Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННАЯ СМЕРТЬ»

15 марта 2015 г.
Как-то еще в 2005 году, работая в прокуратуре, я разговорился с коллегой-следователем о посторонних, не относящихся к работе делах. И как-то — уже не помню как — речь зашла о загадочных уголовных делах, редко, но встречающихся в следственной практике. Вот тут он мне и рассказал эту жуткую историю. Ему ее, в свою очередь, поведал знакомый следователь, работающий в одной из прокуратур Владимирской области.

Это произошло в середине девяностых. Одной подрядной организации поступил заказ на строительство то ли дома отдыха, то ли пансионата во Владимирской области. Начали строительство, завершили основной этап и приступили к отделочным работам. На объекте в тот день осталась бригада маляров и штукатуров. Время близилось к обеду. Встал вопрос о том, кто поедет в город за едой. Так как все желали на часик съездить и развеяться от работы, пришлось тянуть жребий. Выпал он одному мужику. Тот, подшучивая над остальными работягами, залез в свою «копейку» и поехал по лесополосе в сторону города. Путь был неблизким — восемь километров по лесному бездорожью, а там по колдобинам в город еще километров пять-шесть. В общем, мужик добрался до города благополучно, закупил еду и поехал обратно. Вся дорога у него заняла чуть больше часа.

На подъезде к объекту он заметил странную вещь — над крышей здания что-то мерцало. Какое-то свечение, которое, побликовав на солнце, куда-то резко исчезло. Решив, что ему померещилось, он направился внутрь одного из корпусов, где производили ремонт. Поднявшись на третий этаж, он обнаружил следы крови. Предчувствуя беду, мужик замедлил шаги. Кровь струйкой стекала с верхнего пятого этажа. Зайдя на этаж, он поначалу обомлел, а затем и вовсе согнулся в приступе рвоты. Все члены строительной бригады были мертвы, но не просто мертвы — не представлялось возможности даже кого-либо опознать. Тела были изувечены настолько, что создавалось впечатление, будто их пропустили через мясорубку или проехались катком. Внутренности и куски плоти были повсюду — на стенах, на потолке и на полу. Весь этаж был залит кровью. Одним словом, это было ужасным зрелищем. Не удалось обнаружить ни одной целой конечности: руки, ноги, головы — всё было раздроблено вместе с костной тканью. Не стоит и говорить о том, что бедолага-мужик, не помня себя от страха, рванул прочь от этого ужасного места.

Приехавшие сотрудники милиции, судмедэксперты и следователь еще долго «ловили водолаза» за зданием, где произошла эта отвратительная бойня. Впоследствии установить личности погибших удалось лишь посредством генетической и судебно-биологической экспертизы. Проверили алиби мужика — оно подтвердилось. Да и все понимали, что один он такого сотворить просто не мог. Криминалистам и патологоанатомам так и не удалось установить механизм причинения повреждений покойным. Версию об использовании взрывного устройства также отмели — следов взрыва не обнаружили, как и частиц взрывчатого вещества. Более того, не было обнаружено ни одной улики, свидетельствующей о присутствии посторонних лиц — ни следов ног, ни отпечатков пальцев... Одним словом — ничего.

Дело зависло в числе прочих «глухарей», хоть на прокурора этого района областники и давили, как могли. Приостановленное уголовное дело по факту убийства рабочей бригады запросила к себе Владимирская областная прокуратура, а затем и генеральная. Однако раскрыть его и выявить лиц, причастных к его совершению, так и не удалось.
♦ одобрил friday13
4 марта 2015 г.
История эта приключилась в 2008 году. 11 февраля не стало моего лучшего друга. Человек этот святым не был, но, тем не менее, именно с ним всегда можно было поделиться самым сокровенным, выслушать совет, поплакаться в жилетку. Никогда я не слышала от него плохого слова в чей-то адрес, никогда он не позволял себе чего-то из ряда вон выходящего, хотя тот еще был приколист. За несколько месяцев до своей смерти он начал часто повторять, что его ждут, что надо куда-то срочно идти, что он не может больше с нами оставаться. А 11 февраля в четыре часа утра его сердце перестало биться. Врачи так и не смогли установить точной причины смерти — молодой парень (ему только-только исполнился 21 год), не пил, не курил, вел здоровый образ жизни, здоровья на десятерых хватит. Он просто уснул и больше не проснулся.

После его похорон мне приснился странный сон. Он стоял за какой-то неясной, невидимой, но прочной преградой. А рядом с ним стояла беременная женщина. Очень, очень красивая. Потом он улыбнулся, махнул мне рукой и, взяв женщину за руку, пошел с ней куда-то вдаль. Там уже ничего не было видно — просто какой-то неземной, яркий и очень теплый свет.

Проснулась я в слезах и в тот же день рассказала о своём сне его старшему брату. Реакция у него была неоднозначной — сначала он нахмурился, пробормотал что-то вроде: «Бред какой… Не может быть». Потом он нехотя признался, что ему снилось то же самое. И рассказал странную историю:

— Давно он мне уже говорил — мол, разделились у него жизни. Одну он живет здесь, с нами, а вторую — во сне. Ему не сны снятся — он живет. Несколько раз было: там поранится — здесь сами собой царапины и синяки появляются. Ну и случилось… Однажды говорит мне, что встретил женщину, без которой больше жизни не мыслит. Но она к нему прийти не сможет никогда. А он к ней — вполне. Потому что женщина эта из той, второй жизни. Но больше мы к этой теме не возвращались. До недавнего времени. А тут он мне заявляет, что эта женщина беременна, что он просто обязан к ней пойти и все равно уйдет — здесь его не держит ничего. Матери нет давно, отец на нас плюнул еще лет десять назад, а у меня своя семья есть… И постоянно это повторял, говорил, что ему там лучше и проще, что там у него все хорошо, что эта жизнь ему уже и не нужна. Последний разговор у нас был накануне его смерти. Он тогда ведь попрощался. Сказал, что к ней пойдет. И чтобы никто ни о чем не жалел — это его решение, ему там будет хорошо. А сегодня, во сне, ко мне пришел, рукой махнул, улыбнулся и ушел. Рука об руку с беременной женщиной. Что ж, ему там лучше, надеюсь...

И я надеюсь. С тех пор он снился мне еще два раза. И, судя по снам, был абсолютно счастлив.
♦ одобрил friday13
Автор: Дих Роман

От пустого, от дурного, от наносного, от недоброго, от слова сказанного в худой час завязь завяжется иная, не человеческая и не скотья, да и в хоромину сядет как у себя дома.

* * *

— ... Мама, а в той комнате когда-то, говорят, был повешенный...

— Молчи сынок, то всё бабские сказки... Засыпай быстрее.

— Мама, а ты слышишь, что в той комнате кто-то ходит...

— То мыши шуршат, засыпай быстрее.

— Мама, а дверь приоткрылась в ту комнату...

— То сквозняк дверь открыл.

— Мама, а кто таким глазом жёлтым на нас смотрит?..

— Сынок, то месяц в окно комнаты светит.

— Мама, а почему...

— Спи уже! Не то горло перережу!

* * *

— Ну здравствуй, милый... Погоди, дай хоть верёвку на шее твоей распутаю. Да погоди целоваться, нетерпеливый какой — язык высунул, ровно пёс в жару!

— Мама!

* * *

Теперь их там трое живёт каждую ночку. Днём не живут, а ночью живут... А если хочешь их видеть — туда в полночь приходи, когда месяц на ущербе, да монету неси малую, да с собой хлеба краюху.

А как войдёшь в хоромину, тако глаголь:

— От тёмного, от долгого, слово лихое молвлю, — да хлеб выложи и почни закликать нечистую.

А первым коли мальчик выйдет с дырою в горле, то дело твоё пустое.

А коли его мать выйдет, баба без глаз, то дай ей деньгу принесённую в закуп, да спрашивай, что знать хотел.

А коли третьим выйдет мужик-удавленник с высунутым языком, то краюху ему в ноги кинь, да проси смело чего хочешь, только денег не проси, не то он тебя задушит и в пол уйдёт, и баба уйдёт в пол, и мальчик уйдёт...

… а ты в пустой хоромине останешься один-одинёшенек, с петлёй на шее да языком наружу, да примешься ждать, когда туда ещё заселятся мать и дитя, что невинно.

* * *

Попадут к тебе от тёмных, от долгих, от лешачиного стона, от гуменникова прихлопа, от нечистой закличи.
♦ одобрила Совесть
21 февраля 2015 г.
Мне было 19 лет, и мне постоянно снился один и тот же кошмар на протяжении года. В этом сне не было ничего примечательного — я стоял в комнате, разговаривал с мамой и вдруг, откуда ни возьмись, появлялась маленькая черная точка. Она начинала расти и расти, пока не заполняла почти всю комнату. Она вдавливала меня в стену, я начинал задыхаться и сразу просыпался.

Я никому не рассказывал про этот сон. Мне было страшно. Я пытался найти этому объяснение в сонниках, но там был сплошной бред. Сон мучил меня. Я просыпался совершенно опустошенный как морально, так и физически. Он снился мне периодически, по определенным дням. Я отмечал их в календаре красными кружками. Через два-три месяца я понял, что сон мне снится только 6-го, 15-го и 24-го числа месяца. Это хоть как-то облегчило мои страдания — по крайней мере, я был к ним готов. Как я уже говорил, кошмар снился мне около года, потом он прекратился так же резко, как и начался. Я был счастлив. Наконец-то я мог снова зажить полноценной жизнью.

Спустя два года кошмар вернулся. Он стал реалистичнее. Черная точка точно так же росла в комнате, поглощая все вокруг. Теперь у меня появился какой-то бессознательный страх. Я кричал во сне и пытался выйти из комнаты, но в ней не было дверей. Мама просто исчезла из сна. Она умерла год назад, попала в аварию. Теперь я остался один на один со своим страхом. Кошмар начал сниться мне не три дня в месяц, а почти каждый день. Я начинал сходить с ума.

В один из дней я понял, что больше не могу это носить в себе, и пошел к доктору. Он внимательно меня выслушал, записал что-то в своих бумажках, дал рецепт с какими-то таблетками и отправил меня домой. Я сразу пошел в аптеку, надеясь, что таблетки помогут. Придя домой, я закрылся в своей комнате, выпил две таблетки и лег спать. Мне не приснился кошмар. Он не снился мне целую неделю! Я воспарил духом. На повторном приеме у доктора я хотел искренне поблагодарить его за помощь. Но когда я пришёл на прием, меня встретила какая-то пожилая дама. На вопрос, куда делся мой доктор, она ответила, что вчера с ним случился несчастный случай и его больше нет в живых.

В ту ночь мне снова приснился кошмар. На этот раз черная точка чуть не задавила меня насмерть. Я проснулся от того, что меня тряс за плечо отец. Он проснулся от моих криков.

Снова потянулись дни мучений. Я не знал, что делать. Пил таблетки, но они не помогали. В один из дней я, поддавшись слабости, рассказал все отцу. Отец искренне мне сопереживал и пообещал сводить в хорошую клинику. Но в ту ночь кошмары опять прекратились. Это продолжалось две недели, пока в мою жизнь снова не ворвалось горе — погиб отец. Его зарезали какие-то пьяные отморозки. А кошмары снова вернулись.

Тогда я кое-что понял. Стоит мне рассказать про кошмар кому-то из людей, он перестает мне сниться, но тот человек погибает. Теперь я знал, как от него избавиться. Я стал рассказывать его тем, кого я ненавидел — это на какое-то время избавляло от мучений. Но люди платили за это жизнью. Я словно получил настоящую «Тетрадь Смерти».

Но я так устал... Мне хочется покончить все это разом, и я знаю, как.

Я рассказал вам о своем кошмаре. Сегодня я буду спать спокойно.
♦ одобрил friday13
17 февраля 2015 г.
Автор: Андрей Шарапов

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая:

— Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться!

Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова.

— Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и бубнил:

— Геньса, холос тянуть, давай скази!..

Генка жадно съедал все горбушки и, отвалившись к тяге, недовольно спрашивал:

— Вам про разведчиков, граждане-товарищи, или про страшное? — И хотя Генкины рассказы про разведчика дядю Витю, чуть не взявшего в плен самого Гитлера, были безумно интересны, все, даже крошечный и трусливый Васятка, помучившись немного, шептали:

— Про страшное, Геннадий Никодимыч... Про бабку Лукерью, пожалуйста...

И Генка, почернев от волнения, начинал...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Есть у меня приятель. Зовут его Леонид, и он копатель. Ходит по лесам, полям и болотам с металлоискателем, извлекает из земли кусочки забытых историй, фрагменты давно оборвавшихся жизней и отголоски эха прошедшей войны. Состоит мой знакомый в поисковом обществе, объединяющем таких же, как он, энтузиастов. Ребята делают много хорошего, а также разного такого, что приносит им небольшую прибавку к зарплатам. Выезжая «в поле», часто находят старинные монетки, складные ножички и прочие предметы коллекционирования, иногда попадаются необычные и редкие находки. В общем, роют ребята по разику в месяц, под настроение.

Видимся мы с Ленькой нечасто, но иногда, когда ему необходима моя помощь, приятель вытаскивает меня из будничной суеты на кружечку пива, излагая суть проблемы: то у погибшего в годы Второй Мировой немца письмо в кармане отыщут — приносит, чтоб я перевёл, то приблуду какую-нибудь непонятную притащит — сидим, кумекаем, что за неведомый артефакт.

Вот в один из таких выходов, Ленька и рассказал мне пару историй, которые хочу пересказать, немного сдобрив художественной обработкой.

Дело было весной 2012 года. Группа, состоящая из Леонида, его приятеля Миши и двух братьев Жоры и Толика, отправилась на коп в Полтавскую область. Толик где-то разжился немецкой картой 1942 года, где были отмечены укрепрайоны со всеми подробностями, как было принято у щепетильных германцев. Хотели попытать счастья в том районе — поискать останки пропавших без вести солдат для перезахоронения, ну и артефактов там всяких — для коллекции или для музеев. Ехать из наших мест туда довольно долго, но к вечеру, наматывая на колеса «буханки» липкую апрельскую грязь, группа добралась до ближайшей к месту предполагаемых раскопок деревни.

Деревней, по словам Лени, это место называлось весьма условно. Пять дворов, да семь зданий. Хуторок, а не деревня. Как выяснилось потом, до ближайшей остановки проходящей маршрутки от хуторка было 1,5 км по прямой. Одним словом, глушь. Но дело позднее, крапает мелкий, холодный дождик (как у нас говорят, «мжычка»), а ночевать в машине не хотелось. Кто хоть раз пробовал ночевать в машине, тем более — в советской, тем более — в апреле, тот знает, о чем я. Для непосвященных: это очень холодно, тесно и душно одновременно, т.к. если заглушить движок, железо очень быстро остывает. Решено было проситься на ночлег в дома.

Хуторяне в большинстве своем оказались людьми осторожными, но не злыми. В дом на ночь не пускали, но продуктами помогли с лихвой: в распоряжении копателей оказались три кольца колбасы, бутыль самогона, мешок семечек и связка сушеной рыбы. Один из местных старожилов по имени Дед Митро (Митрофан Олегович по паспорту) предложил ребятам заночевать в своей летней кухне («клуня», по-нашему), попутно конфисковав для совместного употребления самогон и колбасу.

За столом разговорились: дед вещал о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах, сняв сапог, продемонстрировал искалеченную якобы миной ногу, и клятвенно пообещал провести ребят на место, где «фрицы стояли», махнув рукой в неопределенном направлении. Потихоньку члены экспедиции стали отходить ко сну. Дед Митро всё не унимался, рассказывая разные бывальщины и небывальщины.

Когда перевалило далеко за полночь, за столом оставалось всего трое: старик, Леня и Миша. Беседы потянулись к темам мистическим и таинственным: дед вещал про чертей, болотников, и про то, что его соседка, баба Рита, дескать, ведьма. Живет одна, ни с кем не общается — сумасшедшая, словом, баба. Ребята тихонько посмеивались над старичком, но дед Митро вещал красочно и колоритно, и Леня подначивал его рассказывать больше.

Когда старик, наконец, захрапел прямо за столом посреди очередного рассказа, парни отправились на боковую, расстелив на дощатом полу спальные мешки. Траванули пару анекдотов про сиси-писи на сон грядущий, поржали вполголоса, притихли, и тут с улицы послышался стук топора о полено. На улице, в непосредственной близости от клуни, кто-то мерно колол дрова. Хрясь-тук–бам… По словам Лени, не было еще и четырех утра. Миша тоже расслышал странный для такого времени звук. Дед Митро пошевелился на стуле, пробормотав сквозь сон нечто нечленораздельное, в чем явно угадывался матерок, и снова смачно захрапел, запрокинув свою седую лохматую голову. Немного успокоившись и пожав плечами, ребята провалились в сон.

Наутро, проснувшись и позавтракав яичницей с остатками вчерашней колбасы, компания выдвинулась к лесу. Дед Митро шел впереди, с важным видом покуривал самокрутку, с лёгкостью преодолевая раскисшую за ночь трясину грунтовки в громадных и латаных резиновых сапогах. Старик был одет, для своих мест, «по-праздничному»: галифе с лампасами, чистый турецкий свитер, новая по виду кепка и поношенная армейская куртка-штормовка иностранного производства модного цвета флектарн. За ним гуськом, ступая след-в-след, тянулись Миша, Леня и Жора с Толиком, нагруженные металлоискателями, щупами, лопатами, совками, палатками, котлом и всем, чем положено в таком случае. Хуторяне с интересом взирали на процессию издалека, так как дом Митрофана Олегыча стоял почти на отшибе — между ним и лесом стояла только еще одна хатка.

Миновав крайнюю хату, дед Митро сплюнул, и стал крутить новую самокрутку. Через метров 20-30 Миша не выдержал:

— Дед Митро! А что, у вас тут так рано дрова колят?

— Ааааа…. — протянул старик с кислым видом, и махнул рукой.

— Да просто спать не давали до утра, ироды! Нет, ну дед Митро! Что, нельзя попозже дров наколоть, вот скажи? — Не унимался Мишка.

Дед развернулся, и с прищуром уставился на Мишу, затянувшись свежей самокруточкой.

— Та то такой рубака, шо только ночью рубает. Сечешь? — Для пущей убедительности старик постучал пальцем по козырьку своей модной кепки и кивнул, выдохнув в усы густой, белый табачный дым.

Дверь крайней хаты скрипнула, и ребята обернулись: по двору семенила крошечная, сгорбленная старушка в меховой жилетке и белом платочке, черты ее лица терялись в глубоких морщинах, а во рту определенно недоставало около трех десятков зубов. Старушка подошла к поленнице, о которую был оперт здоровенный топор-колун, набрала охапку дровишек и засеменила назад в дом. Чвакающие шаги Митрофана Олеговича заставили ребят отвлечься от занимательной пасторальной картины и продолжить путь. Но, ступив всего пару шагов, Толик, замыкавший колону, громко вскрикнул «Эй!», и Леня обернулся. Старушка стояла на пороге, одной рукой прижимая к груди поленья, а другой грозила друзьям, сжав сухонький кулачок. Около Толика в грязи валялось полено…

— Ритка, твою мать! А ну, кыш, клята! — Взревел дед Митро, и старушка тотчас скрылась в недрах дома, хлопнув старой, облупившейся дверью. Дед сплюнул в грязь и махнул рукой, призывая продолжить поход.

Свой поход «экспедиция» завершила к полудню. В лесу, где было не в пример суше, нашли хорошую, чистую поляну, разбили лагерь, и дед Митро, побыв с молодежью еще пару часов и с видом знатока поизучав работу металлоискателя, отправился восвояси. Копать планировалось четыре дня, а после того — вернуться к деду, заночевать и возвращаться уже домой.

Первые два дня ребята занимались поиском, обнаружили множество мелочей в древних блиндажах, делали какие-то свои записи, но не суть. Суть была на третий день. Компания села обедать. Расселись у костра, сварили в котелке нехитрый супец из тушенки и грибов, поели. После обеда решили расходиться и продолжать поиски. Жора включил свой металлоискатель и поводил им над землей посреди лагеря, проверяя заряд. Металлоискатель дал чёткий сигнал. Жора приподнял бровь:

— О, кажись цветняк! И неглубоко! — Хохотнул он, и отстегнул от пояса трехскладную саперную лопатку. Осторожно копнув пару раз, и отбросив в сторону землю, парень присвистнул. Его друзья склонились над ним, изучая содержимое неглубокой ямки.

— По ходу ментов надо вызывать. Как положено, чтоб все чики-пики. — Тихо проговорил Толик. Леня кивнул, а Миша жесткой щеткой стал очищать кости на дне ямки от рыхлого грунта.

— Вроде руки, — бормотал Миша, аккуратно скребя щёткой старые кости. — гляди, вот пальцы… ёёёёёё… ментам уже звонил?

Парень ткнул щёткой в узел из толстого медного провода, которым были стянуты кости рук у запястий. С другой стороны кости предплечий были очень ровно сколоты, как будто отрублены.

Леня набрал «102» с мобильного, назвал посёлок, сослался на Митрофана Олегыча, описал ситуацию. Милиция обещала приехать из района утром, с судмедэкспертом и прочими причитающимися специалистами, и попросила огородить место находки и ничего не трогать. Леонид пожал плечами, Толик и Миша наскоро обнесли ямку заграждением из трёх веточек и веревочки.

Остаток дня ребята провели у костра, начало смеркаться. Из рюкзаков достали алкоголь и самые вкусные припасы — отметить окончание раскопок. Заранее договорились вернуться сюда через пару недель, продолжить поиски глубже в лесу. Посреди веселой попойки, Жора вдруг насторожился.

— Пацаны, там, кажись, идёт кто-то.

Друзья проследили за взглядом Жоры, и вскоре различили между деревьев тусклый огонек фонаря. Петляя между деревьев, он приближался к поляне со стороны хутора. «Наверное, кто-то из местных. Может, дед Митро?», — подумал Леня. Еще пару минут копатели сидели, уставившись в ночную тьму, в которой, подпрыгивая и подергиваясь, плыл желтоватый огонек фонарика. Приблизившись на расстояние метров десяти, огонек замер, и в темноте кто-то прокашлялся.

— Доброй ночи, мужики! — Зазвучал незнакомый голос. — Это… я тут… разрешите присоединиться?

Миша встал и посветил на незнакомца лучом мощного патрульного фонаря. Чуть поодаль от поляны стоял мужчина лет сорока, гладко выбритый, коротко стриженный, в поношенных, мятых туфлях, грязных брюках и белой майке, поверх которой было накинуто побитое молью коричневое пальто на пару размеров больше, чем следует, так, что фонарик скрывался где-то в недрах длиннющего рукава.

— А ты откуда будешь? — поинтересовался копатель.

— Да местный я, с деревни. Мужики, пустите погреться, а? Местные все про вас толкуют, а мне интересно стало, я ж тут… это… ну, пустите, а? А то баба моя все житья не дает, а я… У меня вот!

Мужичок поднял руку, и ребята увидели авоську, в которой болтались две банки с домашними соленьями — помидорами и овощным салатом типа лечо. Перекинувшись парой фраз вполголоса, порешили мужичка приютить и обогреть.

Слово за слово, разговорились, узнали, что мужичка зовут Костя, что живет он на хуторе с женой, и что она его немилосердно эксплуатирует, а он ей и слова поперек сказать не может. Мотивировали его за рюмкой чая, чтоб взял себя в руки, чтоб не был тряпкой, чтоб наорал на жену, в конце концов. Мужичок все отводил взгляд, взмахивал иногда рукавом по-скоморошьи, и было видно, что разговор ему неприятен, но пожаловаться на свою долю ох как охота. Под натиском копателей, поселянин чуть не расплакался. Налили ему водки в стальной стаканчик.

— Да у меня с собой тут… — замялся мужичок, и из раструба рукава показалось горлышко грязной бутылки, наполненной чем-то мутным. Мужичок зубами выдернул пробку, выплюнул ее в костер, и сделал несколько богатырских глотков. Потом еще несколько. Он поставил опустевшую бутылку наземь, занюхал сальным рукавом пальто и поник.

Чтобы как-то отвлечь гостя от тягостных мыслей, начали показывать Косте находки: пробитую каску, жетон немецкого офицера, с десяток пуговиц россыпью… Немного перебравший «горькой» Толик проговорился и о странной находке. Не со зла, конечно — просто чтобы гость ненароком в ямку с костями не наступил, когда домой засобирается. Костик заметно оживился, и попросил показать ему кости, долго их рассматривал, а потом, потерев грязным рукавом подбородок, изрёк:

— Даааа, дела… Ну, засиделся я у вас, пацаны, пора и честь знать.

С этими словами Костик достал из кармана советский динамо-фонарик (пока крутишь динамо, он светит и жужжит), и, попрощавшись с копателями, направился в сторону хутора. Толик и Жора уже спали, сморенные алкоголем, а Леня с Мишей остались у костра, провожая взглядом отдаляющийся отсвет Костиного фонарика…

Наутро из района приехала милиция: судмедэксперт, кинолог, дознаватель, следователь и ещё куча народу. Милицию сопровождал дед Митрофан, пара хуторских мужиков и любопытные собаки, лаявшие на милицейскую овчарку. Ребят опросили, сняли «пальчики», проинспектировали рюкзаки на предмет запрещённых предметов и «веществ» и, прочитав лекцию о вреде копания в земле, отпустили на все четыре стороны.

В компании деда Митро копатели вернулись на хутор. Дед был необычно молчалив и курил папиросу за папиросой. На расспросы отвечал только: «Щас сами все увидите, хлопчики». Процессия вышла из леса. Светило солнышко, щебетали весенние пташки, пахло сеном и свежевспаханной землей, а по небу проплывали одинокие облачка. Не сразу обратили они внимание, что у крайней хаты, где жила баба Рита, стоит серый УАЗ-«буханка» с красным крестиком и милицейская «Нива». Дед замедлил шаг:

— Ну, шо там, начальник? — Поинтересовался он у долговязого милиционера в фуражке, что-то записывавшего в блокнот. — Сама померла, или черти забрали?

Милиционер скривил кислую мину, и сделал неопределенный жест вокруг шеи, вывалив набок язык и закатив глаза.

— А могли и Вас…

Дед цыкнул зубом и бросил на землю окурок.

— Могли… Да не смогли…

Через час вся компания уже укладывала вещи в свою собственную «буханку» и собиралась покинуть сонный хутор под Полтавой. Леня стоял рядом с дедом Митро и курил «L&M», поделившись сигареткой со стариком. Старик оторвал фильтр и потягивал сигаретку.

— Ночью ее задавили, Ритку-то . Пришел, вишь, какой-то мужик, и проводом ее и придушил,— рассказывал старик, шевеля усищами. — Проводом, прикинь! Вот. Ее как докторы забирать стали, у ней вся рожа аж синяя была, язык — во!

Дед Митрофан вывалил язык на всю длину, закатил глаза и надул щеки, изображая лицо мертвеца, и издав при этом неприличный звук.

— А все почему? А? А потому что Костку, агронома, мужа своего в могилу свела, и после смерти покою ему не давала, вот те истинный крест! Все его гоняла по хозяйству. Ведьма клята! — Дед перекрестился и сплюнул себе под ноги. — Вот ее Бог и покарал. Ну, что? Погрузились? Ну, бывайте!

Пожав мозолистую руку деда и пообещав вернуться через пару недель, копатели расселись по местам, и «буханка», ведомая Толей, затряслась по проселочной дороге прочь от крохотного хуторка. Ехали молча, радио мурлыкало какую-то попсовую песенку, а за окном менялся весенний пейзаж, погружая парней в дремоту. Тишину первым нарушил Леня:

— Слушай, Миха, я тут подумал…

— Чего?

— Помнишь, когда мужичонка этот приходил?

— Ну, помню, а что?

— Ты слышал, как динамо у этого Кости в фонарике жужжало?

— Нееет.

— И я — нет. Ни когда пришёл, ни когда уходил, так?

— Выходит так.

— Но оно же всегда жужжит в таких фонарях, верно? Когда его крутишь.

— Еще бы! Как бешеный шмель. Совьет-тэк же.

— А руки ты его можешь вспомнить? Ну там, грязь под ногтями, пальцы волосатые?

— Ты к чему клонишь-то?

— Да так, ни к чему…
♦ одобрила Happy Madness
9 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то похвасталась я свекрови об успехах моего сына (ее внука) в рисовании. Ходили мы на тот момент в кружок. В ответ она сказала, что, мол, ничего удивительного, он в дедушку, я поддакнула, что да, мой дед учился в Академии художеств, но свекровь сказала, мол, значит в прадеда и в деда (в свекра).

Про то, что свекор рисует, я слышала впервые. На что свекровь ответила, что вбил себе в голову дурь и зарыл свой талант. Может, добился бы чего-то. Художники хорошо зарабатывают, мог бы и на пенсии рисовать на заказ. Я, естественно, пристала, чтобы она объяснила, что сие значит.

И свекровь рассказала такую историю.

Свекор с детства рисовал все и всех. С натуры, фантазии, хотя и вырос в деревне. И пусть нигде не учился, рисунки получались очень профессиональные. Учиться на художника не пошел, так как родители считали, что это баловство.

Поступил в институт на вечерний, женился на первых курсах. И, помимо работы на заводе, брал через знакомых халтуры — чертил, рисовал портреты по фотографиям…

Как-то предложили нарисовать портрет-картину-эскиз (не знаю, как правильно назвать) для памятника с маленькой фотографии для паспорта.

Нарисовал, понравилось не только заказчикам. Его нашел через этих заказчиков художник, работающий на кладбище, который сам отказался от этой работы, и предложил ему рисовать эскизы. А тот художник уже переносил их на памятники. Платил копейки, но «работодатель», видно, решил сбросить на него всю бумажную подготовительную работу, поэтому на количестве выходило прилично. Работал так несколько лет, потом кладбищенский художник начал пить, и их совместная трудовая деятельность постепенно сошла на нет.

Дома не говорил, что рисует покойников. Это потом рассказал.

Как-то приехал он к родителям провести отпуск, и захотелось нарисовать ему портрет матери. Нарисовал маслом во весь рост в натуральную величину, шикарный такой. Вся деревня бегала, смотрела. Даже председатель и агроном пришли оценить. Оценили так, что агроном захотел групповой портрет всего семейства, а председатель — оформление доски почета и агитационного уголка. В общем, просьбу председателя он выполнил, а семейство агронома запечатлел в набросках и забрал картину домой дописывать.

Буквально через месяц свекру пришлось вновь приехать в деревню на похороны матери. А когда приехал в отпуск, привез законченный семейный портрет агронома.

Заказчик остался очень доволен, портрет вышел выше похвал. Односельчане бегали смотреть. Агроном был такой довольный, что даже сделал «день открытых дверей».

Потом делились впечатлениями: «Как живые», «Я прям испугался: открыл дверь, а они сидят напротив все. А потом глядь — это картина»...

Тут отец пристал: «Мать нарисовал, стоит как живая, нарисуй и меня рядом». Нарисовал такой же огромный портрет и отца.

Уехал домой, через некоторое время звонит отец:

«Агроном со всей семьей на машине разбился».

Поехали на похороны.

Вынесли гробы взрослые, детские, и тут родственники выносят громадный портрет счастливого семейства и ставят впереди. Народ так и отшатнулся.

Бабки стали шептать за спиной что-то про проклятую картину.

Вернулся он домой сам не свой. Свекровь говорит, стал себя винить и повторял, что и отца уже тоже нарисовал.

Видно, по селу нехорошие разговоры пошли. Отец звонил, переживал. Агитационный уголок, говорил, спалили. Года не прошло, пришла телеграмма о смерти отца. Свекор даже не удивился, сказал только:« Я же говорил».

На похоронах — та же история. Стоит в хате гроб, а у стенки портреты матери и отца во весь рост, как живые. Увидел, истерика началась. Бросался на картины, братья держали.

Бабки опять за спинами пошептали, сопоставили, перечислили — мать, агроном с семьей, отец…

Приехал домой в полной депрессии. Объявил, что карандаш больше в руки не возьмет. Про халтуры для памятников рассказал. Считал, что эти эскизы покойников всему причина. Стал вспоминать, сколько портретов на заказ нарисовал для неизвестных людей, через знакомых знакомых, и неизвестно, что с теми людьми стало.

Не могли вспомнить до тех халтур для кладбища, умирал кто-то из опортреченных или нет. Но еще такие большие и реалистические портреты до тех случаев не рисовал, может, и в этом дело.

Я еще спросила: «А вас и детей что, не рисовал?».

На что свекровь ответила: «Карандашные наброски делал, а маслом нет... сапожник, как всегда, без сапог».

Кстати, любил пейзажи рисовать инопланетные и с искаженной перспективой (или не знаю, как правильно описать, просто повторяю слова свекрови), пугающие, свекровь сказала, что к стенке их всегда поворачивала, не по себе было. А если долго на них смотрела — начинала болеть голова до тошноты. Но пейзажи нравились определенному кругу и их быстро покупали, разбирали.

Один неприятный случай свекровь вспомнила, когда еще до женитьбы свекор параллельно со свекровью дружил с девушкой-художницей.

Свекор нарисовал такой «пейзажик». Свекровь его видела и красочно мне описала, я попыталась представить, но понять и мысленно увидеть не получилось. Белая огромная луна, если всмотреться, то видно четкую маленькую, а вокруг как бы ореол бледнее. Вблизи маленькие пятнышки разных оттенков. Создается впечатление, что она огромная, выпуклая и в движении из-за этих пятнышек, впереди море — лунная дорожка (тоже из пятнышек), в которую переходит дорога на обрыве, все под таким углом, что видно, что обрыв, но одновременно дорога как бы продолжается в лунной. На море — большой бумажный кораблик из листика в клеточку, который как бы касается бортом обрыва, но такого на самом деле не может быть. И вроде как бы он на воде, но вершина почему-то смотрит на зрителя, чего просто не может быть. Все перспектива искаженная, но как бы реально. От этого, как сказала свекровь, начинает болеть голова. И по дороге как бы идет (не касаясь ногами дороги) одинокая обнаженная девушка с длинными волосами, которые прикрывают наготу. Нарисована она как-то так, что девушка одновременно и на обрыве, и на лунной дорожке. Эта девушка непонятно как нарисована. Если присмотреться вблизи, то она как бы из ломаных кусочков, а если не вдаваться в детали, то она и на лунной дорожке, и на обрыве, и создается впечатление, что она движется (как так нарисовать, я не представляю). Все это в бело-зеленоватом лунном свете и очень пугающе, реалистично. Еще как-то от освещения она менялась, оживала, что ли (со слов). Свекрови эта картина не понравилась, а у той девушки-художницы вызвала восторг, она сказала, что это она, и картина про нее, и выпросила ее себе в подарок. Повесила этот ужас у себя в комнате.

Через пару недель друзья были в гостях у этой девушки-художницы и стали свидетелями кошмарной сцены. Девушка сидела на диване и задумчиво смотрела на картину. Ребята о чем-то разговаривали за столом под чай с тортиком. Вдруг девушка вскочила, схватила со стола нож и стала резать и бить эту картину в какой-то дикой ярости. Ее пытались унять, потом у нее из носа просто хлынула кровь. Все испугались, картину выбросили. Почему девушка себя так повела, она не смогла объяснить.

И потом произошел последний случай, который все решил.

Друг у него был закадычный, еще с детства, с одной деревни, потом в одном институте учились на одном факультете и курсе. Стал друг его успокаивать, стыдить, просить не зарывать талант и рисовать хотя бы нормальные пейзажи и натюрморты. Но свекор отказывался наотрез, говоря, что и яблоки с вазами, его кистью нарисованные, принесут несчастья.

Как-то друг стал спорить, что все это выдумка и самовнушение. И заставил свекра нарисовать его портрет и удостовериться, что все совпадение.

Свекор поддался уговорам.

И чем все закончилось?

Через год друг умер от лейкоза.

Что было с художником — словами не передать, свекровь сказала, что думала, что и он за другом последует или с ума сойдет. Сидел ночами и рисовал свой портрет. Наказывал себя так или убивал. Наверное, штук сто нарисовал.

Потом все собрал: и картины старые, и наброски, и кисти, и краски, и все сжег на пустыре.

С тех пор даже детям елочку в альбом на рисование ни разу не нарисовал.

Я в шоке была от ее рассказа. Даже и не знала, что сказать. Свекровь была уверена, что все просто совпало. А мне было не по себе, столько совпадений... Свекровь еще о его сюрреалистических картинах сказала, что «такое рисовать может только человек с поломкой в голове». То, что свекор незаурядная личность, я и так видела (чего стоила его феноменальная память, как все шутили, «память разведчика»: запоминал таблицы, графики, схемы, формулы за пару минут, просто на них посмотрев). Про записную книжку в голове со всеми датами и телефонами я уже не говорю. Два высших образования, руководящие должности, потом все бросил, пошел в моря. Немного эксцентричный, но никаких сдвигов или «поломок в голове» за ним не замечала.
♦ одобрил friday13
4 февраля 2015 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Всегда интересовался, особенно по молодости, тематикой сталкерства, аномальщины, околоНЛОшными темами, иногда почитывал желтую прессу. Но всё так — на любительском уровне. Потом встретил жену. Переехал, прибавилось забот, забыл увлечение. Забыл до поры до времени, так сказать.

Частенько навещал родителей, бывало затирал с мамой на вышеупомянутую тематику. Она — ярая фанатка «секретных материалов». Совершенно случайно дошло дело до обсуждения феномена ЭГ (электронных голосов), и она вспомнила деда, по отцовской линии. Мол, иди проведай дедушку, спроси у него, он что-то рассказывал.

Деда с бабушкой я видел редко, хоть и жили мы, считай, через дорогу. Дед — уважаемый во времена Союза человек, активист партии, домсовета, к тому же блокадник. После Великой Отечественной некоторое время жил в Куйбышеве, там же проходил воинскую службу. Был почти что профессиональным военным, но по состоянию здоровья — застуженные при блокаде Ленинграда лёгкие — был списан в запас, после чего успешно работал в отрасли ракетостроения, на местном полувоенном производстве. Отец, впрочем, как и я, повествующий вам, по его стопам не пошли — батя стал технологом, а я — программистом/репортёром.

Прошло несколько недель с разговора с мамой о ФЭГ. Полученная информация легко и непринуждённо вылетела из головы. И в целом ничто не предвещало ее появления, если бы родители настоятельно порекомендовали нам с женой навестить стариков, мол, у деда день рождения, обрадуется...

Семейное торжество успешно отгремело посудой и все собравшиеся начали распределяется кучками по квартире для перетирания каких-то своих тем. Мы с дедом и батей остались в гостевой комнате, общались. Собственно тут и вернулось воспоминание о маминых словах:

— Дед, слушай, а ты ведь в Куйбышеве служил?

Дед внимательно перевёл на меня взгляд:

— В Куйбышеве, в связи служил... Чего это ты вдруг вспомнил?

— Да мы с мамой обсуждали Феномен Электронных Голосов... — в комнате повисла тишина, дед и отец внимательно смотрели на меня.

— Рассказал уже? — дед глянул на отца, — хотя за сроком давности...

— Что рассказал?

— Про службу мою, — дед поправил очки.

— Мама сказала, что ты служил радистом, вот я и поинтересоваться хотел...

— Поинтересоваться? Ну что ж, я тебя «поинтересую» тогда...

«Навестить деда» в итоге растянулось далеко за полночь, но, в целом, оно того стоило. Я расскажу вам несколько историй, хотя в правдивость их мне самому не очень верится...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
2 февраля 2015 г.
Автор: Freddy13

11.05.14

— Это действительно он?! — радостно воскликнул Рэй.

— Да, в честь успешного окончания учебного года. Все равно летом все друзья разъедутся, будет чем заняться пару дней перед отъездом на ферму.

У родителей Рэя были некоторые финансовые проблемы, поэтому вместо летнего лагеря, куда поехали все друзья их сына, они решили отправить его к деду на ферму. Да и в период переходного возраста мальчику не помешало бы провести некоторое время поодаль от бурного города. Помогать деду косить траву, кормить скот и пропалывать грядки могли поспособствовать скорейшему завершению этого трудного периода в жизни ребенка.

— Спасибо вам огромное!

Рэй сидел на полу с большой коробкой в руках. Именно она мелькала в рекламе по телевизору последние несколько недель. Голос за кадром с возбуждением тараторил: «Наш новый шлем виртуальной реальности даст вам полное погружение в игру и создаст невообразимую атмосферу присутствия в происходящем!».

— И помни, дорогой, мы любим тебя! — ласково произнесла мама.

* * *

12.05.14

— И у тебя правда есть ощущение, что ты в самой игре? — с ноткой зависти в голосе спросил Дейв, друг Рэя.

— Полное погружение в игру, ты не представляешь!

На голове Рэя громоздились в меру большой шлем, чем-то напоминавший очки, но без линз.

От очков, словно змея, вился провод к компьютеру, транслировавший изображения с монитора в шлем.

— Аааа... Вот черт! — гоночная машина Рэя врезалась в ограждение трассы и перевернулась.

Дейв, наблюдавший за игрой Рэя с монитора компьютера, слегка улыбнулся.

— Проводишь меня?

За Дейвом приехал автобус, отвозивший его в лагерь, который теперь стоял у его дома.

— Нет, прости, у меня еще закачивается пара игр, — ответил Рэй, не снимая шлем.

— Тогда до следующего учебного года, Рэй.

— Пока.

* * *

13.05.14, 17:28

— Рэй, мы вернемся к ужину. И закрой все окна, сегодня обещают сильную грозу.

— Конечно, мам, удачи, — с нетерпением ответил Рэй.

Как только закрылись входная дверь, означавшая, что он остался хозяином в доме на несколько часов, Рэй бросился к компьютеру.

— Итак... Время хоррора! — уже в шлеме сказал в пустоту Рэй, нажимая на иконку только что закачавшейся игры.

* * *

18:15

— Мне послышалось? — с удивлением спросил сам себя Рэй, снимая наушники.

В небе ударил гром. Даже не вставая с места, Рэй понял, что на улице ливень. Опомнившись, он метнулся закрывать окна.

* * *

18:41

За окном уже вовсю бушевал настоящий шторм с раскатами грома и яркими вспышками молний.

Рэй продолжал бродить в виртуальном доме с призраками и выскакивающими из-за угла монстрами. Через наушники пробивались еле слышные раскаты в небе.
Игра на самом деле была жуткая. Ощущение присутствия в темном, гротескном доме ужасало и в то же время восхищало. Невозможно было понять, ждал ли тебя за углом обычный стенной шкаф или исчадие ада.

Рэю как раз нужно было зайти за один из таких углов. Он уже встречал в темных коридорах особняка монстров, но все равно у мальчика захватывало дух.

«Может, снять шлем и отдохнуть? — подумал Рэй, но тут же дал себе ответ. — Нет, последний поворот за угол, и тогда можно будет отдохнуть!»

Медленно, но уверенно, он завернул за угол... И тут же его ослепила яркая вспышка белого света. Рэй на секунду ослеп, а под ложечкой засосало.

Затем все вернулось на свои места, в ушах слышались поскрипывания половиц старого особняка, а перед глазами стоял темный коридор.

Но странным образом шорохи стали слышны лучше, а темный коридор стал виден четче, словно он на самом деле находился в особняке.

«Пора отдохнуть», — с небольшой тревогой подумал Рэй и попытался снять с головы шлем... Но его там не было. Он ощущал лишь свои волосы и ничего более. Тогда мальчик не на шутку испугался, ведь картинка до сих пор стояла перед его глазами. Он попытался нащупать рукой компьютерную мышь, но ничего не получилось. Постепенно Рэй начинал паниковать. Уже в истерике, он начал молотить руками по воздуху. Ничего. Тогда он попытался сделать шаг... И ступил в темноту прохода особняка. Шаг, шаг, еще шаг... Теперь он уже бежал по коридору, и худшие опасения начали подтверждаться...

— Но такое невозможно, — сквозь слезы произнес Рэй.

В подтверждение его словам из темноты начали выползать уродливые твари...

* * *

14.05.14

Джеймс Коэн, судмедэксперт:

«... Причиной смерти четырнадцатилетнего Рэя Купера служило короткое замыкание в сети из-за шторма вчера вечером примерно в 18:41...»
♦ одобрила Happy Madness
Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть