Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННЫЕ ЛЮДИ»

Автор: Екатерина Коныгина

В наушниках звучала песня-автограф группы «Вершина Ша»:

«...Может ли жить душа,
Подло и зло греша,
Злу себя разреша,
Верность и честь круша?..»

Дебильная композиция. И группа тоже дебильная. Я выключил плеер, вытащил наушники из ушей и прислушался.

До железной дороги оставалось метров двести. Обычно она издалека выдавала себя перестуком колёс и гудками электричек, но сейчас никаких подобных звуков ниоткуда не доносилось. Наверное, перерыв в расписании — должен же он когда-то быть?..

Ничего. Я подожду. А пройти к железнодорожному полотну смогу и без звуковых ориентиров, путь знаю хорошо. Да тут и при всём желании не заблудишься, даже в такое позднее время как сейчас.

Однако, на детской площадке скрипели качели. Их было слышно, но не видно.

Сначала увидеть мешали кусты — сентябрь только начался, погода всю первую неделю осени стоялся прекрасная, солнечная и тёплая. Листвы на кустах было ещё полно и они нисколечки не провечивали.

Затем я не смотрел на качели специально — брёл к скамейке, опустив глаза к земле, сузив поле зрения до минимума. Электрички от меня не убегут, а идея, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы её проверить.

Дошёл до скамейки и присел. Закинул ногу за ногу и принялся качать ногой в такт скрипу — всё так же не поднимая глаз.

На качелях оценили. Сначала скрип начал учащаться — моя нога не отставала. Затем резко прекратился — сразу, мгновенно. Ну и моя нога тут же замерла.

— Хочешь поиграть?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил chibissoff
10 февраля 2017 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Tomatson

Передо мной сидела молодая девушка, заменявшая моего обычного психотерапевта. Она молча смотрела то на меня, то на документы на столе перед собой, периодически поглядывая на мою необычную для моего возраста седину на голове. С момента, как я пришел сюда, я не проронил ни слова, отвечая односложно и предпочитая молчать в ответ на вопросы, где было невозможно так ответить. Какое-то время мы сидели в тишине, слушая мерное тиканье часов и шуршание ручки, которой она упорно продолжала делать заметки.

— ...Начнем еще раз, пожалуй, — вздохнула она, и продолжила. — Ваши родственники утверждают, что вы отказываетесь спать, списывая все на бессонницу, а также отказываетесь принимать снотворное и выписанные вам лекарства.

Я продолжал молча смотреть в на сложенные у себя на коленях в замок руки.

— Вам был поставлен диагноз «невроз» ввиду стресса из-за потери работы. Но вы утверждали, что бессонница проявлялась и до этого, правильно?

Я кивнул, не поднимая взгляда. Со стороны врача послышалось шуршание пишущей ручки.

— По вашим предыдущим визитам к психотерапевту и по вашим рассказам было установлено, что до этого вам снились сны, якобы пророчащие гибель других людей, в частности, вашего коллеги с работы, я правильно говорю?

Вздохнув, я посмотрел на время на своих наручных часах, а затем перевел взгляд на врача, сидящую на другой стороне стола, и сухо ответил:

— Нет, это не так.

Девушка с минуту смотрела на меня в ответ, затем сделала запись и снова посмотрела мне в глаза.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
4 февраля 2017 г.
Допустим, некий человек живет на двенадцатом этаже четырнадцатиэтажного дома.

Он живет в этом доме долго и помнит в лицо всех своих соседей, хотя и не знает, как их зовут: он неразговорчив, но у него отличная память на лица, а за много лет в лифте можно встретить всех жильцов — кроме тех, конечно, кто ходит пешком.

Он знает, что кнопку четырнадцатого этажа нажимают обычно трое: бледная усталая женщина, живущая одиноко и нелюдимо — никогда она не ездит в лифте вместе с кем-то, и никогда случайные гости подъезда не пахнут, спускаясь сверху, ее духами или ее квартирой; мужчина средних лет, толстый и усатый, часто приводящий к себе девушек, всегда разных; величественная старуха с манерами королевы, страдающая целым букетом старческих болезней — от нее пахнет лекарствами, и к ней часто ездит медсестра, пахнущая так же.

Жильцов других этажей человек тоже знает в лицо — многодетную семью, пару алкоголиков и юную спортсменку с тринадцатого, своих соседей по лестничной площадке, тех, кто живет ниже — но речь не о них.

Однажды вечером, возвращаясь с работы, наш герой входит в лифт вслед за мужчиной в темном костюме — тот нажимает кнопку четырнадцатого этажа, а наш герой, задумавшись, едва не забывает нажать свой двенадцатый.

К кому же он едет, — размышляет человек, пока лифт несет их обоих вверх по шахте, — к затворнице, к весельчаку или к бабке?

За время подъема он так и не придумывает ответа на свой вопрос и забывает о случайном попутчике до следующей встречи.

После четвертого столкновения в лифте наш герой начинает подозревать, что кто-то из жильцов съехал, и теперь новичок живет в его квартире — так регулярно этот незнакомец посещает подъезд. Однако в следующие дни он встречает в лифте всех соседей поочередно — и убеждается, что все они по-прежнему живут здесь.

Странное вялое любопытство покусывает его, и он решается заговорить с давно знакомыми в лицо соседями.

— Знаете, — неловко начинает он, оказавшись в лифте с затворницей, — я в последнее время часто вижу в подъезде новое лицо, с вашего этажа, и мне бы хотелось... — он осекается на середине фразы, потому что, машинально попытавшись вспомнить «новое лицо», понимает, что не помнит, как выглядит загадочный посетитель. Он, изучивший лица всех соседей до последней черточки, не помнит о своем попутчике ровным счетом ничего.

— Да, — соглашается соседка, не дожидаясь, пока он закончит, — сегодня действительно как-то душновато.

Человек моргает недоуменно, но он уже израсходовал всю свою решимость, поэтому не пытается продолжить разговор. Весь вечер он думает о том, как же выглядел таинственный посетитель, а на следующий день заговаривает в лифте с величественной старухой.

— И не говорите, — кивает старуха в ответ на вопрос о незнакомце, — в наше время действительно не продают хорошего снотворного. Ни в одной аптеке не найти.

Человек трет лоб, бормочет что-то утвердительное и вновь пытается вспомнить лицо гостя — и вновь не может.

Стоит ли говорить, что разговор с усатым толстяком тоже не приносит результатов — вместо ответа толстяк жизнерадостно болтает о своих юных и не слишком юных, но все же симпатичных знакомых женского пола.

Человеку начинает казаться, что он спит, бредит, галлюцинирует наяву — он замирает над чайником, заваривая чай, потом заходит в ванную и забывает, зачем туда пришел — незнакомец занимает все его мысли, но мысли эти словно бродят по замкнутому кругу: лицо гостя не вспомнить — разговоров о нем соседи будто не слышат — он не ездит ни к кому из них — как же он все-таки выглядит.

Следующим вечером незнакомец перешагивает порог лифта вслед за нашим героем и нажимает кнопку четырнадцатого этажа. Он стоит спиной, и человек видит только приглаженные темные волосы, ухо и часть щеки, лица ему не разглядеть.

Выйдя на двенадцатом, он привычно достает ключи, но вдруг замирает у своей двери, старается не звякать связкой. Ну конечно, — мелькает быстрая мысль под шум уносящегося вверх лифта, — нужно просто послушать, в какой звонок позвонит гость, а потом под благовидным предлогом...

Мысль не заканчивается, растягивается, как резина — шум лифта становится все глуше и глуше, но не прекращается — так долго, будто этажей в доме не четырнадцать, а в два раза больше — и человек стоит, сжимая в кулаке ключи, и слушает, как лифт уезжает куда-то очень далеко.

Он не сразу понимает, что шум нарастает снова — судя по звукам, лифт не останавливался и его двери не открывались, но теперь он возвращается обратно. Человека охватывает необъяснимая паника, трясущимися руками он перебирает ключи, торопясь открыть дверь в квартиру, захлопнуть ее за собой, задвинуть щеколду, надеть цепочку... Он не успевает открыть все три замка — лифт дергается, останавливаясь на его этаже, и раздвигает двери.

Чушь, какая чушь, я сплю, думает наш герой, оцепенелыми, как будто затекшими пальцами медленно нащупывает нужный ключ и слышит шаги: гость вышел из лифта и остановился на площадке.

— Зря вы это сделали, — говорит гость, и вот сейчас можно посмотреть ему в лицо и увидеть, наконец, как он выглядит, но человек не может повернуть голову, поднять глаза от своих замков, просто не может себя заставить. Он тянет секунды, как будто выигрывая их одну за другой у чего-то страшного, но неторопливого, и умоляет каждую не спешить.

Очередная секунда слушается его и замирает — чтобы не прекратиться уже никогда.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Vampire behind the door

Иногда нам хочется приоткрыть завесу тайны, понять, что же стоит за какими-то вещами и явлениями. Не всякий может похвастаться знанием, кто и зачем стучит ночью в пустой квартире, или почему в здании, откуда все ушли, зажёгся свет в одном окне за два часа до утра. А кто знает, уже не всегда может рассказать. Вступление получилось слишком пафосно-банальным, ну да ближе к делу.

Моя работа заканчивается в 19 часов, летом ещё светло, зимой уже темно. С работы домой я обычно езжу на автобусе одного и того же маршрута, проходящего от моей остановки сначала по центральной части города со старыми зданиями, университетом и торговыми центрами, затем мимо бывших заводов, занятых теперь строительными магазинами и складами, а потом по всё молодеющим спальным районам — от советских с тёплыми ламповыми хрущёвками до более современных, застроенных серыми кирпичными девятиэтажками, за которыми уже начинаются высотки в поле с претензией на «современный динамичный стиль». Впрочем, до последних автобус пока ещё не ходит.

День за днём в окне автобуса те же здания, те же деревья, почти те же самые люди. От работы до дома — девять треков в плеере. Они скрашивают дорогу, если уже темно (а фонарями вдали от центра город не сказать, чтобы избалован), особенно зимой, когда как раз и произошла эта история.

Проехав чуть больше половины пути, автобус делает остановку около дворца культуры одного из микрорайонов. С одной стороны дороги — сквер с этим самым ДК, с другой — остановка, полоса тополей и за ними выстроившиеся в линию хрущёвки. Народа на этой остановке вечером выходит порядочно, так что автобус стоит минуты 2-3, и я, в любом случае уже сев на место у окошка, рассеянно смотрю в освещённые окна домов.

Одно окно на втором этаже привлекало мой взгляд чаще других. Каждый день примерно в одно и то же время там горел только приглушённый свет монитора, а за ним сидел, подперев подбородок левой рукой, мужчина средних лет, немного уставшего вида (видимо, недавно пришедший с работы), лицом к окну. Он стал частью дороги домой — остановка около университета, торговый центр, рынок, несколько остановок в промзоне, потом начинаются спальные районы — около первых хрущёвок выходит половина автобуса, затем дворец культуры — человек за монитором в тёмной комнате на втором этаже в доме сразу за остановкой — выходит половина оставшегося народа, затем снова промзона, затем гаражи и СТО, строительные и дачные рынки, а там уже и конечная. И завтра, и послезавтра всё то же.

…Автобус остановился у остановки «ДК ...» (как его? Энергетик? Металлург? Алмаз?), открыл двери, по ногам побежал холодок, в открытую дверь влетела пара снежинок, народ потянулся к выходу. Мой взгляд привычно упал на освещённое голубоватым светом монитора окно на втором этаже. А в этот раз человек в комнате не один, кто-то вошёл к нему. Интересно. В отличие от сидящего за компом, вошедший был освещён слабо, лицо его было едва видно, из-за чего создавалось впечатление, что на лице у него вместо глаз — тёмные провалы. Он начал приближаться к сидящему, двигаясь очень плавно, словно долго тренировался держать при движении корпус и руки неподвижно. Может, танцами увлекался. При этом, видимо, ещё и двигаться умел тихо, потому что от него до сидящего за компом оставалось около метра, но тот словно его не замечал. Или был слишком занят. «Ну же, к тебе пришли, а ты в комп уткнулся», — подумалось мне. При этом никак не удавалось разглядеть склонённого к сидящему лица, хотя подошедший стал ближе к источнику света.

Моё внимание привлекла также одежда этого нового человека: какой-то странный принт на футболке, а на шее то ли шарф, то ли спадающие до плеч дреды.

Так, переместился ещё ближе, а сидящий по прежнему смотрит в монитор… Напрягая зрение, я пытался рассмотреть лицо подошедшего, и тут он резко поднял голову и посмотрел в мою сторону. Света было теперь достаточно, но и теперь он не мог осветить те тёмные провалы, которые действительно были на месте его глаз. И пропали все иллюзии по поводу оборванного куска верёвки на шее стоящего и лохмотьев на нём.

Думаю, читатель, тебе знакомо это чувство, когда словно пригвождает на месте молнией, и по всему телу разливается холодок. Я рефлекторно отвела взгляд от окна, но через пару мгновений снова посмотрела туда. Монитор опять освещал только одного человека, сидящего перед ним, как и многие вечера перед этим.

Автобус, набирая скорость, отъезжал от остановки. Тусклые лампочки еле освещали пустой салон. Это что же, все, кроме меня, вышли на «ДК»? Стало как-то зябко и неуютно, пейзаж только усиливал это ощущение: холодный синевато-белый свет фонарей падал на искрящийся снег в промзоне за окном. Захотелось быстрее оказаться дома. Нет, вышли не все, на одном из задних сидений, уронив голову на грудь, дремал парень с общей тетрадкой в руках, свёрнутой в трубочку. До конечной автобус ехал без остановок.

Основная мысль в тот вечер была о том, что меньше всего на свете мне хотелось снова увидеть это лицо. Было решено ездить автобусом другого маршрута. Утром следующего дня пришла мысль просто сидеть на другой стороне автобуса. Потом — сидеть там же, где и обычно, но просто завесить окно шторкой. А потом — оставить небольшой кусочек окна незавешенным. Таким образом, любопытство — хотя бы посмотреть, будет ли тот, привычный, человек снова сидеть за компом в привычное время — взяло своё. В конце концов, посмотреть можно краем глаза — светится ли окно, и сколько в комнате фигур.

На следующий день, точнее, вечер после того случая, окно пятиэтажки около ДК встретило меня темнотой. После были выходные. В понедельник — снова темнота. Во вторник — окно светилось, мужчина по-прежнему подпирал голову рукой, никого рядом не было. Среда — то же самое. Четверг, пятница. Жизнь снова шла как обычно. Пожалуй, я могу сказать, что со временем мне даже захотелось увидеть ещё раз ту фигуру в окне — то ли чтобы убедиться, что мне не привиделось, то ли чтобы знать, что в мире есть что-то загадочное, непонятное, странное, что заставляет фактом своего существования всколыхнуться мысли и чувства. Хотелось бы мне знать, кто или что это. Не убила бы разгадка ореол таинственности, приобретя, если это возможно, логическое объяснение? Или не лишила бы покоя, будь это объяснение слишком пугающим для человеческого разума?

Как бы то ни было, каждый вечер в окне пятиэтажки по-прежнему монитор освещает усталое лицо человека, одиноко сидящего в комнате. И никаких безмолвных посетителей с провалами вместо глаз не возникает за моей спиной по вечерам, как ты, читатель, мог бы предположить после прочтения. Впрочем, я не имею привычки оглядываться.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: Кристина Ахматова

Пять! Пять с половиной, если точнее. Пять с половиной тысяч за приличное жилье! Для вчерашнего студента это было огромной удачей. Непридирчивая хозяйка, все удобства без текущих кранов и засорившихся труб, необходимый минимум мебели, и даже рабочий телевизор Рекорд. Без риелторов, двойных взносов и прочих финансовых неудобств в течение полутора часов Сергей стал полноправным арендатором двушки-малогабаритки. Если уж начистоту, то в его распоряжении была только одна комната. Вторая же, со слов хозяйки, служила ей складом разнообразного барахла из серии «а вдруг пригодится». Собственно, единственным условием было ни при каких обстоятельствах не прикасаться к здоровенному амбарному замку на двери и даже не помышлять о проникновении в это пыльное царство забытого хлама.

Радостно заверив арендодательницу в своей полнейшей незаинтересованности дополнительным помещением, Сергей едва дождался ухода своей благодетельницы и схватил старенькую мобилку:

— Леха, Леха, это я, Лощин! Я снял! Тьфу, дурак! Хату снял! Ваще всё в елочку! Бери пацанов и будем новоселье справлять!

Продиктовав адрес, новый хозяин с разбегу прыгнул на старый диван, словно малолетний пацан и весело запрыгал на стонущем пружинами ложе.

— Хм, а старичок-то много еще чего выдержит! — удовлетворенно хмыкнул прыгун и неторопливо отправился инспектировать кухню.

К вечеру на ней было не протолкнуться. Рассудив, что бегать из комнаты на всё возрастающие перекуры очень утомительно, компания расселась на кухне и беспрерывно смолила дешевые сигареты, прерываясь на глоток пива или очередную студенческую байку. Когда разошлись его хмельные друзья, гостеприимный хозяин уже практически не помнил…

То, что новоселье прошло «на ура», Лощин понял по ужасной сухости во рту, в комплекте с дикой головной болью. Пошатываясь, он нашел в темноте водопроводный кран и с жадностью присосался к источнику спасительной хлорированной влаги. Вместе с надсадным гулом старых труб парню послышался странный, едва уловимый певучий голос:

— Двое выйдут, останется один. Двое выйдут, останется один. Двое выйдут, останется один.

С силой закрутив кран и не меняя позы, Сергей напряженно вслушивался в темноту.

Голос пропал.

Нервно шаря рукой по стене, жилец щелкнул выключателем и бешено завертел головой, силясь найти присутствие кого-то еще. Но кроме пустых бутылок и горы окурков на кухне ничего нового не появилось. Часы показывали половину четвертого утра, голова все так же болела, а таинственный голос больше не появлялся. Выкурив две сигареты подряд, парень разумно рассудил, что похмельно-сонное сознанье может сыграть и не такую шутку, и со спокойной душой отправился спать.

Рабочая неделя прошла без особых происшествий, и наступили долгожданные выходные. Нет, в этот раз алко-марафон в планы Сергея не входил. К нему приезжала Настя! Уже третий месяц влюбленные целомудренно пили чай друг у друга в гостях, робея перед родителями Насти, к которым приходилось ехать аж в соседний городок, и отжигали на случайных вписках, которых было слишком мало, чтобы насытить потребность в совместном уединении.

Но сейчас все должно быть по-другому! Наконец-то никто не будет мешать, и целая ночь будет принадлежать только им одним!

И это было прекрасно! Интимный полумрак, бутылка вина и бушующие гормоны сделали свое дело. Старенький диван начал ритмично скрипеть, как вдруг, четко, чеканя каждое слово, где-то под потолком раздался властный голос:

— Должен остаться! Должен остаться! Должен остаться!

Потолочная побелка побагровела. Алое пятно растянулось к углу и по стене пошли тонкие кровавые ручейки.

Оглушительно завизжав, девушка рванула к входной двери, путаясь в простыне. Выйдя из ступора, за ней устремился и абсолютно голый ухажер.

— КТО ТАМ? — рявкнул через дверь злобный голос, в которую непрерывно колотила насмерть перепуганная парочка.

— Соседи! С восемнадцатой! — заорал Сергей.

— Откройте, пожалуйста! Помогите! — истерично вторила ему Настя.

Дверь распахнулась, и через порог переступил огромный амбал со свирепым выражением лица:

— Какого хрена?

— Пожалуйста, помогите, кажется, кого-то убили! Вызовите полицию! У нас кровь на потолке! — зачастили голыши, судорожно прикрываясь простыней.

Амбал хмыкнул и запустил дрожащую парочку в квартиру.

Уже через несколько минут два наряда полиции прочесывали чердачное помещение над восемнадцатой квартирой. При свете пятно оказалось сильно ржавым подтеком, но инструкция требовала детально в этом убедиться. Как и ожидалось, на чердаке не нашлось ни трупа, ни крови, ни прочего криминала, а посему Лощина Сергея Ивановича ждал нехилый штраф за ложный вызов.

Настя уехала на такси, менты на своих УАЗиках, а вот Гриша-амбал уходить не спешил. Брезгливо отодвинув от себя пепельницу, он задумчиво пошкрябал ногтем клеенку:

— Давно здесь живешь?

— Недели две.

— Надолго вообще тут?

— Эээ… Да черт знает, вариант нормальный, дешевый.

— Не нормальный. Съезжай.

— Зачем?

— Херня тут нездоровая. Квартиранты дохнут. На моей памяти трое было. Один в ванной утонул, другой повесился, третий передознулся. Ну, там реально нарик был, не жалко. А Васильстепаныч из шестой байку травил, что десятка полтора тут ласты склеили за все время. Он уж пенек старый, помнит, как при совке еще тут мать с дочкой жила. Сопля эта залетела, мать заметила, когда у девки пузо нормальное такое стало. Ну, и позориться типа не хотела, партия, все дела. Наняла отбитых студентов с медицинского, чтобы, значит, её на дому насильно абортнули. Ну и не срослось там что-то у щеглов. Хата в кровище, в тазу дети не родившиеся, на куски порубленные, двойня там была. Девка зажмурилась, а мать ее умом тронулась. Что там дальше было — не разглашали, а квартира нехорошей стала. Вот так вот, братан…

Сергей нервно сглотнул и тяжело опустился на табурет:

— Это… А заночевать можно у тебя?

— Да без проблем. Только курить у меня нельзя.

Тревожный сон Лощина прервал трезвон старенькой Нокии. На дисплее высветился абонент «Хозяйка».

— Сереженька, что случилось? Мне звонили из милиции, говорят, ты их ночью вызвал.

— Антонина Павловна, да черт знает что твориться! — и Сергей, как на духу, выложил хозяйке все его ночные тревоги.

Трубка рассмеялась трескучим старческим смехом:

— Сереженька, да бог с тобой! В кладовке-то коробка со старыми игрушками внука стоит, зайцы плюшевые, медведи говорящие. Так там батарейки сели, вот и хрипят порой. Я раз сама испугалась знатно, так что ты не думай лишнего. Ну и за потолок не переживай, как крышу починят, так побелочку новую наложу, ну что ты, в самом деле!

Сергей почувствовала, как краска стыда заливает лицо и уши. Действительно, дурак какой-то. Игрушек испугался, ржавчины на потолке. Дебил! Да еще чуть с такой годной квартиры не съехал, придурок.

Смущенно попрощавшись с Григорием, Сергей взбежал вверх по лестнице, практически чувствуя спиной укоризненный взгляд соседа.

Первые две ночи пришлось спать со светом. Ржавое пятно на потолке все еще напоминало о прошлых переживаниях, но со временем тревога отступила, и жизнь снова пошла своим чередом. И даже Настя, поддавшись на уговоры и оправдания, уже была согласна снова приехать в холостяцкое жилище Лощина, но только если он сам соблагоизволит за ней приехать. Предупредив хозяйку о том, что ему придется уехать в соседний город на несколько дней, после чего он обязательно внесет очередную плату, Сергей в последней момент свалился с простудой, отложив поездку до выздоровления.

Но в эту ночь квартиранту почему-то не спалось. Прослонявшись из угла в угол и выкурив полторы пачки «Балканской Звезды», Сергей смотрел в окно на сереющее предрассветное небо, как тихий голос запел жуткую песню:

— Утром первым ты взял меня силой.
Утром вторым подружился с могилой.
Третье я утро увижу не скоро,
Первый ушел, но не вижу второго.

Сползая по стене от ужаса, Сергей отчетливо понимал, что ни один на свете игрушечный заяц с китайской микросхемой в плюшевом брюхе не может воспроизвести настолько ужасающий тембр зловещего голоса.

— Утро четвертое с мертвыми встречу.
С пятого утра вас кровью помечу.
Утро шестое дня рокового …
Первый ушел, но не вижу второго.

Покрываясь испариной и исступленно скуля от ужаса, Сергей забился под кухонный стол, вцепившись закоченевшими пальцами в нательный крест.
Замогильную колыбельную прервал щелчок замка на входной двери. Кто-то без труда проник в квартиру и завозился в коридоре.

В щели между полом и длинной клеенчатой скатертью появились чьи-то ноги в старушечьих чулках. Обойдя стол, обладательница раритетных колгот грохнула на плиту чайник и чиркнула спичкой. Сергей осторожно встал на четвереньки и выглянул из-под скатерти. Сомнений не оставалось, Антонина Павловна собственной персоной, явилась на рассвете попить чайку, предполагая, что жилец сейчас находится за десятки километров от арендованной квартиры.

Тяжело вздохнув, хозяйка вышла из кухни и остановилась перед запертой комнатой, гремя связкой с ключами. Наконец артритные пальцы справились с тяжелым замком и дверь распахнулась…

Вдоль стен и правда стояли коробки с какой-то ветошью, покосившийся шкаф и прочая рухлядь. В середине комнаты, как ни в чем не бывало, сидела девочка лет четырнадцати с огромными синяками под глазами и сбившимися в колтуны сальными черными волосами. Длинная белая сорочка с пятнами засохшей крови скрывала все остальное. Небрежно катая по полу крохотный детский череп, девочка хищно улыбнулась посетительнице.

— Почему так долго? У меня могут быть проблемы, ты должна побыстрее с ним покончить!

— Он так забавно пугается, мамочка... Хочу с ним еще поиграть! — ответило существо уже знакомым Сергею голоском.

— Сколько можно, Марина, сколько можно? — истерично зашептала хозяйка, молитвенно сложив ладони перед… дочерью?

— До смерти, мамочка, до смерти. Или я сделаю намного хуже! Ты знаешь, что я могу, мамочка! — взвизгнула жуткая девочка. — Или подойти ко мне сама, и больше тебе не придется никого ко мне приводить... Что скажешь, мамочка?

Сергей увидел жирную меловую линию на полу между девочкой и её матерью. Было ясно, что ни за что на свете пожилая женщина не зайдет за эту черту.

Выкатившись из-под стола, Сергей вскочил на ноги и мощным ударом втолкнул хозяйку квартиры в жуткую комнату, успел увидеть худые бледные руки, протянувшиеся навстречу. Хлопок двери, щелчок замка и нечеловеческий протяжный вопль пополам со звенящим в рассветной тишине радостным смехом.

Чайник на плите уже требовательно булькал и пускал пар из узкого носика. Пускай. Осталось открыть еще три конфорки и закрыть форточку.

То, что через несколько часов произойдет с жителями дома, Сергея не волновало.
♦ одобрила Инна
28 января 2017 г.
Они очень разные бывают. Двух одинаковых я ещё не встречала. Их в принципе описать сложно — чем дольше о ком-то конкретно думаешь, тем нормальней и правильней он кажется. Вообще мысль о том, что они существуют, очень быстро из головы выветривается. Я иногда сижу и думаю — ну какого чёрта я себе нафантазировала. А потом кто-нибудь из них допускает ошибку, и сразу всё вспоминается. Это у них фишка такая. Казаться нормальными. Эргономичными.

Все эти истории и фильмы про то, как они появляются в жутких местах, под тревожные звуки, страшно выглядят и плохо пахнут. Где у них лица искажённые, а главным героям от них веет холодом, замогильным ужасом или вроде того. Вот не то что бы всего этого совсем нет. Просто по-другому всё происходит. На самом деле они вообще что угодно могут делать и как угодно выглядеть. Но это всё равно не жутко. Они как бы... вписываются в шаблон, наверное.

Я когда их встречала — вообще никогда мысли не было, что что-то не так. Сидишь дома, болтаешь с приятелем, попутно моешь посуду или пьёшь чай. И внезапно до тебя доходит, что нету у тебя такого приятеля, и не было никогда. И о чём вы только что говорили вспомнить не получается. И лицо у него странное — а чем странное, не понятно. Начинаешь вглядываться — всё, вроде, правильно, всё, вроде, как у людей. А пока лицо разглядываешь и пытаешься вспомнить, что тебе там не понравилось — забываешь, что это вообще незнакомый человек. И дальше разговариваешь, всё как обычно. Не знаю, как у них так получается, но из этой штуки очень сложно выпутаться.

Я себе за правило взяла — не игнорировать вот это ощущение, будто что-то не правильно. Это непросто, бывает. И говоришь ты с этим приятелем уже очень долго. Часы полчетвёртого утра показывают. И опять какой-то звоночек в голове — почему так долго, о чём мы говорим, кто этот человек, что у него с лицом, нормальное же лицо, хорошо сидим, давно не виделись. А он ещё и коробку конфет открывает — откуда они у него, раньше ведь не было, если было, почему раньше не открыл, какой вежливый и приятный гость, хорошо, что он зашёл.

Вот с едой у них тоже пунктик. Не знаю, почему. Но они, если чуют, что человек не полностью погрузился, сразу накормить или напоить чем-то пытаются. Чем, и какие от этого последствия — я не знаю. Первые разы, когда их встречала как-то проносило, может потому, что когда тревожно, мне в принципе есть не хочется. А потом просто в привычку вошло — отказываться от угощений. Как в детстве, когда у незнакомцев конфеты нельзя брать из предосторожности. Только теперь их брать вообще ни у кого нельзя. Тоже из предосторожности. Казалась бы — старый же приятель, явно обижается, что даже не попробовала. Но правило есть правило. Их потому и придумывают, чтобы не нарушать.

У них, наверное, тоже есть какие-то правила. Они, например, никогда не нападают сразу. Как бы измором берут, или вроде этого. Мне вообще кажется, что они просто физически слабые, если у них тела настоящие, конечно. Поэтому вот так сидят и забалтывают до изнеможения. А потом еду предлагают, а люди едят, наверное, в основном. А что потом — не знаю. Но шаблон поведения у них именно такой. Встретить, убедить, что вы знакомы, или что вы хотите познакомиться, увести куда-нибудь и ждать. Вот и приятель этот сидит уже долго. Не выгонять же.

Они сами, наверное, тоже устают. Я так думаю, потому что чем дольше рядом с таким находишься — тем сильнее это чувство тревоги. Может, это просто мозг замечает больше и больше странностей и интуитивно беспокоится. Но я думаю, им просто становится сложнее вот эту нормальность поддерживать. Утверждать, правда, не буду. Если так подумать — я в принципе о них до сих пор ни черта не знаю. Но на моей практике это всегда было состязание — кто выносливей. Кроме одного раза.

Я тогда вот так же, как сейчас с приятелем, с соседкой по общаге засиделась. А потом заметила, что у неё языка нет. Я тогда очень удивилась — это правда внезапно было. Мне даже в голову не пришло, что что-то не так и она одна из них — я тогда об их существовании не знала ещё. Ну и спросила, как любой нормальный человек спросил бы, как же ты со мной говоришь, если вот. А она замолчала сразу и вся нормальность с неё сошла. Она не нападала, ничего плохого. Мы просто в тишине сидеть продолжили и всё. Выйти вообще не получалось — вообще, я даже не пыталась, наверное. Она бы меня так и засидела, если бы не комендант. Он счётчик со своими ключами проверять пришёл. Она отвлеклась, а я ускользнула. В общагу больше не возвращалась — вещи через подруг получила. Что с комендантом случилось — не помню. Знаю только, что ничего странного. Это их фишка. Ничего странного и всё объяснимо.

Ну и тогда я поняла — нельзя им давать понять, что я знаю. Даже если оно устало и всё становится очевидным. Это сложно. Я даже не знаю, что сложней: не поддаться на их «чары», или не показать, что ты на них не поддался. Это ощущение нормальности — оно сходит как бы волнами. Если в начала разговора всё кажется правильным, но есть... какой-то зуд, такое... невнятное что-то, будто всё-таки что-то не так. То под конец всё меняется. Ты понимаешь, что сидишь совсем не у себя в гостиной, и вообще не в комнате, а, допустим, на заброшенной стройке. Понимаешь, что руки уже закоченели от холода и неподвижности. И что твой собеседник давно молчит и на человека, в целом, мало чем похож. Но при этом то и дело накатывает абсолютное ощущение уюта и правильности всего происходящего. И уходить никуда то ли не хочется, то ли слабость просто.

Уйти от них в любом случае сложно будет, конечно. Но если не дать им понять, что их видно — шансы выше. Может и другие способы есть, но я с первого раза поняла, что их проще на кого-нибудь другого переключить. Когда я во второй раз их встретила, всё вообще автоматически как-то получилось, то ли на интуиции, то ли просто от паники соображать быстрее начала. Но в, целом, всё равно просто повезло. Когда я поняла, что мой собеседник сидит в верхнем углу потолка, и у него слишком много рук — я от неожиданности сказала: «Ко мне сейчас должны прийти. Я их впущу и вместе посидим». А оно что, оно купилось. Я дошла до двери и спокойно вышла. Вернулась, на всякий случай, с настоящим, человеческим другом. Но он не пригодился. Оно уже ушло.

Потом я поняла, что они вообще плохо ориентируются в нашей реальности. Если им уверенно что-то сказать — они поверят. Наверное, эта вот «нормальность», которую они нагнетают, просто в обе стороны работает. Их можно отвлечь, сказав «поговори теперь с моим другом в соседней комнате» — и они обязательно пойдут поискать ещё одного человека, даже если видели до этого, что комната пуста. В принципе, если не паниковать, и замечать детали вовремя, то они не так уж и опасны. В принципе не о чем беспокоится. Тем более что они никогда не появлялись, если я была не одна. Не знаю, почему. Наверно, потому что на нескольких людей сразу им сложнее воздействовать. Если так подумать — они в принципе безобидны.

И волноваться не о чем. Сейчас так точно. Когда рядом друзья с запасом конфет, волноваться вообще не принято.
♦ одобрила Инна
14 января 2017 г.
Автор: Екатерина Коныгина

На лице у друга
Застывает лёд.
Но ревёт не вьюга —
Чёрный вертолёт.

Чёрная кабина,
Лопасти и вал.
Кто же та скотина,
Что его позвал?

Кто увидит снова
Дом, жену и дочь?
Кто три страшных слова
Бросил в эту ночь?

Кто вернётся к маме,
К старческим рукам?
Кто заплатит нами —
Вертолётчикам?

Может, тот кто справа,
Может, кто левей.
Отзовись, отрава,
Отзовись смелей!

Отзовись, предатель!
Ведь тебя зовёт
Чёрный птеродактиль,
Чёрный вертолёт.

Он твоя надежда,
Чёрная, как мрак.
Только ты невежда,
Гнида и дурак.

Ты заплатишь нами
За свою беду.
С памятью и снами
Я к тебе приду.

Подмигну тем оком,
На котором лёд...
Выйдет тебе боком
Чёрный вертолёт!

----------

О Черном вертолете читать «Рассказ дальнего родственника» того же автора.
♦ одобрила Инна
31 декабря 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

В тот Новый год Пашка во-первых, опоздал, во-вторых, приволок с собой какого-то левого хмыря.

— Это вот, — сказал он, показывая на гостя, — Это вот… Не знаю кто.

Левый хмырь не сказал ничего, молча снял шапку и замер около вешалки. Он был лысый и бледный и весь какой-то неприятно водянистый.

— Я, — сказал Пашка, — встретил его около… ну, там, где еще это… короче. И позвал с собой, а то чо он один там?

Хмырь несколько раз мигнул, но опять ничего не сказал.

— Хотя нет, он вроде как сам попросился со мной пойти, но только я что-то… — Пашка озадаченно почесал голову, — Как же попросился, если он ничего не говорил… вроде.

Нам разбираться во всем этом особо не хотелось, потому что мы уже начали отмечать, и Пашка, видимо, тоже начал, поэтому и привел этого, и ничего не помнит.

— Ну раз привел, так что ж, — сказал Витька, — пусть будет.

— Благодарю, — сказал хмырь. Голос у него тоже оказался неприятным, бледным и водянистым. Он снял куртку и ботинки, но с места не сдвинулся.

— Ну проходи, чё застыл, — сказал Витька.

— Благодарю, — снова сказал хмырь и прошел в комнату.

— Как его зовут-то? — спросил я у Пашки, сражающегося с заевшей молнией на куртке. Он неопределенно взмахнул рукой, что-то неразборчиво пробормотал и продолжил попытки расстегнуть замок.

— Ладно, — сказал я и пошел в комнату.

Хмырь уже устроился в кресле, стоявшем в углу.

Витька выдал ему тарелку салата и стакан вина, но он не стал есть и пить — поставил их на пол рядом с собой. Просто сидел там и наблюдал за нами.

А мы почему-то как будто забыли про него — проводили старый год, проводили его еще раз, встретили новый, выпили за то, за это…

Часа в два, когда всем уже стало совсем хорошо, он вдруг начал говорить.

— Одна моя знакомая, — сказал он своим неприятным голосом, — на Новый год загадала желание — выйти замуж. С той ночи под ее окнами начала постоянно лаять собака, с каждым днем все ближе и ближе, и в одну непрекрасную ночь собака влезла к ней в окно — на пятый этаж. У собаки были длинные тонкие телескопические ноги, пустые черные глаза и огненный ошейник. В зубах она принесла оборванное свадебное платье. С тех пор эта собака не выпускает знакомую из комнаты — караулит ее для своего хозяина, который придет и женится на ней, как только закончит другие свои дела.

— Какие ноги? — переспросил Витька.

— Раскладывающиеся, — пояснил Пашка.

— А другой мой знакомый, — сказал хмырь, не обращая на них внимания, — каждый Новый год уходил в поход с парой-тройкой друзей. Однажды он сказал, что видит фей, вышел из палатки и не вернулся. Те друзья, что были с ним, потом рассказывали, что видели, как он танцует среди маленьких синих огоньков, наутро огоньки пропали, и друг пропал тоже, осталась только слепленная из снега фигура, очень похожая на него.

— Феи, — хмыкнул Витька.

— Еще один знакомый наряжал елку и пропал, — не умолкал хмырь. — До сих пор живет в елке и болтает там с игрушками. То есть, только на Новый год, а где он бывает, когда елка разобрана и убрана, никто не знает. Если как следует присмотреться, то можно его заметить среди иголок. Если воспользоваться лупой и рассмотреть его лицо… но лучше не стоит.

— … А еще как-то один знакомый в новогоднюю ночь вышел на улицу запускать фейерверки, запустил, поднял голову и увидел огромное лицо на все небо. С тех пор он боится выходить из дома, потому что случайно попал этому лицу фейерверком в глаз — правильно боится, кстати, никто не спустит такое на тормозах, а тем более — огромное лицо.

— Зачем это лицо вообще высунулось туда, где фейерверки? — шепотом спросил Витька. Хмырь неодобрительно глянул на него, как бы говоря, что гигантскому лицу никто не указ, где высовываться, и продолжил:

— … Одна семейная пара купила квартиру и все было хорошо, пока не настал Новый год — все праздники у них на кухне провисел призрак предыдущего жильца, который повесился на елочной гирлянде — вдобавок ко всему он еще и мигал огоньками.

— … Одну девочку в школе научили вырезать бумажные снежинки, она пришла домой и навырезала их столько, что под ними погибла вся ее семья. Подозревают, что ей кто-то в этом помогал. К тому же, снежинки, хоть и бумажные, были холодными на ощупь, и потом все пропали, как будто растаяли…

— … Одна старушка пережила всю свою семью и всех своих друзей, потому что ее новогоднее желание случайно услышал тот, кто не должен был слышать. Теперь она будет жить вечно, и, несмотря на то, что ее семья и друзья давно мертвы, они всегда будут встречать Новый год с ней.

— … Один мужик подавился оливье и умер. Теперь в новогоднюю ночь он ходит по домам и если где увидит этот салат, так сразу приходит в неописуемую ярость, хватает ложку и запихивает салат в глотку всем присутствующим до тех пор, пока они тоже не подавятся и не умрут.

Он рассказывал и рассказывал, и ночь длилась невыносимо долго, растягиваясь, чтобы вместить все его странные, короткие, иногда пугающие, иногда забавные истории. Мы молча сидели и слушали, и трезвели, а в комнате становилось все темнее и холоднее, и по углам уже лежал снег, присыпанный хвоей и осколками разбитых елочных игрушек.

Наконец, спустя вечность, он сказал:

— Последняя история.

Немного помолчал, вздохнул и продолжил шепотом.

— Один парень шел в гости к своим друзьям. Ему показалось, что его кто-то зовет и он остановился. К нему подошел человек, бледный и грустный, и глаза его были как дыры в бездну. Он ничего не сказал, но парень почувствовал, что должен взять его с собой, на праздник, потому что никто не должен быть один в Новый год. Даже такой неприятный субъект.

Он снова сделал паузу и добавил:

— Большая ошибка.

И снова пауза, длиннее предыдущей.

— Тот человек был переполнен историями, и он отогрелся в тепле, и истории просто выплеснулись из него, он как будто не мог остановиться.

Еще пауза.

— Когда он рассказал последнюю, он просто исчез, от него ничего не осталось, потому что в нем ничего и не было, кроме историй.

Пауза.

— Зато мы все… мы все… но теперь ваша очередь, я опустошил и истощил себя, во мне больше нет ни одной. Они теперь все в вас, все.

Пауза была такой длинной, что мы подумали, что он больше ничего не скажет.

— На следующий год пойдете — с надеждой на освобождение, с надеждой, что вас кто-нибудь подберет, с надеждой, что вы избавитесь от этого груза слов…

После этого он замолчал, и не осталось ничего, кроме холода, и пустоты, и бесконечно падающего в пустоту снега.

И историй. Историй, которыми теперь были переполнены мы, которыми мы стали. Историй, которые могут быть рассказаны только раз в году, и только если нам повезет и кто-нибудь пригласит нас, чтобы мы могли их рассказывать.

Пригласите нас, пожалуйста.

Никто не должен быть одинок в Новый год.
♦ одобрил friday13
29 декабря 2016 г.
Автор: Александр Бушков

Отрывок из книги «НКВД: Война с неведомым»:

------

Встретить на войне доброго знакомого, с которым однажды развела судьба, приходилось не так уж часто. И событие это было радостное.

Поэтому рассказчик (тогда — майор-артиллерист), едва узнав, что по соседству с его только что прибывшим подразделением дислоцируется парашютный батальон, которым командует давний друг (далее попросту — Комбат), немедленно туда отправился, едва выдалась подходящая минутка.

Обнялись, вопя что-то радостное, и Комбат немедленно потащил Майора к себе. Обитал он в роскошно обустроенном блиндаже, оставшемся от немцев.

Естественно, стол. Все, что можно раздобыть на войне в смысле выпить и закусить, в том числе французский коньячок из немецких опять же запасов (дело происходило в сорок пятом, в Польше). Сначала, как водится, перебрали общие воспоминания, потом рассказали друг другу, что с ними бывало за то время, пока не виделись.

В конце концов в беседе наступило некоторое затишье.

Майор своего военного приятеля знал хорошо.

И заранее мог предсказать, что будет следующим номером программы. Комбат, дело такое, обожал хвастать. Не «прихвастнуть» подобно Мюнхаузену, а именно хвастаться чуточку по-детски некими реальными вещами или случившимися с ним событиями.

Награды говорили сами за себя, не было нужды лишний раз в них тыкать пальцем. В полном соответствии с ожиданиями Майора Комбат сначала продемонстрировал шикарно отделанный короткоствольный «Вальтер», доставшийся ему от какого-то эсэсовского чина, а также кольцо с «мертвой головой», принадлежавшее тому же деятелю. Показал роскошную генеральскую шпагу, взятую в качестве трофея, когда батальон внезапно обрушился на немецкие позиции и наворотил там славных дел. Под каким-то пустяковым предлогом вызвал в блиндаж санинструктора женского пола, писаную красавицу, поинтересовался чем-то незначительным и отпустил — а потом, как и следовало ожидать, с деланно безразличным видом объявил, что это — его нынешняя и постоянная, между прочим, насчет нее есть мысли касательно мирного времени, когда вся эта похабень закончится. Должна же она когда-нибудь кончиться?

После чего наступила пауза. Майор подумал было, что старый приятель исчерпал репертуар, и хвастаться вроде бы больше нечем. Но все, что было, оказалось лишь прелюдией... Понизив голос, самым загадочным тоном, с азартным и нетерпеливым видом человека, которого прямо-таки распирает. Комбат сообщил:

— А сейчас я тебе ординарца продемонстрирую. Уникум, право слово. Такого ординарца, вот честное слово, не соврать, у иного маршала не сыщешь...

Выпито было уже немало, и Майор в тон ему поинтересовался: не идет ли снова речь о какой-нибудь особенно сногсшибательной красотке?

Расхохотавшись, как сказочный злодей, Комбат заявил, что его в корне не правильно поняли. Он, конечно, всегда был не промах насчет прекрасного пола, но, с другой стороны, он все же не турецкий паша и гаремов заводить не намерен. Еще и по той причине, что турецкие нравы к нашей суровой действительности не имеют никакого отношения, не проникся ими славянский народ. И, если приближенных красоток будет две, они, пожалуй, очень скоро порастреплют друг другу роскошные косы.

Уникальность ординарца, сказал он заговорщицким шепотом, кое в чем другом... И, высунувшись из блиндажа, велел громким командным голосом, чтобы безотлагательно покликали...

Майор не запомнил фамилии. Мог лишь сказать, что она была длинная и заковыристая, то ли туркменская, то ли свойственная какому-то из обитавших неподалеку от туркмен народов. Тулипбергенов, Талыхайбергенов, Худойбергенов....

Какой-то «бергенов», в общем. Именно так ради ясности и краткости Майор его далее и именовал в своем рассказе — Бергенов.

Очень быстро пришел Бергенов — худой темноглазый парень, смуглый, как цыган, какой-то поджарый. Отнюдь не раскосый. Майор это особенно подчеркивал. Не из тех, кого именуют «узкоглазыми».

Охваченный нешуточным, почти детским возбуждением, Комбат принялся рассуждать вслух:

— Что бы тебе этакое показать... Бергенов! А продемонстрируй-ка моему героическому другу, как мыши маршируют!

Бергенов молча кивнул и уселся в уголке. Он был очень спокойный, бесстрастный — должно быть, судя по его философской отрешенности, ему далеко не впервые приходилось показывать что-то комбатовым гостям.

— Сиди тихонечко, — зашептал Комбат другу. — Сейчас тебе будет зрелище...

Майор не слышал, чтобы Бергенов что-то говорил вслух — только губы двигались. Загадочный ординарец едва пошевеливал лежавшими на коленях пальцами — будто на пианино играл, пришло в голову Майору сравнение (сам он немного играть как раз умел).

Большая, старинная керосиновая лампа давала достаточно света. И Майор очень быстро увидел, как изо всех углов на середину блиндажа катятся какие-то серые комочки.

Мыши в немалом количестве — штук тридцать, не меньше.

Они стягивались на середину, совершенно не боясь людей — и, что самое удивительное, на глазах выстраивались в колонну по четыре, и эта колонна в безукоризненном порядке, словно обученные солдаты на смотру, знатоки строевой подготовки, просеменила из конца в конец. Оказавшись перед аккуратной бревенчатой стенкой, мышиные ряды столь же безукоризненно выполнили поворот кругом, так что самые последние оказались самыми первыми, а самые первые, соответственно, последними. Колонна вновь, с извечной мышиной бесшумностью, прошла на середину, выполнила маневр «ряды вздвой», выписала по обширному пустому пространству безукоризненную восьмерку, выстроилась в каре (фигура построения, давным-давно исчезнувшая из уставов не только Советского Союза, но и всех прочих держав).

У Майора прямо-таки челюсть отвалилась. Он читал в свое время детям книжки Дурова, сам однажды прикормил в блиндаже мыша — но тот мыш ничего подобного не умел, он лишь, не боясь, вылезал на стол, брал кусочки из рук и тут же лопал....

Ему понемногу стало приходить в голову, что таких вот чудес дрессировки попросту не бывает. Это уже не дрессировка, а что-то другое, и называть такое зрелище надо как-то иначе... Он только не знал — как.

Комбат, довольный произведенным на гостя эффектом, захохотал от всей души, оглушительно хлопая себя по коленке, и это словно разрушило некие чары — мышиное каре вмиг рассыпалось, серые зверушки, превратившись опять в скопище неразумных тварей, очумело рассыпались по всем углам, попрятались, пропали с глаз...

— Вот такой у меня ординарец, — сказал Комбат гордо. — Говорю тебе, не у всякого маршала сыщешь... Видал, что умеет? Мыши — это так, для затравки... Бергенов, покажем отца?

Вот тут Бергенов впервые проявил некоторые признаки беспокойства. Однако Комбат заверил его, что друга своего знает давно и всецело за него ручается: не заложит, и бояться нечего...

Потом откровенно прикрикнул. Помявшись, Бергенов кивнул с унылым видом.

— Пошли-ка, — сказал Комбат, энергично вытаскивая гостя из-за стола. — На улице постоим.

Так оно будет эффектнее. Театральнее. Точно тебе говорю...

На улице было прохладно — польский январь ничуть не походил на сибирский, но все же было около нуля, дул промозглый ветерок с порывами мокрого снега, и в одной гимнастерке было зябко. Впрочем, замерзнуть по-настоящему Майор не успел — Комбат, четко давая отмашку рукой, вслух сосчитал до десяти и, хихикая, толкнул гостя в спину:

— Ну, шагай... Только держись за воздух...

Он так хихикал и фыркал, что дело было определенно нечисто, попахивало каким-то особо изощренным розыгрышем. Но чего прикажете бояться, находясь в тылу, в компании старого друга, своего же офицера? Майор, изрядно подогретый к тому же французской живительной влагой, браво спустился в блиндаж по аккуратной деревянной лесенке, слаженной с немецкой аккуратностью — ни одна ступенечка под ногой не скрипнула, ни одна стойка не покосилась...

Сидящий за столом встал и повернулся к нему.

Вот тут у Майора, по его собственному признанию, в зобу дыханье сперло.

Потому что Бергенова нигде не было видно — а к Майору, бесшумно ступая, подходил великий вождь и учитель. Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.

В точности такой, как на портретах — в кителе с маршальскими погонами и одинокой звездочкой Героя Социалистического Труда на груди, с аккуратно зачесанными седоватыми волосами и неповторимым взглядом, с трубочкой в руке.

Майор остолбенел, машинально приняв стойку «смирно», прижимая руки по швам так, что стало больно ладоням. Хмель моментально вылетел из головы, она стала ясной, как стеклышко — но мысли прыгали в совершеннейшем сумбуре. Умом Майор понимал, что это просто-напросто очередное наваждение, колдовство, морок — но ничего не мог с собой поделать, застыл оловянным солдатиком, потому что перед ним стоял товарищ Сталин собственной персоной, как две капли воды схожий с портретами.

— Рад вас видэть, товарищ Майор, — сказал Верховный, улыбаясь в усы. — Как успэхи в боевой и полытыческой подготовки?

— С.., стараемся, товарищ Сталин... — только и смог выдавить из себя Майор, стоя навытяжку.

— Нэплохо, — сказал Верховный, легонько коснувшись гимнастерки Майора черенком знакомой всему человечеству трубки. — А водку нэ пьете? По бабам нэ гуляете? В молодости можно, если это нэ врэдит дэлу...

Майор, уже совершенно трезвехонький, чувствовал, как по спине у него ползут ручеечки пота. Все это с ним происходило не во сне, а наяву.

— Ну ладно, можетэ идты, — смилостивился Верховный, уже откровенно улыбаясь. — Крюгом...

Майор плохо помнил, как он, безукоризненно выполнив поворот через плечо — и не помнил, через которое — вывалился из блиндажа под ночное небо, под ветер и мокрый снежок. И уже не чувствовал ни холода, ни падавших на непокрытый голову то ли снежинок, то ли капель.

А Комбат самозабвенно хохотал, повторяя:

— Ну, видел бы ты себя! Лица нет! Пошли, простудишься... Не лето.

Схватил покорного Майора за локоть и насильно втащил в блиндаж, где уже не было никакого Верховного, один лишь Бергенов стоял у стола.

И шустро испарился по жесту Комбата.

Тот усадил гостя, налил ему полную стопку.

Майор выпил, как воду, но его не взяло.

— Как это? — спросил он потрясенно.

— Я ж тебе говорю, — сказал Комбат, ухмыляясь широко и беззаботно. — Ординарец у меня — уникум. Видал, чего умеет? У него вся семейка такая, это у них от дедов-прадедов... Хочешь, он тебе всамделишного Жукова изобразит? Или артистку Серову? Да ты не стесняйся, заказывай, кого хочешь, он кого угодно может...

Майор выпил еще — и только тут стало понемногу забирать. Он долго еще хмыкал, крутил головой, пару раз оглянулся на дверь.

— А ты, вообще, молоток, — сказал Комбат одобрительно. — У меня тут один из блиндажа после отца бомбой вылетел, глаза дурные, летит, не разбирая дороги. Я его и догнал-то не сразу, пришлось бутылку влить, чтобы успокоить...

— Как это? — повторил Майор.

— Говорю тебе — азиатское колдовство, — разъяснил Комбат авторитетно, с видом специалиста. — Наваждение наводить. Он рассказывал, у него отец в гражданскую именно таким вот образом увильнул от неминучей смертушки. Он был красный и, когда его где-то там подловили басмачи, прикинулся ихним самым главным курбаши... Они поверили. Так и ушел...

— Ты смотри, — предостерегающе сказал Майор. — Такими, знаешь, вещами шутить...

Комбат прищурился:

— А кто настучит? Ты, что ли?

— Я-то не настучу, — сказал Майор. — Только мало ли... мир не без добрых людей. За такие вещи...

— За какие? — все так же беззаботно ухмылялся Комбат. — Ты себе только представь сигнальчик: «Командир батальона Имя рек и его ординарец Бергенов с помощью азиатского колдовства вызывают у себя в блиндаже образ товарища Сталина, иллюзион, имеющий полное сходство с настоящим...» А? Да за такой сигнал этого «сигналиста» самого увезут если не на губу, то уж точно в дурдом... — и он азартно блеснул глазами. — Воздушный десант так просто не возьмешь, не пугай ежа голой задницей...

В том, что он говорил, безусловно был резон, но Майор чувствовал себя прескверно после этакой встряски. Дальнейший разговор как-то не клеился, пилось плохо, и он распрощался при первой же возможности, сославшись на неотложные служебные обязанности.

Вскоре началось наступление, огромные массы войска пришли в движение, самым причудливым образом перемешиваясь и перемещаясь, и Майор уже больше никогда не встречал ни Комбата, ни его ординарца Бергенова. Но Верховного в блиндаже запомнил на всю жизнь — и голову готов был прозакладывать, что это наваждение однажды случилось с ним наяву...
♦ одобрил friday13
29 декабря 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Мимо проходил

Это был стереотипный алкаш, больше даже похожий на бомжа — нечёсаные патлы, борода клочками и грязная истёршаяся одежда.

— Парни, простите, не подкинете на бухло? — неожиданно приятным голосом обратился он к нам.

Откровенность была похвальна, но подавать на очередную дозу зелья, которое год за годом превращало бедолагу в свинью, не хотелось. Я хотел пройти мимо, сделав вид, что не заметил. Но Виталик и Стас, мои спутники, неожиданно остановились. Виталик вынул из кармана сразу несколько купюр… и отдал их все!

Мужика как будто подменили — он сразу заулыбался, а глубокие морщины на лице как будто разгладились.

— Вот спасибо! А пойдёмте ко мне в гости, я вас угощу…

Такого поворота событий я ожидал меньше всего. Но Виталик тут же загорелся — журналист по призванию, он обожал общаться со странными людьми с необычной судьбой. А таковые чаще всего попадались среди разномастных пропойц. Общение с ними требовало некоторых затрат «на бухло», но вознаграждалось, по мнению Виталика, сторицей — ворохом таких историй и биографий, что Довлатов от зависти удавился бы.

Частный дом, где жил мужик, находился в невзрачном посёлке минутах в пяти ходьбы от магазина. Покосившийся забор, запущенный маленький сад и обшарпанные стены производили гнетущее впечатление — домишко казался убогим даже на фоне хибарок по соседству. Однако дверь оказалась неожиданно крепкой, а замок на ней — солидным.

Наверное, когда-то это был богатый дом. Но первая же комната, в которую мы ступили, была ужасна. Гуляет сквозняк, пол чёрный от грязи, а потолок — от грибка, стены блестят от сырости, обои обрываются клочьями, под потолком — голая лампочка на проводе… Коридорчик, следующий за комнатой, не в лучшем состоянии. Есть ванная комната, но вместо двери — пустой зияющий провал, кафель внутри наполовину отвалился, ванна покрыта ржавчиной, а внутри неё стоит мятое ведро с чем-то противным — мутным и пахнущим кислятиной.

«Мда…» — вздохнул было я, собираясь подумать что-нибудь издевательское про обед, обещанный нам хозяином и обещающий быть под стать этой берлоге, как вдруг взгляд зацепился за знакомый предмет! Вернее, совсем неуместный в подобной обстановке. На гладильной доске в тёмном закутке лежал синтезатор «Касио». Дешёвая модель, но всё же…

— Музыкой интересуетесь? — улыбнулся хозяин, проследив за моим взглядом. — Вам тогда интересно будет… — и приоткрыл дверь в дальнем конце коридора.

Меньше всего я ожидал увидеть такую комнату. Вдоль стен стояли синтезаторы, микшерский пульт, комбики, колонки и другой аппарат. Обои, правда, и здесь были сильно обшарпаны, но в глаза в первую очередь бросались не изъяны интерьера, а многочисленные покосившиеся этажерки, заставленные компакт-дисками, и фотографии на стенах — молодой хозяин и музыканты с инструментами.

— Вот это с «Парком Горького» в Штатах, — кивнул мужик на крупное чёрно-белое фото в рамке. — «Moscow Calling», — он кивнул ещё раз, теперь на диск с красными серпом и молотом, поставленный на этажерку стоймя, как книга. А рядом стояли диски Kiss и Motley Crue.

— А вот «Красное на чёрном», — хозяин показал полочку, сплошь заставленную дисками группы «Алиса». А рядом с ней на стене висел цветной фотопортрет: хозяин в обнимку с Константином Кинчевым.

— Садитесь за стол, в ногах правды нет, — сказал мужик, когда мы наахались, глядя на диковинки, которыми изобиловала комната. — Сейчас дети с улицы придут, чай пить будем…

Но что-то мне казалось неправильным в этой комнате, столь неожиданной после разрухи в прихожей. Может быть, потому что слишком уж обшарпаны стены и пол в явно обжитом помещении. Или потому что слишком уж поддувало в щелястые окна. А может, делал своё дело слабенький, но явственный кисловатый запах — такой же, как из ведра в ванной…

Тем временем комната наполнилась детским смехом — прибежали дети хозяина: один лет восьми, второй явно ещё дошкольник. Мужик принёс чай из кухни, скрывающейся за дверью в другом конце комнаты, и поставил на стол купленные в магазине конфеты и печенье.

Чай мне совсем не понравился — от него разило всё той же кислятиной. Пришлось положить аж четыре ложки сахара, чтобы перебить противное ощущение. «Похоже, весь дом ею пропитался, — недовольно подумал я. — Это как же надо себя не уважать, чтобы в такой вонище жить? Алкаш — одно слово». А вот Виталик и Стас явно ничем не раздражались: как ни в чём не бывало улыбались и слушали рассказы хозяина, как во время оно где только не побывал он в качестве звукаря. Но надо сказать, что рассказывал он интересно, да и предмет его рассказов — рок-музыканты восьмидесятых-девяностых — был нами весьма почитаем.

Когда-то группа у нас была: Виталик на гитаре, Стас на басу, я на клавишах. Много чего играть пробовали, но чисто для себя. Даже ни одного концерта не дали. Да и не получалось у нас ничего путного. Лажали неимоверно. А потом, как институт закончили, так разбежались кто куда. Лет семь, пожалуй, не виделись.

— А давайте сыграем что-нибудь! — вдруг предложил хозяин и забегал по комнате, засуетился, включая и настраивая аппаратуру. Виталику досталась гитара, Стасу — басуха, хозяин сел за девайс вроде примитивной электронной ударки, а я встал за весьма неплохую «Ямаху». Сыгранули неплохой блюзец, и я удивился, как слаженно мы звучим — совершенно без лажи, привычной и неистребимой. Никогда в былые времена у нас так здорово не получалось. Детям хозяина тоже понравилось — они хлопали и притоптывали в такт, а когда мы доиграли, с явным восторгом поаплодировали нам.

Доиграв композицию, решили хлебнуть ещё чайку. На этот раз он показался мне ещё противнее, и даже четыре ложки сахара с трудом опустили поднявшийся к горлу желудок обратно на место. Начали другой блюз. Играть было удивительно легко — нужные клавиши словно сами бросались под пальцы. Звучало так хорошо, что даже неправдоподобно — как на пластинке какой-нибудь матёрой группы. Ну не могут так играть парни, много лет ничего серьёзного не игравшие. Не возьмётся откуда попало сыгранность, которой тем более никогда и не было…

Я задумался, и палец соскользнул с клавиши на соседнюю. Ну вот, слажал…

Как бы не так! Взятый аккорд прозвучал чисто, как будто я не задел соседней клавиши.

Что за ерунда?

Или, может, просто инструмент не вполне исправен и некоторые клавиши срабатывают через раз? Хотя нет, до этого момента всё в порядке было…

Но тут блюз закончился, и парни пошли к столу за третьей кружкой. Двинулся за ними и я, но стоило только вспомнить мерзкий запах здешнего чая, как меня аж передёрнуло, и я вернулся обратно за синтезатор. На мгновение перехватил взгляд хозяина — он вдруг стал каким-то беспокойным. «Да возьми себя в руки уже! — мысленно бросил я сам себе. — Ну, не Версаль тут, так и ты не принц наследный, нечего нос воротить. Вон уже добрые люди на тебя как на больного смотрят».

Третья композиция началась с довольно сложного ритма, который задал хозяин. Стас поймал его быстро, Виталик тоже, даже соляк с ходу придумал, а я с минуту тактов просто стоял и слушал, пытаясь тоже въехать. Наконец мне это удалось и я взял первый аккорд…

Синтезатор не издал ни звука. Взял другой аккорд, уже совсем не в тему, лишь бы только услышать себя в колонках — та же фигня. Поднял голову, встретился взглядом с Виталиком — а он как ни в чём не бывало дальше играет. А через секунду вдруг притихает, да ещё и кивает: мол, хорошо подхватил, давай теперь твоё соло.

Это что же получается?! Все слышат, как я играю, а я сам себя — нет? И даже когда намеренно мимо нот играю, никто не замечает!

Тут новая мысль мозг резанула: подпоил нас хозяин! Точно, подпоил какой-то дрянью! В юные годы мы разными вещами баловались, не понаслышке знакомы мне эти дела. И когда музыка из ниоткуда играет, тоже бывало. Только когда такими вещами закидываются, всегда в таких случаях по-нормальному предлагают. А когда вот так, против ведома — это ой как нехорошо… Кто знает, что этот гад задумал! И что хуже всего, парням сейчас бесполезно объяснять. Не в том они состоянии, это тоже не понаслышке знаю… Как бы ни подло казалось — валить отсюда надо! Хоть свою шкуру спасти, пока самого не накрыло.

— Пардон, брюхо скрутило! — крикнул и прочь из комнаты побежал. Только не в сортир, конечно, а обратно в прихожую ту бомжовскую. А замок-то на двери не открывается! Рванул шпингалет на окне раз, другой — тоже нет, не идёт, заклинило его! Делать нечего — ахнул ботинком по раме со всей дури. На счастье, вылетела от удара рама, не удержали её старые гвозди. Прыгнул наружу — и прочь оттуда, во весь дух…

До моего двора оттуда недалеко, минут десять пешком. Во дворе у нас беседка есть, там по вечерам местные парни тусуются. В картишки режутся, пивко пьют, под гитару песни дворовые поют. Вот и сегодня они там собрались.

— Пацаны, помогите! — ору. — Там друзья мои, беда с ними!

Они аж с мест повскакивали.

— Ты откуда такой? Что случилось-то?

— Там, в посёлке! Потом объясню! Только скорей давайте!

Не знаю, какой у меня был вид и что они подумали, но сорвались вслед за мной всей толпой. Прибежали обратно, в окно залезли — а в доме тихо, как в гробу. Сердце у меня словно ледяной лапой сжали. Раз тихо, значит… Нет, нельзя даже думать об этом! Скорей в комнату давешнюю…

Пусто там. Ни следа ни от хозяина с детишками, ни от Виталика со Стасом. Только на столе конфеты и печенье так и валяются, которые мы принесли. А вот чашек наших нету. И запаха этого кислого тоже не осталось.

А вместо аппаратуры — валяются вдоль стен ящики какие-то пустые, коробки, фанеры куски, прочий хлам… Две погнутые лопаты совковые — видать, они тут за гитары были. На стеллажах — обрывки бумажек, тряпки, банки какие-то. А вместо фоток на стенах — просто обои сорванные, голая стена темнеет.

Побежали мы на кухню — там то же самое, хлам и мусор один. И что ещё хуже — пол пыльный, а следов на полу никаких. Мы-то на кухню не заходили, хозяин только оттуда чай принёс. Что же получается — мужик на полу следов не оставляет?! Но нам дальше бояться некуда, похоже. Мол, и так нервы на пределе. Просто смотрим по сторонам и ничего не понимаем…

В других комнатах — та же картина, что на кухне. Нет нигде ни хозяев, ни друзей моих!

Остановились парни, думать стали, как быть:

— В ментовку ему идти надо!

— А что он скажет? Что друзей призрак забрал, который ходит и следов не оставляет?

— А это их уже дело! Люди пропали, а куда пропали — пусть они и разбираются!

Мне как-то даже немного спокойней стало от этих слов. В самом деле, обращусь к господам полицейским, они найдут моих друзей… Всё-таки стихи о добром дяде Стёпе я услышал намного раньше, чем истории про оборотней в погонах.

Мы пошли на выход, и тут один из парней — Степаном его звать…

Звали.

В ванную заглядывает:

— Да, ну и дыра… А это чё за хрень ещё?

Я за ним тоже внутрь заглянул. А он подходит к ванне и берёт оттуда ведро. То самое, в котором вонючая кислятина была. Только сейчас оно пустое, лишь на донышке чуть-чуть осталось.

— Ну и вонища… — поморщился Степан, заглядывая внутрь. — Чем они тут вообще занимались?

Вышел он из ванной, я за ним… И смотрю — на закуток он глядит. На тот самый, где я синтезатор увидел. Только не синтезатор там никакой, а доска какая-то на гладильной доске валяется.

А Степан всё стоит и пялится туда . И взгляд у него очень нехороший стал.

— Бля, пацаны! — вдруг как заорёт он. — Она же свежая ещё! Не мог он далеко уйти!

И не успели мы и глазом моргнуть, как в комнату он рванул.

И вдруг оттуда треск, стук — и стихло всё.

Мы за ним, конечно. В комнату…

И замерли на пороге.

Пол под Степаном провалился. Видать, не выдержали гнилые доски. Хотя и не самым крупным был он из нас. Упал парень в подпол. Да нехорошо упал… Совсем нехорошо, хуже некуда. Лужа тёмная из-под головы его расплывается.

Зря я думал, что ничего нас больше в этом доме не напугает. Заорали мы и на улицу ломанулись.

В ментовку пришлось в тот же день идти, но ничем они нам не помогли в итоге. Правда, и нас почти не мурыжили. Пару раз допросили только, а ещё на освидетельствование в наркодиспансер отвезли в тот же вечер. Там мне сказали, что и вправду каким-то наркотиком меня опоили. Название у него сложное было, я не запомнил. Мол, мне повезло, я наружу убежал, а друзей моих похитили. И в том ведре в ванной тоже остатки этого зелья были. Степан тоже надышался и с катушек слетел. А доски пола просто ветхие были, вот и не выдержали его веса.

Только подозреваю, что не было никакого наркотика, а это мне просто так сказали, чтобы я дальше вопросов не задавал. Хотя подписок о неразглашении никаких не требовали.

Я сперва всё музыку винил. Мол, рок-н-ролл моих друзей сгубил, да правду говорят, что от лукавого это музыка, да не знали бы никакого рок-н-ролла — не заманил бы нас к себе этот чёрт или кто он там, и тому подобное… Но потом Степана вспомнил. Он-то простой был парень, музыкой не увлекался, даже трёх блатных аккордов не знал. А ведь тоже что-то такое увидел, что аж голову потерял… Ни при чём тут музыка — не ей, так чем-нибудь другим задурил бы нам мозги проклятый алкаш. Или не алкаш, а другой, кем он ещё оборачивается
♦ одобрил friday13