приснился первый сон. Я выслеживал женщину, потом убил ее. Топором. Таким небольшим и блестящим. Но во сне я был не собой, а кем-то другим. У меня были другие воспоминания, другое детство... даже другое имя, наверное, но его я так и не узнал. Я будто влез в чужую голову... или кто-то другой влез в мою. Как посмотреть. Я убивал женщину топором, и при этом был абсолютно спокоен, будто индейку разделывал... Проснулся в холодном поту. Не из-за убийства, а скорее из-за этого ледяного спокойствия, этой тьмы в моей душе...

— И тогда вы решили...

— Нет, не совсем. Тогда я хотел только поскорее забыть об этом сне и о его герое. Но он стал сниться мне... часто. Эти сны мучили меня. Я перестал спать и жить. И в какой-то момент я понял, что нужно сделать. Нужно было все написать. Вылить весь этот кошмар на бумагу.

— Писать об этом? Но зачем?

— В конце концов, все уже было у меня в голове, нужно было только обработать, превратить этот ворох сознания в связный текст. А это моя профессия. Сначала мой издатель пришел в ужас, но мне удалось убедить его напечатать роман. К счастью. Иначе все было бы зря.

— Что зря?

— Как бы то ни было, книга стала популярной. Еще чаю?

— Нет, спасибо. А дальше? В смысле, будете продолжать писать о нем?

— Нет, — Рой встал. — Я, пожалуй, налью себе еще. Нет, надеюсь, что нет. Осталась одна, последняя глава.

Он подошел к кухонному шкафчику, открыл его и положил руку на коробку с чаем, при этом наблюдая за размытым отражением гостя на дверце микроволновки. Он увидел, что Джек наклонился к своей сумке, раздался щелчок замка. Рой аккуратно закрыл верхний ящик и открыл нижний, выдвижной.

— Жаль. Жаль, что ее никто не прочтет, — в голосе Джека сожаления не было, не было вообще никаких эмоций.

— Да, жаль. Ведь это будет шедевр.

Рой повернулся к Джеку, который уже стоял возле стола. Лицо Джека ничего не выражало, глаза смотрели сквозь Роя, а в его руке был зажат небольшой топор с блестящим лезвием. Их взгляды встретились, Джек перевел взгляд на пистолет, который Рой держал в руке, и тут топор с гулким стуком упал на пол около его ноги. Джек уставился на него, будто не веря своим глазам.

— Сенирин, — голос Роя был абсолютно спокоен. — Одно из многих лекарств, которые я принимаю. Не в такой дозе конечно. Расслабляет мышцы. В моем положении стоило подстраховаться.

Рой поднял пистолет и выстрелил.

* * *

Джек отшатнулся и упал за стол.

— Стой! Не стреляй! — Рой не видел Джека за массивной столешницей и тумбой стола.

Голос был слабым, в нем появилось какое-то бульканье. Рой не ответил.

— Мистер Росс... Рой... Вы же разумный человек... Вы же в тюрьму…

— Последняя... Последняя еще жива... я ее спрятал... не стреляй!

Рой сделал еще шаг в сторону, из-за столешницы показалась нога Джека в коричневом ботинке. Штанина чуть задралась, и писатель чуть не расхохотался, увидев под ней нелепый желтый носок. Он прицелился и выстрелил в ногу, но промахнулся. Пуля раскрошила плитку пола в нескольких сантиметрах от мерзкого носка, а Джек вскрикнул. Нога исчезла.

Теперь оба кружили вокруг огромного стола по часовой стрелке: Рой осторожным шагом, а Джек ползком, оставляя за собой кровавый след.

— Если убьешь меня, ей конец! Обещаю, я сдамся и скажу, где она! Только не стреляй, Рой, ты ведь разумный человек. Она...

— Да плевать мне на нее! — Рой будто взорвался.

Со всей силы он пнул стол, который даже не пошатнулся.

— Но...

— Заткнись, гнида! Из-за тебя я не сплю уже год! Год! Двенадцать таблеток в день! Двенадцать таблеток, только чтобы существовать, чтобы заснуть на час, и проснуться с криком, потому что опять ты залезаешь в мою голову! Ты меня искалечил! Знаешь, что такое год без сна?!

— Это маленький персональный ад. Ад, невидимый ни для кого. В нем только я и мой личный дьявол с топором. И все это только потому что ты, сволочь, пролез мне в голову! Я понятия не имел, кто ты, но зато знал, за что мне этот кошмар. За то, что я твой любимый писатель! Да, это я тоже увидел в твоем мозгу! А теперь заткнись и сдохни!

— Сейчас же! — заорал Рой и выстрелил.

— Убирайся!!! Из моей!!! Головы!!!

Рой жал и жал на спусковой крючок, даже когда патроны закончились. Наконец, он остановился, выронил пистолет, со вздохом опустился на пол и закрыл глаза.

* * *

Он просидел несколько минут с закрытыми глазами возле трупа Джека. Затем он встряхнул головой и достал из кармана домашних брюк сотовый телефон. Он набрал 911, но не нажал «вызов», а подождал несколько секунд, размышляя о чем-то. Потом нашел в записной книжке номер своего адвоката, но тоже не позвонил. Вместо этого он вдруг улыбнулся, убрал телефон обратно в карман и прошептал:

— Потом. Все потом. Сейчас есть дело поважнее.

Он встал. Медленно, шатаясь, перешагнул через окровавленный труп, доковылял до лестницы, и начал осторожно, ступенька за ступенькой, подниматься. На середине лестницы он стянул с себя футболку, забрызганную кровью. На верхней ступени он чуть не упал, пытаясь на ходу стянуть штаны вместе с трусами.

Выйдя на верхнюю площадку абсолютно голым, он открыл левую дверь и вошел в спальню: затемненную, с огромной, застеленной голубым бельем кроватью.

Рой залез под одеяло, лег на спину, блаженно улыбнулся и закрыл глаза.
♦ одобрила Совесть
4 сентября 2015 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Подольский

У старика Тинджола не было друзей, потому что он недолюбливал живых. Живые шумели, ругались, называли его сумасшедшим, но всё равно привозили своих мертвецов. А уж с ними Тинджол всегда находил общий язык.

У старика Тинджола не было родственников, потому что все давно умерли. Ещё до того, как он познал истинную цель джатора. До того, как природа обратилась против людей. До того, как появился дракон.

У старика Тинджола не было никого, кроме птиц. Все они любили Тинджола, ведь тот долгие годы кормил их мертвецами, тогда как остальные сбрасывали тела в прозрачные воды Брахмапутры на радость речным духам. С древних времён жители окрестных деревень верили, что поселившиеся у погребальных мест птицы — призраки, которые караулят души умерших. Рассказывали, что они чуют смерть и заводят свои песни, когда та рядом. Рассказывали, что они могут ухватить душу, едва та покинет тело. Рассказывали, что они могут унести её прямо в ад.

Хижина Тинджола стояла на безымянном плато вдали от городов. Здесь чахлую растительность трепал холодный ветер, а голубое небо казалось ещё одним притоком Ганга. Здесь границы Тибета сторожили величественные горы, уходящие заснеженными вершинами прямо в облака. Тут костёр из можжевеловых веток разгонял запах тлена, а серый дым путался в тряпицах молельных флажков. На этой высоте некоторым было тяжело дышать, но именно здесь и жил последний рогьяпа.

Тинджол лежал в расщелине у дороги и слушал землю. Раньше он улавливал только обычное ворчание гор, треск колёс или шаги путников. Но теперь всё изменилось. Далеко-далеко, в подземельях большого города что-то проснулось. Пробудилось и двинулось в страну высокогорья. Тинджол слышал, как оно роет ход, как ползёт сквозь камни и песок, как удаляется от пещерной тьмы, что породила чудовище. Это был дракон.

А ещё Тинджол услышал Ринпуна. Вскоре его повозка показалась на холме. Лошадь нервничала, и Ринпун бил её хлыстом.

— Приветствую тебя, брат Тинджол!

— Здравствуй, брат Ринпун.

В повозке лежал труп девушки в белых одеждах. Руки и ноги были перевязаны бечёвкой.

— Какое горе, брат Тинджол! Сердце прекрасной Лхаце не выдержало пропажи второго ребёнка. Что-то страшное происходит у нас, брат Тинджол. Это уже пятый ребёнок за месяц. Горе, страшное горе для всех нас.

Ринпун был суховатым стариком, седые космы и борода которого всегда шевелились на ветру, будто щупальца осьминога. Крохотный разрез глаз его сливался с лицевыми морщинами и превращал старца в слепца. Ринпун стащил тело с повозки и положил на траву. По земле поплыли ширококрылые тени грифов.

— Это мог сделать дракон, брат Ринпун. Я же говорил.

Ринпун усмехнулся.

— Какой дракон? Брат Тинджол, ты совсем обезумел. Ты хоть понимаешь, в каком мире живёшь?

Тинджол знал, что по всей земле изменились растения. Виной тому были страшные войны, что гремели на каждом материке и отравляли царство природы. У растений проснулся разум и они стали защищаться. И поэтому Тинджолу нравилось жить здесь, где мир казался таким же, как и несколько веков назад. Где люди не умели читать и писать, где не знали, как управляться с механизмами, где всё ещё верили в важность ритуала небесного погребения. На высокогорье, где не выжить ни единому деревцу.

— Дракон идёт сюда, — сказал Тинджол. — Я слышу его, я чувствую. И он скоро будет здесь.

Ринпун покачал головой, поглаживая лошадь, которой не было покоя в этом месте.

— Брат Тинджол… Я смотрю на твои мускулистые руки и вижу в них великую силу. Я смотрю в твои глаза и вижу там великую мудрость. Но я смотрю на твою лысую голову, слышу твои слова и больше не вижу монаха. Я вижу сумасшедшего.

— Я говорю правду, — сказал Тинджол. — Дракон идёт сюда. И только я знаю, как его остановить.

Давным-давно, когда стали пропадать первые дети, кто-то обнаружил ходы. Первая пещера вела во вторую, вторая в третью, пещеры превращались в туннели, а туннели спускались всё ниже и ниже. Их стены покрывали невиданные растения, которые шевелились даже в отсутствии ветра. А во тьме этих подземелий передвигалась громадная фигура. Тогда тридцать три мужчины вошли в катакомбы, а вернулся лишь Тинджол. Он замолчал на долгие десять лет и уехал от людей в высокогорный монастырь Тибета. С тех пор под миром росла система туннелей, а жители больших городов слышали по ночам страшный вой. Но дети перестали пропадать, ведь чудовище из тьмы было накормлено. На какое-то время. А Тинджол… Он успел рассказать, что видел настоящего дракона, что дракон дотронулся до него. Дракон из самых тёмных недр земли оставил на Тинджоле отпечаток.

— Слишком много бед, брат Тинджол. А ещё эти дьявольские птицы... У нас были люди из города. Они приезжали на большой машине, похожей на бочонок с бобами. Очень странные люди. У них были какие-то склянки… Они рассказывали о страшной болезни, брали нашу кровь. Проверяли её. Говорили, что растения выбрасывают семена, и те плывут по воздуху. Плывут, а потом опускаются на людей, попадают в нос или уши и пускают корни внутри. Двух наших мужчин забрали в город, потому что в них нашли ростки.

— Прекрати, брат Ринпун. Мне это не интересно. Езжай обратно, а я буду делать свою работу. Иначе твоя лошадь сойдёт с ума.

Ринпун выгрузил свёртки с едой и погнал лошадь назад в деревню. Когда повозка достигла холма, в развалинах монастыря у дороги шевельнулась чёрная точка. Тинджол давно заметил воришку. Тот приходил ночью и брал немного еды, а иногда прятался за камнями и наблюдал за ритуалом. Мальчишка жил среди порушенных стен и разбитых фигурок Будды уже пять дней. Еды Тинджолу хватало, а другой платы за свои услуги он не брал, так что и воровать было нечего. Поэтому к появлению чужака он отнёсся спокойно.

Тинджол отволок тело Лхаце на огороженный камнями луг с пожелтевшей травой и усадил его у столбика с одним флажком. Присел рядом и стал читать мантры из Тибетской книги мёртвых. Раньше этим занимались ламы, но после того, как началась великая война, после того, как природа сошла с ума, джатор оказался в числе табу. Небесное погребение стало историей, как целые страны и культуры. Теперь Тинджол сам отпевал души и сам же разделывал трупы для подаяния птицам.

Оставшиеся приверженцами религии бон верили, что тело должно служить добру и после смерти. Приносить пользу. Загрязнять землю или священные воды гниющей плотью — не богоугодное дело. Эту проблему веками решал джатор.

Спустя час Тинджол услышал шаги за спиной. Чужак больше не таился. Он сел между стариком и мертвецом и, затаив дыхание, наблюдал за обрядом. Тинджол никак не реагировал, прочитывая мантру за мантрой, готовя душу покойной к перерождению, пронося её через сорок девять уровней Бардо. Оставляя смерть позади.

Во время отпевания, которое длилось целые сутки, Тинджол обменивался взглядами с чужаком. Тот был юн и напуган, из его боков выпирали кости, а его одеждами были грязные лохмотья. Он читал по губам и прилежно повторял все мантры. И он выдержал несколько часов молитвы подряд, пока Тинджол жестами не отправил его отдохнуть.

Так у старика Тинджола появился ученик, который откликался на имя Цитан.

Проснулся Тинджол вечером следующего дня. На столбике у тела Лхаце появился второй флажок, а само тело осталось нетронутым. Цитан, вооружившись бамбуковой палкой, не позволял птицам добраться до него раньше времени. Юный помощник с честью выдержал проверку. Две дюжины грифов сидели у пустых столбиков, обратив к обидчику уродливые лысые головы.

— Знаешь ли ты, юный Цитан, что призвание рогьяпа передаётся из поколения в поколение, от отца к сыну? А если бог не наделил рогьяпа сыновьями, то делом должен заняться муж дочери.

Они спрятали труп под корытом и уселись в тени хижины. Солнце почти скатилось к линии горизонта. Грифы оставили надежду поживиться и улетели.

— Да, учитель, — ответил Цитан, уплетая рисовую похлёбку.

Тинджол улыбнулся.

— Пока в Тибете есть хоть один человек, почитающий небесное погребение, должен быть и рогьяпа. Ты мне очень пригодишься.

— Да, учитель. Спасибо.

Юный Цитан рассказал о том, как скитался по пыльным дорогам, воровал еду, пытался выжить. Его родители зацвели, как и многие другие, поэтому люди из большого города сожгли их вместе с отравленными лесами. С тех пор Цитан остался один и держался подальше от городов. Бродил по нагорьям и деревням, сторонился людей. Искал спасения в храмах, но не оставался там надолго, ведь даже обитель бога не могла противостоять растениям.

— Ты что-нибудь знаешь о драконе, юный Цитан? — спросил Тинджол, раскуривая трубку.

— Нет, учитель. Я знаю лишь то, что мир уже не такой, как прежде.

— Всё так. Но дракон — самое страшное порождение нового мира. Хищные растения, о которых рассказывают люди из города, служат дракону. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Цитан поморщился.

— Когда я ночевал в развалинах храма, то видел их. Большие кусты. Очень большие. И они приближались. В первую ночь растения едва показывались из-за холма, но когда темнота пришла вновь, они уже росли у дороги. Нам нельзя тут оставаться, учитель.

— Ты неправ, юный Цитан, — сказал Тинджол. — Когда тебя ещё не было на свете, меня коснулся дракон. И теперь я чувствую его приближение. Растения не придут за нами, пока дракон не разрешит. А завтра мы его остановим.

— Учитель, а как выглядит дракон?

— Он соткан из тьмы, а глаза его горят светом тысячи костров. — Тинджол докурил, вытряхнул табак, спрятал трубку в карман жилетки и укрылся льняной накидкой. — И этот жар, это пламя до сих пор живёт во мне.

— Как же мы его остановим?

— Пора спать, Цитан. Завтра будет третий флажок, третий день перерождения души. Завтра мы проведём джатор.

— Хорошо, учитель.

И они отправились спать.

На следующий день растения подошли совсем близко, но Тинджол не переживал. Цитан старался не смотреть в сторону холмов, погрузившись в таинство джатора. Он справлялся очень хорошо для своих лет, и со временем из него мог вырасти прекрасный рогьяпа.

Когда мантры закончились, пришло время самой трудной части. Цитан привязал труп Лхаце к столбику, чтобы птицы не смогли утащить его целиком, и Тинджол принялся за работу. Он делал надрезы по всему телу и вынимал внутренности, а грифы дожидались подаяния в небе, страшными тенями кружа над скалистой землёй. У Цитана тоже был нож, и мальчик так уверенно вспарывал кожу, будто занимался этим с начала времён.

Они сидели и смотрели на птиц, которые поедали мёртвую плоть. Тинджол курил, Цитан не отрывал взгляда от перепачканных клювов. Лхаце становилась ветром, костной пылью, частичкой стаи грифов. Когда птицы обглодали скелет, Тинджол взял топорик и превратил кости в песок. Смешал прах с пшеничной мукой и высыпал птицам. Грифы вернулись и унесли остатки тела Лхаце вслед за её душой. На небо. Джатор был завершён.

— Ты достойно держался, юный Цитан. Но ты должен помочь мне ещё в одном деле.

— Конечно, учитель. Что угодно.

Они отправились к расщелине у горного склона, где хранились завёрнутые в мешковину запасы Тинджола.

— Что это, учитель?

— С помощью этого мы остановим дракона. Нужно всё перенести к молельным флажкам до наступления темноты.

Ноша была тяжёлой. Завёрнутые в мешковину предметы были большими и плохо пахли, но Цитан не жаловался. Растения стали ещё ближе. Насытившиеся грифы убрались прочь. Надвигалась тьма.

Когда всё было готово, Тинджол заговорил:

— Скажи мне, юный Цитан, какова истинная цель джатора?

Ученик задумался и произнёс:

— Очистить человеческую душу, проводить её со всеми почестями. И сделать так, чтобы тело усопшего было полезно и после смерти.

— Я тоже всегда так думал, — сказал Тинджол, доставая из-за пояса бечёвку. — У джатора множество назначений. Но главная его цель очень проста.

— Что же это, учитель?

Тинджол схватил Цитана за руки, закрутил на них причудливый узел и привязал к столбику.

— Истинная цель джатора — кормление. Не пытайся освободиться, юный Цитан. Иначе мне придется сделать с тобой то же, что и с телом Лхаце.

Тинджол достал нож и стал разрезать мешковину. Под ней оказались тела пропавших детей.

— Птицы служат своим чудовищам, а у растений есть своё. Дракон. И его нужно кормить.

Задрожала земля. Тинджол улыбнулся.

— Он насытится сегодня. На какое-то время оставит эти места. Без твоей помощи, юный Цитан, этого бы не произошло.

Цитан сидел на земле в окружении мёртвых тел и дрожал. Гудели скалы, вдалеке кричали птицы. Тинджол разводил костры.

А в земле открывался ход.

Тинджол отошёл в сторону и вдохнул запах дыма. Глаза старика слезились. Он наблюдал.

Из земли лезли корни толщиной с лошадь. Растительные щупальца обвивали тела и уносили их во тьму. Чёрные сплетения неизвестной жизни, точно исполинские змеи, скручивались вокруг Цитана. Когда в уродливом нагромождении корней вспыхнули глаза, когда раздался рёв чудовища, когда Цитан закричал, Тинджол отвернулся к дороге. Растения отступали.

Дракон пришёл. Он получил то, что просил. И до следующего раза у Тинджола оставалось ещё очень много времени.

Лишь бы хватило на его век юных учеников.
♦ одобрила Совесть
2 сентября 2015 г.
Меня зовут Саша, мне шесть с половиной лет, нашей кошке Марике — пять, Димке, моему брату, девятнадцать, а маме целых сорок восемь.

Димка раньше был ужасный, а сейчас он крутой. Он школу закончил с тройками и в институт не пошел, но стал не дворником, как мама говорила, а самым крутым человеком на свете. Он летает по всему миру и фотографирует зверей для журнала. У нас этих журналов уже четыре — они обалденные!

Марика его обожает! Даже может сесть или лечь, как щенок, когда Димка просит. Когда я прошу — ни за что не ляжет!

Марику он тоже фотографировал. И говорил, что это Марика ему работу нашла — потому что ее фотки заметили, а потом он стал фоткать других зверей в зоопарке, а потом его заметили еще раз, «большие ребята Изнэшнл».

Так что теперь он и ужасным быть перестал, и кучу подарков всегда привозит, и про львов рассказывает, но дома бывает редко.

Я ему страшно завидую.

Когда вырасту, тоже буду зверей снимать.

Нет, лучше буду ветеринаром. Лечить зверей буду.

Как Марику.

Она в последние дни заболела.

Я говорю маме — давай Марику к ветеринару отвезем, он ее вылечит. А мама мне отвечает — она не болеет, она скучает. Не лезь к кошке.

А сама снова плачет.

Она все пять дней плачет, когда думает, что я не вижу.

Я человек серьезный. И на тхэквондо три месяца хожу. Димку мне просить про такие вещи не надо.

Так что я ей и говорю — мам, тебя если кто обидел, ты скажи мне.

А она меня обнимает, аж дышать трудно, прощения просит, и опять в три ручья. И я тоже реву, сама не знаю, оно само так выходит.

Хотя вообще я не плакса.

Только Марика-то все равно заболела, а я пока зверей не умею лечить.

Я захожу в комнату Димкину — она на меня шипит.

Мама заходит — шипит еще хуже.

Или если кто из нас к Димке подойдет — так вообще у нее шерсть вся дыбом!

Она обычно с Димкой спит в кровати, со мной почти никогда, а когда Димка уезжает, то с мамой.

А когда возвращается, вот как в этот раз, — то сразу же опять с ним. Она у нас верная, лучше всяких собак, и очень умная!

Только приболела.

Я Димке говорю — Димка, давай к ветеринару ее отвезем. Болеет она. Я ветеринаром буду, я вижу такие вещи.

Димка теперь говорить не может — у него горло палкой железной пробито. Такие в самолетах сверху бывают.

Только шипеть.

Почти как Марика.

Только громче.

И шерсть он распушить не может — откуда у него шерсть?

Я человек серьезный. Понимаю, что в таком виде его ветеринар не примет. Кошку примет, а его нет. Он даже имя ее назвать не сможет. Он вообще поглупел сильно. Стоит столбом посреди комнаты, только глазами за нами смотрит. И подарков никаких не привез, и фотки не показывает.

Придется самой отвезти.

Я маме говорю — я сама ее отвезу.

Мама сидит на кухне, лицо руками закрыла.

— Поймай ее сперва, дикарку, — говорит. — Сбесилась в край. Чувствует, небось.

И снова всхлипывает.

А чего ее ловить, когда она рядом с Димкой сидит?

Но это маме говорить бесполезно — я уже пробовала.
♦ одобрила Совесть
22 августа 2015 г.
Автор: Queen of ravens

Эта история случилась со мной пару лет назад, жил я тогда в небольшом городке в Саратовской области в обычном спальном районе и являлся студентом медицинского института.

Пару месяцев назад у нас в городе начали находить тела изуродованных девушек с выбитыми зубами, выколотыми глазами, переломанными или отрезанными пальцами, по почерку следователи решили, что орудует один и тот же человек.

В это время ко мне переехал мой однокурсник и по совместительству лучший друг, Ян.

Такое случалось не раз, так как к его девушке Ирине постоянно приезжали подруги и она, желая остаться с ними наедине, перекладывала молодого человека на мои плечи.

Так мы и обитали с Яном в моей квартире. Друг устроился на подработку в ресторан, поэтому приходил домой почти утром.

Однажды ночью, когда я сидел на диване и смотрел кино, Ян ввалился в дверь и упал в прихожей. Я подумал, что он сильно пьян, но когда подошел к нему поближе, увидел следы крови на его одежде. Я вызвал скорую и поехал с ним в больницу.

Как оказалось позже, Ян шел с работы и услышал крики в парке. Побежав в сторону шума, он увидел, как мужчина в темной одежде стоял над женским телом, в его руках был окровавленный нож. Заметив Яна, маньяк погнался за ним, больше Ян ничего не смог вспомнить.

После этого случая Ян решил, что поедет с Ириной в другой город к своим родителям, я поначалу отговаривал друга, но тот сказал, что его мама очень переживает и обещал мне, что скоро вернется.

Спустя пару дней после отъезда друга, ко мне пришла полиция и начала обыскивать квартиру. Оказалось, что Ян полгода нигде не работал, с Ирой расстался три недели назад и удар ножом, нанесенный в живот, был причинен девушкой, погибшей в ту ночь.

Яна все еще не нашли.
♦ одобрила Happy Madness
20 августа 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Есть у нас промышленное предприятие. Большое. И территория у него очень большая. А на этой территории, среди корпусов и рабочих зон, есть площадки складирования, на которых хранится всякое оборудование. Что-то там осело всерьез и надолго, что-то порой увозят, что-то привозят. Агрегаты самые разные, и размеры у них — от скромных до громадных.

И вот какой случай. Зима, снег. Приходит на предприятие известие, что должны вскоре привезти три огромных штуковины. А по этому поводу нужно подготовить место, куда их разгрузят.

Начальство нагнало работяг, в телогрейках и с лопатами. Инженер пришел, в руках — бумажка с данными на оборудование: габариты, вес, инвентарные номера по бухгалтерии. Прикинул: три блока, каждый в основании два на пять, высота три с половиной, двадцать шесть транспортных тонн. А под снегом — бетонные плиты, на грунт уложенные. Площадка. Корень квадратный, тангенс... вот и выходит, что снег лопатами нужно разгребать здесь, там и вот тут.

Разгребли, привезли, сгрузили и выставили в ряд. После этого в истории антракт до самой весны. А весной снег стаял, и стал виден казус. Одну штуковину поставили не как нужно, а сместили в сторону, и часть ее основания с бетона на грунт вылезла, примерно на треть. Причем под основанием у нее шпалы уложены, на которых она как комод на ножках. И те шпалы, что на грунте, стали в размякшей весенней глине тонуть, а весь агрегат, соответственно, по-пизански покосился.

Забили тревогу, начальству доложили. Спецы пришли на безобразие смотреть. По всему выходит, что штуковину требуется срочно переставлять, так как смещается она, словно часовая стрелка — медленно и вроде бы незаметно, но неотвратимо.

Ситуация накалилась. Начальство ярилось и искало виновных. Люди причастные подыскивали оправдания. Даже простые работяги переживали: убыток от возможной порчи агрегата при падении был велик, прощай премия, да и накрыть этой штукой нечаянно вполне может.

Здесь нужно пояснить: сложную махину просто так не подвинешь. Делается это особой техникой, с привлечением специалистов, дорого и нескоро, так как подобных фирм раз-два и обчелся, заказов у них много, и очередь длинная. А требуется неотложно, пока не стало поздно.

Тут-то и вклинился Петрович. Он на предприятии работал чуть не с детства. Таких на каждом производстве встретить можно. Немногословный, пожилой, седой.

Поймал молодого рабочего, скомандовал:

— Беги в контору, спроси у баб нитку, тащи сюда живо.

Тот метнулся, принес.

Петрович глянул и осерчал:

— Дура! Кто ж для этого желтую берет? Черная или красная нужна!

А нить ему дали шелковую, толстую, ей конторские книги прошивали и опечатывали.

Новая нитка оказалась обычной, тонкой, как для штопки, зато черной.

Петрович один ее конец к покосившемуся агрегату привязал, натянул и другим концом к его соседу многотонному, за какой-то тонкий стержень, примотал. При этом все бурчал негромко. Вроде не ругался, а слышалось чудно и непонятно. Потом сказал:

— Все, расходимся. Ничего с железякой не будет. Ставлено крепко, такелажников дождется.

Повернулся и сам прочь пошел.

Народ плечами пожал, переглянулся, никто ничего не понял.

Только заметили потом, что падение и впрямь остановилось. Наклонная махина, которой одна дорога была боком в грязь, застопорилась, как привязанная.

У Петровича потом долго пытались выпытать, что он такое сотворил. Тот отмахивался: «маячок», мол, поставил. «Маячок» — нехитрое такое приспособление, стеклышко, нить или бумажка на трещине. Начнут края смещаться, он и лопнет, сигнал подаст. Или продолжится крен агрегата, тот же эффект. Вроде правду отвечал Петрович, да не всю. Не остановить хлипкому «маячку» напора, а вот поди ж ты.

Лужа под агрегатом все росла, грязь ширилась, но косой конструкции все было нипочем. К наклонному силуэту привыкли и работяги, и начальство. Сначала Петровича часто спрашивали, то с подковыркой, то с любопытством: признайся, что ты такое учудил? Он отмалчивался.

Понемногу от него отстали. Самому приставучему, когда другие уже угомонились, сдержанный Петрович коротко пообещал:

— Допросишься у меня, я тебя такой ниткой поперек судьбы перевяжу.

И так это прозвучало, что балабол враз его в покое оставил.

У нас временное — самое что ни на есть постоянное. Хотели на предприятии со своей бедой лишь до такелажников дотерпеть, а теперь и думать про них забыли: нитка оказалась и проще, и дешевле.

И еще. Все знают, как обычные нитки под открытым небом гниют, а нить Петровича все как новенькая. Ни дожди, ни солнце ее не берут. Даже слабину она не дала, хотя со дня, когда Петрович ее натянул, уже месяцев семь прошло.
♦ одобрил friday13
17 августа 2015 г.
Первоисточник: forum.guns.ru

Автор: Alexey0617

Бурятия, деревня. Мама тогда еще училась в школе (в 60-е), и у них была в моде игра в камушки. Подбрасываешь с ладони один, в это время берешь со стола второй и оба подбрасываешь, еще один берешь со стола и так далее. Все искали для этой игры красивые камушки. Недалеко от дома жила тетка. Про неё много чего рассказывали, много странностей она делала. Обмазывалась кровью, в ведьмин день орала. Часто приходилось ходить мимо её дома.

Однажды мамка шла домой по дороге, напротив дома этой старухи и видит на земле уложенные в ряд красивые камушки. Для игры самое то. Но когда попыталась взять один из них — рука отнялась. Пришлось везти мою маму к бабке, которая руку отшептала.

* * *

Родилась дочка у моей тёти. Набрали подарков, пришли домой, собирают посылку, бах — а новой шапочки нет. Мамка, еще в школе опять же училась, пошла искать, так как где-то выронила шапку. Проходит мимо дома колдуньи — та выбегает и отдает потерянную вещь.

Отправляют посылку. После получения проходит неделя и у тёти дочка умирает.

* * *

Говорят, что колдуньи не могут умереть, пока не передадут навык. У той бабки никого не было. Рассказывали, перед смертью она орала очень долго, пока не пришел батенька и не спилил конек с дома. После этого она тут же отошла.

* * *

Лично со мной произошло следующее. Ночевали у друга в квартире, трехкомнатной. Вышли покурить на балкон. Свет горел только в туалете, но чтобы запах дыма не тянул сильно, решили закрыть в комнате дверь. Покурили, выходим, и видим, как на фоне светлой полоски под дверью комнаты появляется тень. Мы просто ошалели, пошевелиться не могли от страха. Тень слегка бьет по двери, разворачивается и уходит в коридор. Звуков абсолютно никаких, вообще.

Выходим — все пусто, входная дверь закрыта на ключ, как положено.
♦ одобрила Совесть
Автор: Стивен Кинг

Они встретились случайно в баре аэропорта Кеннеди.

— Джимми? Джимми Маккэнн?

Сколько воды утекло после их последней встречи на выставке в Атланте! С тех пор Джимми несколько располнел, но был в отличной форме.

— Дик Моррисон?

— Точно. Здорово выглядишь, — они пожали руки.

— Ты тоже, — сказал Маккэнн, но Моррисон знал, что это неправда. Он слишком много работал, ел и курил.

— Кого-нибудь встречаешь, Джимми?

— Нет. Лечу в Майами на совещание.

— Все еще работаешь в фирме «Крэгер и Бартон»?

— Я теперь у них вице-президент.

— Вот это да! Поздравляю! Когда тебя назначили? — Моррисон попробовал убедить себя, что желудок у него схватило не от зависти.

— В августе. До этого в моей жизни произошли большие изменения. Это может тебя заинтересовать.

— Разумеется, мне очень интересно.

— Я был в поганой форме, — начал Маккэнн. — Неурядицы с женой, отец умер от инфаркта, меня начал мучить жуткий кашель. Как-то в мой кабинет зашел Бобби Крэгер и энергично, как бы по-отцовски, поговорил со мной. Помнишь эти разговоры?

— Еще бы! — Моррисон полтора года проработал у Крэгера и Бартона, а потом перешел в агенство «Мортон». — «Или возьми себя в руки, или пошел вон».

Маккэнн рассмеялся.

— Ты же знаешь. Доктор мне сказал: «У вас язва в начальной стадии, бросайте курить». С тем же успехом он мог сказать мне: «Бросайте дышать!»

Моррисон с отвращением посмотрел на свою сигарету и погасил ее, зная, что тут же закурит новую.

— И ты бросил курить?

— Бросил. Сначала даже не думал, что смогу: курил украдкой при первой возможности. Потом встретил парня, который рассказал мне про корпорацию на Сорок шестой улице. Это настоящие специалисты. Терять мне было нечего — я пошел к ним. С тех пор не курю.

— Они пичкали тебя какими-то препаратами?

— Нет, — Маккэнн достал бумажник и начал в нем рыться. — Вот. Помню, она у меня где-то завалялась.

Он положил на стойку визитную карточку:

------

КОРПОРАЦИЯ «БРОСАЙТЕ КУРИТЬ»
Остановитесь! Ваше здоровье улетучивается с дымом!
237 Ист, Сорок шестая улица
Лечение по предварительной договоренности

------

— Хочешь, оставь себе, — сказал Маккэнн. — Они тебя вылечат. Даю гарантию.

— Как?

— Не имею права говорить — есть такой пункт в контракте, который с ними подписываешь. Во время первой беседы они тебе все расскажут. Девяносто восемь процентов их клиентов бросают курить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Марта Сукап

Вот единственный способ избавиться от крыс.

Мы с мышами относились друг к другу со сдержанной злобой, или, лучше сказать, со злобной сдержанностью. Я им ставила мышеловки, а они смеялись над мышеловками. По ночам я слышала, как они шептались между собой, и почти разбирала детали их планов, по-мышиному мелочные. Они думали, как бы стянуть кусок сыра или даже шматок орехового масла из-под рокового рычага, который по идее должен был их прикончить смертельным ударом по шее. Я слышала, как они хихикают над мышеловкой-кормушкой.

Злобный, съедобный: мыши обожают стихи и вообще любят всякие банальности и глупые игры; из-за них у меня в голове засели эти дурацкие рифмы. Из-за этого я тоже не люблю мышей. Но все эти глупости — еще полбеды. Самое большее, на что способны мыши с их идиотскими играми, — это докучливое, мелочное беспокойство, и к нему я постепенно привыкла. Все-таки я — человек, а они — всего лишь мелкие грызуны.

А вот с крысами у нас война. Тут уж или ты, или крысы — что-нибудь одно. Крысы все равно выиграют. Но сражаться надо до последнего.

Я обязана их победить.

Сначала я пробовала то, что мне предлагали продавцы в магазине скобяных товаров, для которых война — это способ нажиться. Я пробовала железные рычажки на пружине — вроде тех, над которыми смеялись мыши, только крысиного размера: больше и грубее. Крысы тихонько освобождали их от напряжения и приманки. Их партизаны прокрадывались на поле боя под самым носом врага — под моим то есть носом — и так же тихо уходили обратно. И притом ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

Я отравляла приманку, но они с отвратительной крысиной догадливостью избегали яда. Я купила специальные ловушки для крыс: продавец меня уверял, что они прижмут и зафиксируют их коварные мерзкие лапки, и поутру обездвиженному грызуну ничего не останется, как только пялить на меня свои злобные глазки. Я этого так и не дождалась. Крыса знает разницу между невольным подарком и человеческой хитростью. Крысы не шутят и не смеются: где-то в стенных проходах они тайно злословят на мой счет.

Однажды, когда у меня еще было недостаточно выдержки, чтобы не обращать внимания на мышей, я купила кота. Я приобрела его за пять долларов у обыкновенной домохозяечки, жившей на той же улице, из тех соображений, что выносить присутствие в своем доме одного чужака все же лучше, чем терпеть десятки пискливых и глупых маленьких грызунов. Кот был толстый и белый, с бессмысленными голубыми глазами и с каким-то нелепым именем — не то Пушок, не то Пышка, — которое я отклонила сразу, как только эта дурочка мне его назвала. Вместе с уверениями, что, если бы у ее сопливой дочки не было аллергии, она бы лелеяла это животное, пока оно не состарится и не помрет от ожирения.

Я принесла кота в его корзинке к себе домой и наказала ему, чтобы он окупил свое содержание мышиной бойней. Но очень скоро поняла, что он сам — паразит, и ничего больше. Эта тварь просто сидела на полу рядом с моим стулом или кроватью и смотрела на меня так, словно я ей что-то должна. «Корми себя сам», — сказала я ему.

Он не желал. Жирные мыши так и носились сквозь стены, но несчастная скотинка хотела кормиться за мой счет, как она привыкла, и еще имела наглость надеяться, что я ее с удовольствием обслужу. Ее присутствие становилось все более и более ощутимым, как будто это был не мой дом, а ее. Кот таращился на меня часами. Просто невыносимо. В конце концов при помощи метлы, которую я потом выкинула, я была вынуждена запихать костлявую тварь обратно в ее корзинку и отнести в засохший лесок подальше от дома.

«Не надо притворяться, — говорила я коту, когда он не хотел вылезать из корзинки и бежать в лес. — Кто ты: мужчина, вольный стрелок или паразит?» И я ушла, зная, что от мышей никуда не деться: по крайней мере я больше никогда не пущу к себе в дом самоуверенных эгоистов. Мыши хотя бы трусливы, несмотря на склонность к браваде.

О крысах я тогда даже не думала.

Мыши кошачьего вторжения почти не заметили. Их смогли вытеснить только крысы. Когда появились крысы, мышиная возня умолкла. Мыши знали, кого бояться.

Чтобы избавиться от крыс, необходимо было принять меры гораздо суровее, чем те, которые не помогли избавиться от мышей.

Я купила оружие. И стала сидеть допоздна на кухне. Одну, вторую, третью ночь. Днем я спала, сказавшись больной, — крысы терпеливы, и одну, две, три ночи они могут и подождать. На пятую ночь одна крыса тихонько вышла погулять перед плитой. Мне было слышно, как клацают о линолеум ее когти. Я медленно подняла дуло своего девятимиллиметрового пистолета. Эта тварь остановилась на полпути и посмотрела на меня. Она была размером примерно как два моих кулака, со сдержанной злобой в глазах. Я прицелилась в ее темное неряшливое тело и нажала курок. От выстрела я оглохла, и прежде чем я стала искать глазами остатки трупа, прошло какое-то время. Отчетливая черная дырка в дверце духовки — вот все, что я увидела. Крыса убежала.

Следующие три ночи они ходили взад-вперед по кухне, уже ничего не стесняясь. Заложив уши ватой, я палила при малейшем признаке появления крыс. Глаз мой зорок, а рука тверда, но мне не удалось убить ни одного зверя. На третью ночь ко мне пришли двое полицейских, и когда мне в конце концов удалось отправить их восвояси (тот, который поменьше, подозрительно на меня оглянулся), я разрядила обоймы в своих пистолетах. Вообще-то человек, который защищает свой дом от непрошеных гостей, не должен привлекать к себе внимание блюстителей закона — но я вот почему-то привлекла.

Крысы, бессовестные обманщики, были бы рады и такой «победе», одержанной за чужой счет. Но я не доставлю им этого удовольствия. В этой войне человек сражается со зверем: тут или я их, или они меня. Я не позволю им вступить в союз с людьми — моими одноплеменниками. Я убрала оружие подальше в чулан.

Я ввернула во все патроны самые яркие лампы, в одиночные плафоны на потолке вставила прожекторы, а в люстры с несколькими патронами — лампы накаливания по 150 Ватт и не выключала все это круглые сутки. Я купила еще плафоны и тоже ввернула в них лампы по 150 Ватт. Ходила я в темных очках; спала днем, повязав глаза черной тряпкой. Но даже в темных очках свет меня ослеплял. Я обнаружила, что не могу дойти до ванной, не споткнувшись. Крысы, не выдержав этой пытки, будут лежать у меня на полу, визжать и биться. За стенными панелями была темнота, которой они жаждали, но они бы оставались голодными, если б сидели там все время. И они не могли уйти.

И все-таки, когда в своем перегретом, ослепшем от света доме я ощупью добиралась до шкафа на кухне и брала с полки коробку с хлопьями для каши, я находила новые дыры, прогрызенные в картонной коробке и внутренней целлофановой упаковке. Рядом с россыпью крошек от пшеничных хлопьев лежало несколько твердых темных какашек — небрежно-уверенная роспись наглого паразита.

Как они это делали? Крепко зажмуривали свои глаза-бусинки, чтобы избежать световой радиации, и ориентировались в моем доме по подсказкам коварной памяти? Я хотела это выяснить, но в ослепительном электрическом блеске не могла проследить за ними. Они опять обратили мою атаку себе во благо.

Раз мне не удалось уморить их голодом с помощью света, приходилось просто лишить их пищи. Я убрала с кухни все, что могло быть съедено. Остатки пиццы и китайских блюд, которые я приносила домой, я заворачивала в целлофан, а по ночам отвозила их на машине к контейнеру для отходов, стоявшему в одном тупике в полумиле от моего дома, и выбрасывала.

Крысы не ушли. Я слышала их возню. Какашки стали появляться посреди кухни, где я — о ужас — наступала на них и поскальзывалась, пока не научилась смотреть себе под ноги. Они были рядом с моей кроватью, в коридоре, на дне ванны. Крысы совсем обнаглели.

Я выскребла кухню дочиста. Не оставила ни потеков апельсинового сока на шкафу, ни крошек от тостов. Я часами пылесосила пол. В любом углу моего дома можно было проводить хирургическую операцию.

Если, конечно, не считать следов крыс, все время перебегавших мне дорогу.

В их проделках не было ничего забавного: тут проглядывала смертельно серьезная цель. Они провозгласили себя хозяевами места, где я, человек, живу; им теперь нужно мое полное поражение, они ждут, когда я отдам им все, что имею. Это было написано отметинами зубов, которые они оставляли на ножках моей мебели. На крысином языке эти отметки означали требование капитуляции. Их захват моего дома был тщательно спланирован и чужд всякого милосердия — несмотря на то, что мне удалось отчетливо увидеть лишь одну крысу: ту, которая увернулась от первой пули. Я не смогла их уничтожить.

Как я могла от них избавиться? Крысы для людей — не пища, а нежеланные приживальщики. Пока не было человека, крысам приходилось честно конкурировать с сотней других зверей, и они влачили жалкое существование. Им наступило раздолье, когда появились люди. Крыс создала человеческая цивилизация. Чтобы омрачить их ленивое, преступное торжество, не жалко эту цивилизацию и разрушить.

Так я думала, сидя на кухне — она была холодной, очень светлой и стерильно чистой, но все-таки оставалась игровой площадкой этих паразитов. Нигде не было видимых следов их присутствия, как и следов присутствия мышей, которые были здесь раньше и которые сбежали от крыс, испугавшись их мускулов. Но я-то чувствовала, что крысы здесь. Я знала, что теперь они осмелели и бродят по всем комнатам моего дома, стараясь не попадать в поле зрения. Кухня, где совершенно не было пищи, — это их цитадель. Я сижу у себя на кухне, со свечой и зажигалкой. Рядом, в бумажном пакете, лежат утренние газеты за две последние недели, аккуратно свернутые. Их девственный вид был испорчен. В одном углу бумага покусана и оторвана. Где-то из нее сделали гнездо для отвратительных розовых писклявых крысят.

Я то зажигаю, то гашу зажигалку. Зажгла свечу и подношу к пакету. Немного отодвигаю; снова подношу ближе. Я выключаю свет, снова подношу свечку к газетам и впиваюсь взглядом в отгрызенный край, освещенный оранжевым пламенем. Если я подожгу дом, они все погибнут, поджарятся в проемах между стен, их трупы съежатся и обуглятся. Пожарные зальют их водой из шлангов, и по кусочкам они выплывут в сточную канаву.

Пламя коснулось пакета. Я почувствовала, что вот сейчас их глазки внимательно за мной наблюдают. И поняла, что огонь не причинит им никакого вреда, что они уже готовы удрать с корабля, как всегда удирают крысы. Пламя их не настигнет. Они будут смотреть на пожар из кустов, окружающих двор, а когда пепел остынет, вернутся за трофеями и растащат последние остатки пищи.

Газета съежилась, показались желтые языки пламени. Я затоптала его ногами. Даже древнейшее и самое смертоносное оружие человека бессильно перед крысами. На бежевом линолеуме, как напоминание об окончательной победе грызунов, осталась черная рябь.

Пока человеческая нога попирает землю, паразит по имени крыса будет пользоваться плодами нашего труда. Чтобы справиться с крысами, надо уничтожить все, что сделано людьми. Это не в моих силах.

Но на войне, как на войне. Выйти из боя — значит капитулировать, капитулировать — значит попасть в рабство.

Вздувшийся линолеум воняет чем-то химическим. Я чувствую, как они подглядывают из-за шкафов, из-за плиты и холодильника, чтобы узнать, чем кончились мои эксперименты с огнем. Конечно, разочарованы тем, что я так и не довела это дело до конца: не осталась бездомной и не сгорела, — а они бы в это время просто-напросто переселились в соседний дом. Одним человеком меньше, двумя десятками крыс больше.

Я слышу их безостановочную возню. Мне кажется, я вижу, как они подергивают усами. Они здесь, вокруг — интересуются, что я еще предприму, ждут очередной трагически-безнадежной попытки. Их упрямое стремление выжить любой ценой убеждает меня в том, что животные и правда превосходят нас, людей, в плане жизненной силы. Мне казалось, что я вложила в борьбу все силы, но крысиных сил оказалось больше. В этот миг я почти поддалась отчаянию. Я применила все средства, которые способен выдумать человеческий ум, но их звериная живучесть одержала верх.

Когда я почти сдалась, наступил переломный момент.

Человеческими силами тут не справиться. Их звериный мир слишком мал, слишком настойчив, слишком полон жизненных сил. Мне не достать их из нашего «верхнего» мира, мне не навлечь на них гибель.

Только в их собственном мире, мире животных, их можно поймать, разорвать на клочки, уничтожить. У животных не бывает такой ненависти, как сейчас у меня в душе. В ненависти с крысиной душой может соперничать только душа человека. Только человеческая ненависть, соединенная с голодом животного, может равняться с ненавистью и голодом крыс. Я бы все отдала, чтобы убить хотя бы одну из них. Во мне растет жажда убийства крыс. Она меня пожирает. И я послушно делаю все, что велит мне страсть.

Чтобы преследовать убегающих крыс, мне надо быть меньше в размере. Чтобы настигнуть их за углом, я должна быть проворной и гибкой. Я должна чувствовать, как они пахнут. Я должна их слышать. Свое широкое лицо я превратила в охотничье острие, в плотоядный кончик стрелы. Я тянула свои уши вверх — все выше и выше, — чтобы слышать их прогорклое дыхание. Я расширила свои зрачки так, чтобы никакая темнота не могла скрыть крыс от моего взгляда. Ноги напружинились для прыжков. Ногти на руках загнулись и заострились. Я вся — только зубы и когти. Я слышу, как они бросились во все стороны. Слишком поздно.

Я — крысиная смерть.

Кошка рвет на себе неудобную одежду, запутавшиеся рукава, застежки-молнии, в которые попадает шерсть. И вот она свободна, и одним плавным прыжком оказалась за холодильником.

Шипение, горловой рык, короткий сдавленный писк — эти странные звуки много часов раздаются по всему дому, от подвала до чердака.

В конце концов власти объявили, что дом покинут хозяином.

Когда владение выставили на продажу, его пришел осматривать подрядчик покупателя. Он сказал, что в его многолетней практике это владение самое чистое и опрятное из всех, если не считать дыры от пуль на кухне.
♦ одобрил friday13
Автор: Харви Джейкобс

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносила ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это — что бы оно ни было — настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка — вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

По мере того, как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота — у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

После того, как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята — товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала самой собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы — забор, ворота, дорога — растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего — завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий из его логова зло. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать от соблазна и оставлять их, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами.

Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника или жертвы или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров — недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя — Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомствами и похвалами и, разумеется, кошачьей песенкой.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: kripipasta.com

Автор: kangrysmen

Я проснулся в шесть часов утра, чему способствовал храп мертвецки пьяного человека над моим ухом. Открыв глаза, я какое-то время пытался определить свое местоположение. Осмотрев комнату, вспомнил, что ночью приехал к другу на вечеринку, где намечалась грандиозная попойка. И, судя по необыкновенному хаосу в доме и спящим в разных местах людям, она действительно удалась. Стряхнув с себя храпящее тело товарища, поднимаюсь на ноги.

К девяти утра мне следовало быть в одном месте, сделать дела. Холодный душ и кофе привели меня в порядок. Двадцать минут я пытался вызвать такси, но линия постоянно занята. Наконец я решил, что не могу больше ждать, и вышел из дома по направлению к дороге, надеясь поймать попутку.

Утренний туман еще не рассеялся, солнце только начало проявляться на горизонте. Я шел по пустой дороге и полной грудью вдыхал свежий утренний воздух. Он пах цветущей зеленью, на которой поблескивали капли прозрачной росы. Я прошел около двух километров; навстречу попадались автомобили, ни один из которых не остановился. Когда я переходил дорогу на перекрестке, внимание мое привлек выцветший венок на деревянном покосившемся кресте у обочины. Крест стоял здесь не первый год, венок, судя по всему, периодически меняли. Очевидно, на этом самом месте когда-то произошла трагедия. Повернув голову в сторону проезжей части, я увидел несущийся на меня белый автобус. Страх за доли секунды обездвижил мое тело, превратив его в камень. Отскочить в сторону я был не способен. За столь короткий промежуток времени я успел проанализировать свои шансы на спасение в этой ситуации, и шансы эти мне показались маловероятными. Уже готовый к гибели под колесами автобуса, я удивился, как быстро водитель сумел остановиться. Затормозил он так же быстро и неожиданно, как и появился. Визг тормозов прервал тишину утреннего леса. Только птицы вспорхнули со своих веток, собрались в статью и полетели прочь с пронзительным гиканьем.

В оцепенении я стоял перед автобусом, не в состоянии даже пошевелиться. Желтый свет фар пробивался через через рассеивающийся туман и бил прямо в глаза. Я пришел в себя, когда дверь автобуса медленно открылась.

Он едет в сторону города, и лучше варианта, чем доехать на нем, не придумаешь. Когда шел к автобусу, успел хорошенько его разглядеть: небольшой, на десять-пятнадцать посадочных мест, белого цвета с двумя горизонтальными линиями по середине. Такие курсировали в городе, когда я еще был маленьким. На немалый срок его эксплуатации указывали также оранжевые пятна коррозии на кузове, в каких-то местах даже черные, напоминавшие грибок или плесень. Стекла покрылись внушительным слоем дорожной пыли, табличку с номером маршрута и перечнем остановок прочесть было невозможно.

Когда я вошел в автобус, водитель повернул голову в мою сторону, взглянул на меня и сказал:

— Ты что же, сынок, под колеса-то бросаешься, а? Или жить надоело, на тот свет собрался? А то я подвезу, ты только скажи!

От одного его взгляда мне стало не по себе: глаза мутные, будто остекленевшие. Ощущение, что он смотрит сквозь, а не на тебя. Что-то тяжелое было в выражении его глаз, словно скопились в них годы страданий, безумия, отчаяния и одиночества, скопились, и не знают выхода.

Голос водителя звучал бесстрастно, монотонно, по интонации несвязно, как если бы записаны были на пленку сначала отдельно слова, затем сведены в предложение одной записью.

Я, не ответив, прошел дальше и сел у окна. Автобус оказался абсолютно пустым, ни одного пассажира. Водитель надавил на газ, и мы со скрипом тронулись.

— А то составишь компанию вот этим, они тоже без глаз, — неожиданно добавил водитель так, что я вздрогнул. На слове «этим» он махнул рукой в мою сторону.

«Кого он имеет ввиду? В салоне кроме меня никого. Либо он устал и ничего не соображает, либо этот водитель — сумасшедший», рассуждал я.

Через слой пыли на стеклах нельзя было ничего разглядеть; вступать с водителем в разговор совсем не хотелось. Достаточной скорости это транспортное средство достигнуть не могло, потому мы тащились от силы пятьдесят километров в час. Водитель включил музыку, точнее какую-то старую песню, которая играла по кругу. Прогнивший, грязный автобус как снаружи так и изнутри, отсутствие других пассажиров, странный водитель, — все это несколько настораживало.

Приблизительно через полчаса езды автобус остановился.

— Конечная, все на выход, побыстрее, да по сторонам смотрите, когда дорогу переходите, — сказал водитель, обернувшись в салон.

Не став вступать с ним в дискуссию и выяснять, кого он имеет ввиду и в своём ли он уме, я быстро вскочил и пошел к выходу.

Когда открылась дверь и я вышел наружу, шок и недоумение мои были неподдельны. Он высадил меня на том же самом месте, где я и сел, у креста с венком, на который я отвлекся, когда переходил дорогу. Но это не самое главное, главное то, что уже совершенно стемнело, тогда как садился я в автобус ранним утром.

* * *

Спустя месяц после того случая я разговорился с одним водителем автобуса нашего города. И вот что он мне рассказал.

«Был у нас лет тридцать назад случай, я тогда молодым был еще. Значит, работал один водитель на автобусе, как звали — не помню. Хороший был как водитель, стаж имел большой, замечаний за годы службы не было от начальства. Да только зрение у него все ухудшалось и ухудшалось, с каждым разом все сложнее было медкомиссию пройти. И вот в один день забраковали его, запретили на маршрут выходить, на пенсию отправить собрались. Только он на следующий день на работу все равно вышел, и, никому не сказав, автобус свой завел и уехал. И тут-то случилась беда. За городом в лесу люди грибы собирали и за детьми не уследили, выбежали дети на дорогу. Сбил он их насмерть — это мать детей ближе всех была, видела, но подоспеть не смогла. А он вышел, детей погрузил, да и уехал. Куда — неизвестно. Только ни его, ни автобуса, ни детей, живыми или мертвыми, не нашли. Потому там крест с венком и установили, до сих пор стоит».
♦ одобрила wolff