Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННАЯ СМЕРТЬ»

2 февраля 2015 г.
Автор: Freddy13

11.05.14

— Это действительно он?! — радостно воскликнул Рэй.

— Да, в честь успешного окончания учебного года. Все равно летом все друзья разъедутся, будет чем заняться пару дней перед отъездом на ферму.

У родителей Рэя были некоторые финансовые проблемы, поэтому вместо летнего лагеря, куда поехали все друзья их сына, они решили отправить его к деду на ферму. Да и в период переходного возраста мальчику не помешало бы провести некоторое время поодаль от бурного города. Помогать деду косить траву, кормить скот и пропалывать грядки могли поспособствовать скорейшему завершению этого трудного периода в жизни ребенка.

— Спасибо вам огромное!

Рэй сидел на полу с большой коробкой в руках. Именно она мелькала в рекламе по телевизору последние несколько недель. Голос за кадром с возбуждением тараторил: «Наш новый шлем виртуальной реальности даст вам полное погружение в игру и создаст невообразимую атмосферу присутствия в происходящем!».

— И помни, дорогой, мы любим тебя! — ласково произнесла мама.

* * *

12.05.14

— И у тебя правда есть ощущение, что ты в самой игре? — с ноткой зависти в голосе спросил Дейв, друг Рэя.

— Полное погружение в игру, ты не представляешь!

На голове Рэя громоздились в меру большой шлем, чем-то напоминавший очки, но без линз.

От очков, словно змея, вился провод к компьютеру, транслировавший изображения с монитора в шлем.

— Аааа... Вот черт! — гоночная машина Рэя врезалась в ограждение трассы и перевернулась.

Дейв, наблюдавший за игрой Рэя с монитора компьютера, слегка улыбнулся.

— Проводишь меня?

За Дейвом приехал автобус, отвозивший его в лагерь, который теперь стоял у его дома.

— Нет, прости, у меня еще закачивается пара игр, — ответил Рэй, не снимая шлем.

— Тогда до следующего учебного года, Рэй.

— Пока.

* * *

13.05.14, 17:28

— Рэй, мы вернемся к ужину. И закрой все окна, сегодня обещают сильную грозу.

— Конечно, мам, удачи, — с нетерпением ответил Рэй.

Как только закрылись входная дверь, означавшая, что он остался хозяином в доме на несколько часов, Рэй бросился к компьютеру.

— Итак... Время хоррора! — уже в шлеме сказал в пустоту Рэй, нажимая на иконку только что закачавшейся игры.

* * *

18:15

— Мне послышалось? — с удивлением спросил сам себя Рэй, снимая наушники.

В небе ударил гром. Даже не вставая с места, Рэй понял, что на улице ливень. Опомнившись, он метнулся закрывать окна.

* * *

18:41

За окном уже вовсю бушевал настоящий шторм с раскатами грома и яркими вспышками молний.

Рэй продолжал бродить в виртуальном доме с призраками и выскакивающими из-за угла монстрами. Через наушники пробивались еле слышные раскаты в небе.
Игра на самом деле была жуткая. Ощущение присутствия в темном, гротескном доме ужасало и в то же время восхищало. Невозможно было понять, ждал ли тебя за углом обычный стенной шкаф или исчадие ада.

Рэю как раз нужно было зайти за один из таких углов. Он уже встречал в темных коридорах особняка монстров, но все равно у мальчика захватывало дух.

«Может, снять шлем и отдохнуть? — подумал Рэй, но тут же дал себе ответ. — Нет, последний поворот за угол, и тогда можно будет отдохнуть!»

Медленно, но уверенно, он завернул за угол... И тут же его ослепила яркая вспышка белого света. Рэй на секунду ослеп, а под ложечкой засосало.

Затем все вернулось на свои места, в ушах слышались поскрипывания половиц старого особняка, а перед глазами стоял темный коридор.

Но странным образом шорохи стали слышны лучше, а темный коридор стал виден четче, словно он на самом деле находился в особняке.

«Пора отдохнуть», — с небольшой тревогой подумал Рэй и попытался снять с головы шлем... Но его там не было. Он ощущал лишь свои волосы и ничего более. Тогда мальчик не на шутку испугался, ведь картинка до сих пор стояла перед его глазами. Он попытался нащупать рукой компьютерную мышь, но ничего не получилось. Постепенно Рэй начинал паниковать. Уже в истерике, он начал молотить руками по воздуху. Ничего. Тогда он попытался сделать шаг... И ступил в темноту прохода особняка. Шаг, шаг, еще шаг... Теперь он уже бежал по коридору, и худшие опасения начали подтверждаться...

— Но такое невозможно, — сквозь слезы произнес Рэй.

В подтверждение его словам из темноты начали выползать уродливые твари...

* * *

14.05.14

Джеймс Коэн, судмедэксперт:

«... Причиной смерти четырнадцатилетнего Рэя Купера служило короткое замыкание в сети из-за шторма вчера вечером примерно в 18:41...»
♦ одобрила Happy Madness
Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть
23 января 2015 г.
Автор: Алюша

ТАБОР УХОДИТ...

Этот рассказ я услышал от моей мамы. Немного о себе — я довольно поздний ребенок, поэтому, по всей вероятности, события, описываемые мной, отстоят от сегодняшнего дня как минимум на полвека.

В то время жила в селе, где жил род мамы, очень красивая девушка. Она была отрадой родителей, всяк, кто ее видел, переставал хмуриться. Многие ребята мечтали сосватать ее. Да только однажды проезжал через деревню табор. Как водится, ходили по дворам, попрошайничали. И старая цыганка подошла ко двору той девушки. Увидев красавицу, она сказала: «Вот невеста для моего сына». Родители увели девушку в дом, а цыганке сказали, что девушка уже сосватана. Старуха залилась смехом, да смех ли это был?.. Чудилось родителям, что старая ворона каркает. Затем произошло неожиданное: старуха взяла с земли кусочек (пардон за мой французский) конского дерьма и провела им с некими словами по калитке.

Вечером табор ушел. За ним, как собачка, вырвавшись от родителей, вся в слезах бежала красавица, никто не смог ее удержать.

* * *

ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ

До революции, говорят, это было. Жила-была в наших краях семья — мать, отец и дочь. Неизвестно, как жили, то молва не донесла. Но случилась беда — умерла мать девушки. Отец совсем сдал от горя, но девушка больше — каждый день вспоминала маму. Однажды отец говорит — дочь, недолго и мне осталось, хочу видеть тебя пристроенной. А вскоре и парень сосватался. Сыграли свадьбу. Отец думал, что недобрые мысли покинут дочь после свадьбы, но она все так же иногда сидела со слезами на глазах.

Наступила летняя пора. Лето в степи быстро сжигает траву, поэтому надо успеть скосить ее зеленой. Поехал парень со своей женой в степь на косьбу. Да только дело не заладилось: коса сломалась. Распряг он коня из телеги, поехал назад в село в кузницу. Жена осталась ждать его. Села в телеге да по привычке начала грустить о матери. Глядь — а издали идет женщина в белом. Все ближе и ближе. И вот девушка уже видит свою маму. Женщина уже рядом и говорит: «Знаю, как ты тоскуешь, и мне без тебя плохо, айда со мной». Девушка спросила, как же она последует за ней. Мать отвечает: «А ты повесься. Больно не будет». Девушка, осмотрев степь, говорит: «Да тут и деревца ни одного нет, и веревки». А лукавый в образе матери учит: «Ты вожжи привяжи к оглобле, а ее подопри дугой». Уж очень хотелось дочери к маме, сделала все, как велел ей нечистый...

А ее жених не доехал до села — почувствовал неладное, повернул назад. Успел вынуть ее из петли. Отходили ее. Она это и рассказала. Да только вскоре снова повесилась... Петля, она никогда так просто не отпустит, зовет к себе.

Так говорили старики, когда человек уж больно убивался в горе.

* * *

НЕ ГОНИ ЛОШАДЕЙ

— Слушай, вот ты говоришь, свет белый не мил, вот жизнь тебе не нужна... А ты послушай меня. Я ж тоже был молодым да дурным. Был у меня друг под стать, не разлей вода. Где я, там и он. Где он, там и я. Помню, как вдвоем спина к спине отбивались от ребят из соседнего села... Вот такой дружбан был у меня.

Он закурил сигарету и подслеповатым взглядом смотрел вдаль. Я не спешил его перебивать. Солнце тем временем бросило прощальный луч и скрылось за горизонтом.

— Ну так вот, беда с ним случилась. Выпил он лишку да в петлю залез. И ведь причин даже я не знаю. Как бы то ни было, но друг же. Выпил я за его непутевую душу. А зима была. И вот иду я домой, да что там — внезапно началась метель, в трех шагах ничего не видно. Но слышу — едут сзади. Песни, гармошка, пьяные крики. Думаю, наши гуляют. И вот внезапно из-за пелены становится видно, что едут сани, полные народа. Вгляделся — а запряжен в них мой беспутный друган, вместо вожжей — веревка, на которой он повесился... Я попятился. Тем временем сани поравнялись со мной, и я увидел тех, кто сидел в них. Черти, ряженые, мерзкие хари... Друг приостановился, я бы и рад ему помочь, но ноги не слушаются, а он и говорит — прости, что так вышло. Думал, там нет ничего, а здесь еще хуже. Молись за меня. Тут его стегнули черти, и они скрылись за пеленой метели. Вот так-то...

Догорел огонек его сигареты. На болоте крикнула выпь. Мир давно погрузился в сумерки. А в моем воображении все продолжали свое вечное шествие обреченные...

* * *

ПЛЕМЯННИК

Говорят, дети видят то, чего не могут видеть взрослые. Тогда моему племяннику было пять лет. Его мать, моя сестра, вынуждена была ехать на сессию, а моя мать работала до позднего вечера. Так что сидеть с ним приходилось мне.

В тот вечер я не нашел корову, надо было искать, ибо могла уйти на посевы, что грозило штрафом. Я взял племяша на плечи и пошел на поиски. Обошел все мыслимые места — коровы нигде не было.

Тем временем отпылал закат, сумерки объяли землю. Все темнее и темнее становилось кругом, но уже из-за горизонта выглядывал хищный взгляд луны... Не люблю полную луну. По мне, лучше полная тьма.

Я как раз проходил мимо кладбища со старыми покосившимися крестами, когда племянник спросил:

— А кто это идет за нами?

Оглянулся — никого, а племянник уже показывал в сторону:

— Вон люди, и вон еще сюда идут.

Не воспринимая его всерьез, я сказал:

— Хватит фантазировать, надо корову искать.

Но когда он буквально заверещал и, вцепившись в меня, лепетал: «Уйдите!» — нервы мои сдали, страх ребенка передался мне. Спрашиваю его как можно спокойнее:

— А что они делают?

— Они тянут руки ко мне.

— Ничего не бойся, я тебя никому не отдам.

Держа его крепче, перешёл на бег — бог с ней, с коровой. Так галопом и забежал домой. А мимо кладбища больше по ночам не хожу.
♦ одобрил friday13
17 января 2015 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Vivisector

Если вы боитесь темноты, то знайте: сама по себе она не опасна и пуста. В темноте нет ни времени, ни пространства. Там нет ни чудовищ, ни призраков. Однако бойтесь того, что она скрывает. Десятки, сотни, тысячи лет она молчит лишь ради того, чтобы рано или поздно прийти в наш мир.

Это было в Южной Америке. Нет, я не назову населенный пункт и даже не скажу страну. Вам будет достаточно знать, что это все было.

* * *

Пестрая тропическая растительность, горы и грунтовые, размытые дождями и разбитые машинами дороги — вот где я оказался на пятой неделе своего путешествия. Я остановился в каком-то домишке — ободранная, но еще крепкая мебель: продавленная кровать, шкаф, стол, стулья. В качестве плиты — туристическая горелка на сухом спирту. Дом стоял возле поворота дороги, на самом краю деревни, так что из окна открывался живописный вид на долину — зелень, холмы, голубое бездонное небо с белыми громадами облаков и убегающая куда-то вдаль грунтовая дорога. Дорогу было видно довольно хорошо — километра на три-четыре. Дорога, петляя, спускалась в долину внизу, то тут, то там выныривая из окружающего зеленого океана.

В общем, весь первый день я обустраивался — раскидал барахло по полкам, вытряхнул серые от времени простыни (мало ли какие тропические гады туда могли заползти) и провел косметическую уборку. Когда закончил, на дворе уже стояли сумерки, и вся деревенька затихала, готовясь отойти ко сну. Электричества тут не было. Вообще. Освещения не было ни на улицах, ни в домах. Единственным источником света были свечи. Будучи человеком культурным, я расположился на кровати, зажег пару свечей и углубился в чтение. Не знаю, сколько времени прошло — час или два, но в дверь постучали. Я, размышляя, кого это черти принесли, открыл дверь. На пороге стояла владелица моей лачуги. Размахивая руками, она потребовала погасить свечи. Все мои робкие попытки протестовать провалились, и я вынужден был принять ее условия. Заверив ее, что все сделаю, я с сожалением отправил книгу в шкаф и, забравшись в кровать, погасил свечи (на кой черт они вообще нужны, если их нельзя жечь?!). Конфликтовать с хозяевами, да еще на ночь глядя, как-то не хотелось. Решил выяснить все на следующий день.

Проснулся я, когда еще было темно. Сначала я грешил на смену часовых поясов и прочую ерунду. Ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть, но сон не шел. Полежав немного в темноте, я решил, что раз все равно все спят, то скоротаю время до утра за книжкой. Я зажег свечу и вновь углубился в чтение. Не знаю, как долго я читал, прежде чем обратил внимание на странные звуки. Думаю, они были слышны достаточно давно, но, увлеченный книгой, я их не заметил. Это было что-то вроде пения. Были слышны голоса — множество. Но звучали они тихо, словно издалека. Слов не было — скорее какой-то гул на всех тональностях. Этот незримый, едва слышимый хор пробирал до костей, словно каждая мышца, каждый хрящик, каждая косточка отзывалась едва уловимой вибрацией, отплясывая в такт неслышимой музыке. Я выглянул в окно в попытках определить источник столь необычного шума. Тогда-то я их впервые и увидел.

По той самой дороге, убегающей вглубь долины, тянулась целая река света, как если бы тысячи светлячков роились над ней. Ближний конец этой необычной ленты, сотканной из мягкого света, терялся где-то между холмов по пути к деревне. И, пускай я и мог различить движение (словно что-то постоянно переливалось, невидимое в янтарном блеске огней), но, сколько я ни стоял, колонна так и не показалась на следующем изгибе дороги. В конце концов, устав стоять у окна, я вернулся в кровать и удивительно легко заснул до самого утра.

На следующий день я решил разузнать у местных, что же за явление я видел ночью. Первым делом я пошел к хозяйке и, как смог, описал увиденное. Она как-то странно на меня посмотрела и поинтересовалась, не зажигал ли я свечу. Я заверил, что свечей не жег, и вообще, мне бы только узнать, куда ведет дорога и что это я видел ночью. Старуха ответила, что мне все приснилось — дорога никуда не ведет уже лет тридцать как. Раньше там было несколько деревень, но с ними что-то случилось (Ellos absorben el infierno — испанский я знал плохо, потому решил, что это какая-то метафора), и с тех пор туда никто не ездит (очередное преувеличение — дорога-то не заросла!).

Решив, что все равно не добьюсь внятного ответа, я решил поступить проще: арендовать машину и поехать туда самому. Однако моим планам сбыться было не суждено. Узнав, куда я собираюсь ехать, все владельцы автомобилей сразу же менялись в лице и отказывались от предложенных мною денег (я поднял цену до 500 долларов за день — и все равно все отказались!). Снедаемый любопытством, я решил, что завтра встану пораньше и отправлюсь туда пешком. Остаток дня я посвятил расспросам о загадочной дороге, но все мои попытки разбивались о стену молчания. Наконец, устав и совершенно измотавшись из-за проклятой тропической жары, я вернулся обратно в свою лачугу. Сон не заставил себя ждать, и уже через пару минут я спал, как убитый.

Из сна меня выдернуло все то же пение. На это раз более громкое. Иногда из общего гула голосов доносились отдельные диссонансные вскрики, но они были редки, и никакой закономерности в них я не услышал. Выглянув в окно, я судорожно выдохнул. Процессия была ближе. Намного ближе. Уже можно было различить отдельные человеческие фигуры, неуклюже передвигающиеся по грязи дороги.

Откровенно говоря, мне на секунду стало жутко. Издалека это зрелище было прекрасным и величественным. Теперь, когда процессия приблизилась к деревне, очарование постепенно уступало гнетущему чувству… опасности. Или чего-то схожего. Мне было тяжело подобрать аналогию. Эти неуклюжие движения, удушающее воздействие хора голосов — все это давило на сознание, словно тяжелый камень, зависший над головой.

С трудом оторвав взгляд от процессии, я вернулся в кровать и улегся, накрыв голову подушкой. Однако от заунывного хора это не спасло. Приглушило верхние тона, но от этого гул стал напоминать стоны похороненных заживо. Сглотнув подступивший к горлу ком, я сосредоточился на своих мыслях и постепенно заснул.

Проснулся я на рассвете от стука в дверь. Стучали настойчиво, но негромко. Протерев глаза спросонья и накинув рубашку, я открыл дверь. На пороге стояла хозяйка. Бесцеремонно отодвинув меня в сторону, она прошествовала прямиком к огаркам моих свечей. Придирчиво изучив то, что от них осталось, она в который раз спросила, жег ли я свечи. Поскольку терять время на препирания с ней я не хотел, я ответил отрицательно и попросил ее покинуть дом, так как я хотел переодеться и пойти на прогулку. Старуха еще раз смерила меня долгим пристальным взглядом и, тяжело вздохнув, вышла, бормоча что-то себе под нос.

День выдался пасмурным. Еще вчера небо, бездонное и без единого облачка, наполнилось тяжелым свинцом дождевых туч. Думаю, не стоит объяснять, что такое дожди в тропическом климате. Судя по всему, хлынет не сегодня-завтра. Потому я поспешил к цели своей экскурсии. Увязая в плотном суглинке, я двинулся по дороге в ту сторону, где я видел загадочную процессию.

Обогнув очередной холм, я замер в нерешительности. Я совершенно точно видел вчера тут людей. Однако дорога была покрыта лишь старыми следами шин, но ни единого отпечатка ног не было. Быть может, кто-то проехал передо мной, уничтожив все следы? Что ж. Так или иначе, но я намеревался дойти до ближайшей «странной» деревни.

На остаток пути ушло почти три часа. К тому моменту, когда деревья расступились, открывая вид на деревушку, я окончательно выбился из сил и, увидев дома, облегченно выдохнул. Наконец-то!

Однако мое облегчение длилось недолго. Деревня и впрямь была покинута. Пустые дома, где все еще стояла утварь, брошенные где попало вещи, даже ржавая, видавшая виды машина возле одного из домов. Зайдя в очередную хижину, я осторожно осмотрелся. Следов запустения не было — словно хозяева съехали совсем недавно. Чувствовалось, что людей тут нет. Но не тридцать лет! Что, я в Припяти разве не был? Брошенные поселки — особенно в джунглях — не так должны выглядеть!

Обходя дом, я наткнулся на фотографию его хозяев. Семейство — отец, мать и трое ребятишек — радостно улыбалось сквозь стекло фоторамки. Я поставил фотографию на место. Ощущение неправильности происходящего усиливалось. Люди жили тут. И не жили одновременно. Как там сказала старуха? «Ellos absorben el infierno».

У меня по спине пробежал неприятный холодок и следом накатила волна липкого, неосознанного страха. Прочь отсюда. Не стоило мне сюда идти — правы были местные.

Нервной, преувеличенно бодрой походкой я двинулся обратно, постоянно оглядываясь и то и дело сбиваясь с шага... Обратно я вернулся к вечеру. Весь издергавшийся и вздрагивающий от любого шороха в кустах. К счастью, хозяйку я не застал (иначе не миновать расспросов). Переоделся, вымылся и остаток вечера провел, стараясь отвлечься от увиденного. Незаметно на землю опустилась ночь и, спохватившись, я потушил свечу и забрался в кровать. Выспаться, и завтра прочь из этих жутких мест!

Вопль, ворвавшийся в мой и без того неспокойный сон, заставил меня подпрыгнуть, судорожно оглядываясь по сторонам. Нет, это был не единичный крик. Воздух вокруг стенал, плакал, кричал и подвывал на все лады. Теперь до меня дошло, что я слышал. Не пение и не музыку. Это были крики, полные агонии, ужаса, боли и одиночества. Словно сотню людей одновременно пытали самыми изощренными способами. Обливаясь холодным потом, я выглянул в окно и почувствовал, как провалилось куда-то мое сердце.

Люди. Мужчины, женщины, дети и старики. В руке каждого горела свеча, их лица были искажены гримасами ужаса и страданий, а рты открыты в немом вопле — за них стенал сам воздух. И они передвигались. Ползли, шли, ковыляли. Шли, но не двигались. Стоило взгляду упасть на одного, как он замирал — даже пламя свечи переставало плясать на ветру, однако глаз улавливал движение на периферии обзора. Стоило взглянуть туда, и становилось видно, что позы чуть-чуть, неуловимо менялись. Это было похоже на замедленную в тысячу раз съемку — движение есть, оно угадывается, но глаз его различить не способен. Всхлипнув от нахлынувшего ужаса, я отпрянул от окна, залитого жутким, неживым светом их свечей. Опрокинув по пути стул, я забился в дальний угол кровати, с ужасом глядя в окно, ожидая, что сейчас они ко мне ворвутся.

Не знаю, сколько я так сидел. Час. Может, два... может, куда больше. Парализованный животным ужасом, я застыл в оцепенении до тех пор, пока не забрезжил рассвет и ровное янтарное свечение не утонуло в серой предрассветной мгле. Очнулся я, когда на улице послышались голоса людей. Только тогда до моего сознания начало доходить, что я жив, что весь кошмар прошлой ночи остался позади. Натянув кое-как одежду, я пулей выскочил из дома — прямо под теплый тропический дождь. Лило так, словно наступил новый Потоп. Я чуть не взвыл от ярости и бессилия. По такой погоде ехать невозможно. Машина, да что там машина — танк увязнет в здешних проклятых дорогах!

Нет. Я обязан был выбраться! Еще одного кошмарного шествия я не переживу. Я побежал, утопая в грязи по щиколотку, к местному, который привез меня в эту деревню. К моему несказанному облегчению, он оказался дома. Я объяснил ему спокойно, насколько мог, что мне срочно надо уехать. Я готов был отдать ему все мои деньги — лишь бы он меня отсюда увез. Он только покачал головой и сказал, что сегодня не выйдет никак — выше по дороге из-за дождя настоящий селевой поток. Если дожди не затянутся, то за сутки он должен спасть до безопасных масштабов. То же самое мне ответили и остальные обитатели деревни. Никак. Выбираться же пешком к ближайшей дороге при такой погоде у меня займет несколько суток. Я лихорадочно соображал — надо было найти выход, и найти его срочно. Но его я не видел. Отчаявшись что-то изменить, я добрался до ближайшего магазина и выбрал там едва ли не все запасы алкоголя. Хоть так я сумею преодолеть свой страх. А если повезет, то отключусь, и, быть может, мне не придётся пройти через этот кошмар.

Ночи я ждал, как осужденный смертник ждет команды «пли!». Я ни о чем не мог думать, кроме этих кошмарных лиц, серых, словно одежды, в которых люди брели к своей неведомой цели. Сам не заметил, как заснул, уткнувшись лбом в стол.

На этот раз меня разбудила тишина. Абсолютная и неестественная. Я поднялся со стула — трезвый, как стеклышко, к своему преогромному огорчению. Оглядел пустую комнату. За окном ничего не было видно. Темнота — тучи скрыли луну и звезды. Людей со свечами видно не было. Вообще, казалось, что весь мир замер. Учащенно дыша, я до рези в глазах всматривался в темноту за окном. Ни зги не видно. Так я простоял, думаю, не меньше получаса. Вслушиваясь и всматриваясь в ночь. Ничего. Судорожно вздохнув с облегчением, я обернулся и оказался нос к носу с одним из них.

Они стояли у меня за спиной. Серые лица, серые одежды, свечи в руках, раскрытые в немом вопле рты и тьма в глазницах. У меня из груди вырвался сдавленный стон — от охватившего меня ужаса не было сил даже кричать или двигаться. Ноги подкосились, и я осел на пол, неотрывно глядя в маслянистую черноту пустых глазниц.

Они так и простояли до самого утра — глядя на меня тяжело и неотрывно. Я ощущал колючие ледяные касания их взглядов. Ощущение, словно по телу скользят льдинки. Сотни пар крошечных, мокрых и скользких льдинок. Я даже не пытался двинуться или закричать. Сидел, парализованный неестественным ужасом, и неотрывно глядел в манящие омуты пустоты их глаз.

А потом наступило утро. Я лишь моргнул, и их не стало. Только в воздухе вились тоненькие струйки дыма. Часа через два я рискнул встать. Все тело занемело, суставы ныли. Дрожа, я огляделся по сторонам. Никого. За окном было светло — за ночь тучи куда-то пропали, небо вновь сияло своей бездонной голубизной. Затолкав свои вещи в рюкзак, я отправился к водителю. Тот только покачал головой, видя мои воспаленные от бессонницы глаза, но согласился отвезти меня к ближайшему крупному городку.

* * *

Это произошло три недели назад. Приехав домой, я первым делом поехал в больницу. Мой разум искал спасения — то, что я видел, полностью разрушило мой мир. Я не мог спокойно спать, постоянно слыша далекий и нестройный хор агонии. Я не мог смотреть на городские огни — мне всюду мерещилась кошмарная процессия.

Прокручивая в голове все прошедшее, я пришел к очевидному выводу о причине того, почему в деревне не было света, почему они тушили свечи. Ellos absorben el infierno. Проведя в городе всего три дня и ни разу не сомкнув глаз, я перебрался на дачу к знакомым, якобы немного привыкнуть к городу, но на самом деле тут просто было темно.

Прошло еще восемнадцать дней. Я почти перестал напиваться до полной отключки. Даже решился зажечь лампу, а потом до боли в глазах всматривался в окрестности. Мне казалось, что все позади. До прошлой ночи.

Я опять видел их. Пока еще издалека. Огоньки, маячащие между деревьев. Я знаю — тогда они не успели. Всего на одну ночь. Я сбежал. Оставил их без замеченной добычи. И они настигли меня. Сюда, через полмира, они пришли, чтобы завершить начатое, пополнить свои ряды. Но я их перехитрил. Сейчас, заканчивая писать эти строки, я уже вижу пляску огней за окнами. Они уже рядом, и на этот раз они уже знают, где их жертва — на этот раз все произойдет быстрее.

Мне тяжело. Я укрыл всю мебель целлофаном, чтобы ничего не забрызгать. В течение дня уже трижды засовывал ствол пистолета в рот, но… черт, это так тяжело. Даже ужас, который ждет меня сегодня ночью, не отключает инстинкты. Надо пойти напиться.
♦ одобрила Совесть
13 января 2015 г.
Автор: Антон Темхагин

— Прежде, чем ты дашь мне ответ, выслушай одну вещь. Я должен рассказать кое-что.

Андрей достал из холодильника бутылку водки, поставил ее на стол. После крепко затянулся сигаретой и сел на подоконник. В мою сторону он даже не смотрел.

— Непростая это квартира. И досталась она мне тоже не случайно, — при этих словах Андрей скривился, и вытер глаза тыльной стороной руки.

Стоит сказать, что таким я своего друга не видел никогда. За последнее время Андрей заметно похудел, заполучил круги под глазами, будто не спал ночами напролет, а также имел странное, отрешенное выражение лица. Он не был похож на того человека, которого я встретил десять лет назад на первом курсе института. Как не был похож на самого себя полугодовалой давности.

Андрей докурил, выбросил окурок в форточку и потянулся в настенный шкафчик за рюмкой. Налил водки, пододвинул рюмку ко мне.

— Выпей. Дело не простое, лишней не будет, — прохрипел он и прокашлялся. — Ты прекрасно знаешь, что квартир у меня две. Вторая находится по соседству, на этой же лестничной площадке. До последнего времени я жил там, но теперь вот... тут обитаю. И очень хочу эту квартиру отдать. Ну, продать, то есть. Жила тут полгода назад одна женщина...

— Послушай, друг, — вмешался я. — Мне не важно, кто тут жил. Сам понимаешь, мне квартира срочно нужна. Возьму в любом случае, нет у меня других вариантов.

— Погоди. Будет у тебя время для ответа. А пока выслушай меня, большего не прошу.

— Ну, выкладывай, только скорее — время не терпит, — последовав совету друга, я проглотил водку. Скривился на манер Андрея.

* * *

Жила здесь одна женщина. Я не знаю, кто она была, даже смутно помню ее фамилию. Видел я ее редко, да и въехал в этот дом всего-то полгода назад. А уже на второй день после приезда встретил перед подъездом ее. Вот тогда-то все и началось.

Ей было около пятидесяти. Тощая, сухощавая женщина, одета не броско, можно даже сказать — бедно. Круги под глазами, множество морщин, совсем белые волосы. На носу у моей новой соседки были старинные очки с толстыми стеклами, что увеличивали ее и без того не маленькие глаза. Я бы сказал, что выглядела она намного старше своих лет.

Она со мной не заговорила. Как не говорила и во все остальные дни. Впрочем, никто из жильцов со странной соседкой не общался.

Конечно же, я про ту женщину быстро забыл. Что тут запоминать? Да я даже не знал, в какой квартире она живет. До поры до времени.

Примерно через неделю после въезда в новый дом я заметил первую странность. Как-то я услышал необычные звуки, когда проходил мимо противоположной квартиры. Звук этот был из разряда тех, что режут ваш слух, будучи даже совсем не громкими. Неприятно, одним словом. Было это похоже на смесь шума помех от телевизора и шепота. Как будто кто-то очень тихо говорил, да вот слов не разобрать. Хотя и не пытался я, не зачем. В первый раз звук не показался мне странным — ну смотрят там что-то непонятное по телевизору, что тут необычного? Но потом я услышал это и на следующий день, и на следующий... И как-то раз увидел ту самую женщину, отпиравшую дверь странной квартиры ключом.

Так я и понял, что нелюдимая соседка живет напротив моей квартиры.

Дальше началось самое интересное. Я никогда не курю в доме, всегда выхожу на улицу. Ну, в то время так делал... И вот однажды около часа ночи я привычно отправился на улицу перекурить. Вышел на лестничную площадку, стал запирать дверь и услышал крик. Женский крик.

Соседка кричала. Дверь квартиры заглушала звук, и слов я, опять же, разобрать не мог. Но было ощущение, что женщина с кем-то ругалась. Скорее, ругала кого-то, потому что другого голоса я не слышал. Было стойкое ощущение, что соседка к кому-то обращалась.

Через минуту к крикам прибавились звуки ударов. А потом... Потом я услышал скрежет, вроде того, когда ты тащишь по деревянному полу тяжелый шкаф. Хотя, возможно, так и было.

Я вышел на улицу, закурил. Посмеялся про себя, мол, вот с соседями повезло — рядом живет какая-то сумасшедшая. И чего с кем только не поделила?

Когда я зашел в подъезд, мне сразу стало не по себе. Дверь в странную квартиру была приоткрыта. И тишина. Во всяком случае, так мне показалось в тот момент. И тут погас свет. Просто потухла единственная лампочка, освещавшая нашу площадку.

Кажется, на какие-то секунды я замер. Тишину нарушил лишь один звук — тихий, медленный, но оттого не менее пугающий. Дверной скрип.

Честно скажу — я испугался. Ломанулся к своей квартире, автоматическим движением воткнул ключ в замочную скважину, повернул его и залетел домой.

Да, потом, в теплой постели, я смеялся над собой. Кого испугался? Старой женщины? Ну, глупо же, право слово.

После той ночи, выходя из дома, я всегда озирался на странную квартиру. Дверь каждый раз была закрыта. Шепот-шум был. Я начинал к нему привыкать.

Не буду описывать каждый случай, скажу лишь, что крики соседки по ночам я слышал еще несколько раз. А потом познакомился с Олегом Петровичем.

Это другой мой сосед, его квартира находится на втором этаже, как раз над той, где живет любительница ночных ссор.

Он тоже слышал ночные спектакли, но уже не удивлялся. Нина жила в доме давно, и подобные случаи просто уже стали привычными. Жильцы пытались бороться с шумной соседкой. Писали заявления в полицию, разговаривали с участковым. Последний даже пытался пообщаться с Ниной, но после единственного неудачного опыта вызвал врачей. Олег Петрович не знал, что случилось в тот день в нехорошей квартире, но женщину забрали в психдиспансер. Заявлений жильцов и участкового хватило, чтобы странную особу принудительно подвергли врачебной проверке.

Нина вернулась через два месяца. Врачи после курса лечения посчитали ее психически здоровой. Тогда же возобновились и ночные крики. Но соседи уже опустили руки. Пусть живет. Ни на кого не бросается — и то хорошо.

Где-то месяца два назад я столкнулся с ней вновь. Было около семи вечера. Я вышел из дома, направился к лестнице. Дверь напротив меня с шумом распахнулась. Нина посмотрела на меня из-за толстых стекол своих очков и закричала.

— Уйди! Уходи отсюда! Я сделаю, все сделаю!

Признаться, я оторопел. Соседка с мгновение еще смотрела на меня, затем с силой захлопнула дверь.

Этой же ночью крики были особенно громкие. Были слышны удары, кажется, даже билась посуда. Несколько раз сильно бухнуло в дверь. Я выглянул в глазок. На этаже мигал свет.

И тут я вновь почувствовал страх. Дверь соседки начала содрогаться от ударов. Один раз, второй, третий. Било так, что со стен летела штукатурка. Минут через десять удары прекратились. После до моих ушей донесся звук, который до сих пор бросает меня в дрожь. В дверь соседки кто-то стал скрестись. С силой, судорожно, как будто хотели проделать отверстие в дереве. Все это сопровождалось натужным сопением.

Через несколько минут затихли и эти звуки. Этой ночью я так и не заснул.

Днем следующего дня, когда возвращался из магазина, я увидел машину скорой помощи у нашего подъезда. Позже Олег Петрович сказал мне, что медики увезли труп Нины.

Ее нашел участковый. Кто-то из соседей после той ночи все-таки не выдержал и вновь позвонил в полицию. Участковый пришел только днем. Дверь квартиры оказалась не заперта, но плотно захлопнута. Соседка лежала на полу в прихожей — лицом вниз, руки вытянуты. Пальцы в крови, ногти содраны до мяса. Но больше ничего — крови или ран на потерпевшей не обнаружили.

В квартире были переломаны все вещи. Везде осколки от посуды и люстры, остатки от продуктов питания. Некоторая мебель разломана до досок.

Но самое страшное было в царапинах на внутренней стороне входной двери. Обивка полностью разодрана, повсюду щепки. И следы крови. Те звуки, что я слышал ночью, исходили от Нины, которая раздирала дверь квартиры своими собственными руками.

Затем я купил ту квартиру. Через несколько дней после смерти Нины объявился ее сын. Обычный мужчина, лет около тридцати. Я случайно встретил его и разговорился. Оказалось, что он хочет срочно продать квартиру матери, причем совсем за небольшие деньги. Во мне проснулся бизнесмен. Я решил перепродать нехорошую квартиру. После того, как сделка была оформлена, я приступил к уборке помещения. Сын Нины практически все оставил на своем месте. Да там и забирать было нечего — все разбито, разломано, да и техники никакой у пенсионерки не было. Даже телевизор отсутствовал.

Уборка предстояла нешуточная, но я довольно быстро управился. Вынес все оставшееся от прежней хозяйки на ближайшую свалку. Квартира стала чистой. Даже дверь я заменил.

Подал объявление о продаже и успокоился. На какое-то время. Потому что уже вскоре я вновь услышал странный шум, исходящий из странной квартиры. Шепот. Помехи. Теперь я знал, что телевизора там никакого нет, да и смотреть его некому. Любопытство взяло надо мной верх. Я открыл входную дверь и вошел внутрь. Шум не прекратился. Я медленно и осторожно обошел всю территорию. Голые стены и ничего. Более того, на слух я не мог определить, откуда исходит пугающий звук. Он просто был. Был везде. Он угнетал.

Той ночью я внезапно проснулся от резкой волны страха. Даже тогда я понимал, что это чувство исходит из чертовой квартиры. Поднялся, подошел к двери и поглядел в глазок. Пару секунд ничего не происходило, и я уже собирался пойти спать, но... Удар. В квартире напротив что-то упало. Падать там было нечему. Удар повторился, теперь громче. Потом еще громче. И наконец, нечто ударилось в дверь. Зашуршала осыпающаяся штукатурка. Тогда я сидел на кухне и пил водку, как ты сейчас. А там что-то стучало.

Вообще, я мог больше не заходить в ту квартиру. Делать мне там было нечего, во всяком случае, до тех пор, пока не найдутся желающие купить этот источник ночных шумов. Но меня туда тянуло. Просто нестерпимо.

В то время у меня началась бессонница. Я крутился в постели, считал овец, но заснуть не мог. Ходил на работу, как сомнамбула. В те дни я чувствовал себя очень плохо.

В какой-то момент, не помню точно когда, мне пришла безумная, казалось бы, мысль. А что, если переночевать в той квартире? Посмотреть на источник шума? Я вроде бы понимал, что идея странная и глупая, но сдержать себя не мог. Взял раскладушку, одеяло и отправился в квартиру напротив. Как только я вошел внутрь, я ощутил необыкновенный прилив энергии. Мне стало лучше. Душа моя пела. В воздухе просто ощущалось спокойствие. Поставил раскладушку, лег и заснул. Проспал как младенец. Впервые за много дней.

Был ли шум? Да не знаю я. Если и был — меня не разбудил. На следующий день я стал перетаскивать некоторые свои вещи в новое место жительства. В дневное время обитал в старой квартире, а спать приходил в новую. И всегда высыпался.

Постепенно я стал замечать, что все больше и больше провожу времени в странной квартире. До тех пор, пока не проснулся ночью от шума.

На кухне что-то стучало. В тот момент я не испытывал страха. Казалось, квартира не позволяет мне бояться. Встал с раскладушки, заглянул на кухню. Ничего. Стук продолжался. Было ощущение, что исходит он от самих стен. Что-то там, внутри, стучало, давая о себе знать. Мол, не один ты здесь живешь, не один.

Потом я стал замечать, что вещи в квартире самопроизвольно меняют свое положение. В один день раскладушка оказалась у противоположной стены. В другой день я обнаружил ее на кухне. Мелкие вещи и вовсе перемещались по сто раз за день. Оставлю телефон на столе — найду на подоконнике, и так далее. Но почему-то меня это по-прежнему не пугало.

Однажды случилось так, что я отравился. Весь день мучился от нестерпимых болей в животе. К ночи поднялась температура. Идти спать в другую квартиру у меня сил не было. В ту ночь я опять проснулся от страха. Бросился в прихожую и прильнул к дверному глазку. Дверь квартиры напротив ходила ходуном. Ее трясло от ударов настолько сильных и громких, что задрожало стекло в окне на этаже. Помимо ударов я слышал неразборчивое бормотание.

В тот момент я будто прозрел, в секунду осознав, что я спал в этой квартире не один раз. Как я мог находиться в этом ужасе? Почему не ощущал тревоги? Квартира не давала, понял я. Ее устраивал тот факт, что я жил в ней. Она, скорее всего, хотела этого. Или не сама квартира, а нечто, живущее в ней. И теперь это нечто недовольно, что я не пришел спать, как обычно.

Мне стало жаль Нину. Я даже представить не мог, каково приходилось ей жить в этом кошмаре.

Утром я побоялся заходить в чертово жилище. Решил выйти на улицу и заглянуть в окно. Занавески покойной я снял, так что ничего не должно было мешать. Схватился за подоконник, подтянулся и посмотрел сквозь стекло. Мои вещи были разбросаны. Книжки лежали где попало, из некоторых были вырваны страницы. На полу валялся чайник с кухни. Какой-то стакан разбит вдребезги.

А на моей раскладушке кто-то спит. Некто или нечто лежит, с головой накрывшись одеялом. Последнее мерно приподнимается и опускается в такт медленному дыханию.

Следующие три дня в страшную квартиру я не заходил. Покупатели тоже не объявлялись. И чувствовал я себя ужасно. Меня дико тянуло в пугающее место. Опять не спалось, товарищи по работе участливо спрашивали, не болен ли я. Должно быть, выглядел я плохо.

Я не выдержал. Просто открыл дверь и вошел туда. Знакомое чувство покоя заполнило мою больную душу. Я ощущал настоящую эйфорию.

С тех пор я живу здесь. В этой квартире. Даже вещи многие перенес. Стук по ночам часто беспокоит, но я знаю, что если уйду — мне будет хуже.

* * *

Андрей достал очередную сигарету и затянулся. Он отвернулся от меня в сторону окна и молчал. Я собирался с мыслями.

— Слушай, Андрей, — тишину нарушил мой голос. — То, что ты мне рассказал сейчас — это очень странно и все такое... Я не знаю, что сказать.

— Да неважно это уже. Мне просто нужно было выговориться. Я же никому об этом не говорил, — Андрей сел за стол и внимательно посмотрел на меня. — Знаешь что? А ведь покупателей так и не было до тебя. Да и ты-то не сам ко мне обратился, а я сделал предложение.

— Я пока не отказываюсь, но мне просто надо подумать. Может, зайду через пару дней? — я пожал руку другу и попытался встать.

Андрей молча смотрел на меня спокойным взглядом. Затем взял со стола бутылку водки и вылил ее содержимое в раковину.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он, выкидывая пустую бутылку в окно. — Эта квартира или то, что здесь обитает, питается людьми. Не в прямом смысле, оно пьет, что ли, нашу энергию, силы или вроде того. Ты видишь же, каким я стал? Такой была и Нина. Этой дряни нужны люди. Нужны жильцы.

Водка. Он отравил водку. Я из последних сил пытался подняться с пола, но конечности меня не слушались. Тогда я медленно пополз к входной двери.

— Да ты не дергайся, — успокаивающе произнес Андрей. — Не выйдет. Полежишь немного без сознания, ничего плохого с тобой не произойдет.

Мой бывший друг присел рядом со мной на корточки.

— Ты меня извини. Не было другого выхода. Я отсюда просто так уйти не могу. Замена нужна. Прости, дружище. Проваляешься с денек, потом сам уже не захочешь уходить отсюда. Я-то знаю.

Андрей медленно встал и направился к входной двери. На прощание обернулся, кинул ключи мне под нос.

— Держи. Теперь ты живешь здесь. Теперь это твоя квартира.
♦ одобрила Совесть
12 января 2015 г.
Это очень простая штука. Часть естественного процесса сна. Сонный паралич, или, как его еще зовут, синдром старой ведьмы. Ничего страшного в нем нет. Тело во время фазы быстрого сна погружается в состояние паралича, чтобы ты случайно не поранился, двигая конечностями.

Я открыл глаза и обнаружил, что не могу двигаться. Это всё моё тело. Могу попытаться согнуть пальцы ног, но ничего не выйдет. Забудь. Просто расслабься. Это само пройдет.

А теперь мне что-то давит на грудь, да так сильно, что аж дышать трудно. Бог знает, что там у меня на груди, но оно тяжелое, очень тяжелое. Естественный процесс. Это все естественный процесс. Не надо пытаться кричать, не сработает. Голосовые связки тоже парализованы. И все еще трудно дышать.

Я смотрю на потолок, ведь больше смотреть некуда. По комнате порхают тени, собираются в фигуры, о которых я пытаюсь не думать. Когтистая рука, челюсть с кривыми зубами, мелькающая во мраке. Это все образы из моего подсознания. Надо мной появляется лицо, зловещий взгляд пустых черных глаз. Я слышу свистящий шепот. Злобное шипение, как у змеи, которую побеспокоили.

Вдруг за окном проносится машина, и комнату озаряет вспышка яркого света. Тени рассеиваются. На грудь больше ничего не давит. Я снова могу нормально дышать и сжимаю руками одеяло.

Мне кажется, что прошла вечность, но на деле все случилось за секунду. Я двигаюсь, просто чтобы доказать себе, что могу. Я сажусь, делаю глубокий вдох и посмеиваюсь над собой. Сонный паралич. Ерунда какая-то.

Я поворачиваюсь к жене, чтобы все ей рассказать, и снова чувствую онемение в конечностях. Но на этот раз сонный паралич тут ни при чем.

Кровь. Неровная дыра в ее горле. Широко раскрытые глаза и рот, застывший в беззвучном крике.

Я пережил свой синдром старой ведьмы.

Она — нет.
♦ одобрил friday13
7 января 2015 г.
Я сидел дома и пил пиво. Настроение было ни к чёрту. Восемь часов вечера. Через четыре часа мне должно было исполниться двадцать семь. Последние две недели я старался об этом не думать; иногда получалось, чаще — нет. С этим днем рождения у меня последние лет пять творится какое-то непотребство.

На мой двадцать второй день рождения от меня ушла жена. На двадцать третий я попал в первую в своей жизни серьёзную автомобильную аварию. Двадцать четвертый подарил операцию на желудке и несколько приятных недель в больнице. За два месяца до двадцать пятого ко мне снова вернулась жена, чтобы ровно через два месяца уйти, на этот раз навсегда. На двадцать шестой доктор запретил мне пить, вдобавок я потерял водительские права и машину. Ещё пара таких праздников — и лавочку можно закрывать. До сорока я точно не доживу.

В дверь постучали. Я пошёл открывать. На пороге стоял Лёха и незнакомый толстый парень. От них несло морозом и перегаром. В руках Лёха держал пакет, из которого торчало горлышко литровой бутылки водки.

— Здорово, чувак! С днем рождения! Это Тощий, — Лёха мотнул головой в сторону толстого парня, тот испуганно заморгал.

— У меня завтра, вообще-то. Заранее вроде не поздравляют.

— Да? Ну тогда давай просто бухать.

Мы прошли на кухню. Лёха достал из пакета водку, двухлитровую бутылку колы и батон колбасы.

— Хорошо, что у тебя завтра днюха, а то мы без подарка. Хлеб есть?

Я достал хлеб, и Лёха принялся деловито нарезать колбасу. Сначала пили молча. Я то и дело смотрел на часы, Лёха начал искать в компьютере какую-то музыку, а Тощий просто молчал.

Потом дело пошло. Тощий оказался музыкантом, учился в Гнесинке на саксофониста. Я принес из комнаты гитару, и мы спели несколько песен «Oasis». Выпили еще, Лёха наконец нашел то, что искал в Интернете. Оказалось, это запись с концерта его группы, мы послушали. Честно говоря, играли они дерьмово. Я не стал расстраивать Лёху и налил ещё водки.

Тощий совсем расклеился и понес чушь про свою подругу, которая не хочет с ним спать. Еще он гнал, что саксофонисты сейчас никому не нужны. Я не слушал, я снова думал о дне рождения. Я готовился получить удар исподтишка и ловил себя на том, что непроизвольно смотрю на часы.

— А знаешь, вот ты говоришь, у тебя с днем рождения беда, — сказал Лёха. — А ты на Тощего посмотри, он вообще в високосный год родился. У него в жизни всего шесть раз день рождения был. В жизни. Правда, Тощий?

Тощий мотнул головой и икнул. Меня осенило.

— В жизни, говоришь? Слушай, Тощий, — я сделал торжественное лицо. — У меня для тебя подарок!

Я поднялся со стула и положил руку на грудь. Тощий выглядел протрезвевшим, воодушевленным и испуганным одновременно.

— Тощий, я тебе дарю свой день рождения!

— Как это? — Тощий заморгал.

— А так! Дорогой друг, забирай его себе и празднуй на здоровье! Ну, берёшь?

— Спасибо, беру, — Тощий расплылся в улыбке.

— А теперь, — я посмотрел на часы, — у нас остался ровно один час, чтобы отпраздновать день рождения Тощего как следует.

Мы побежали в ночной магазин и купили торт, свечи и водки. Дальше я помню плохо. Мы пили и то и дело поздравляли Тощего. Вроде бы приезжали проститутки. Лёха что-то нёс про гитарные примочки и девок. Тощий молчал и светился. Я пытался петь и порвал у гитары две струны.

* * *

Проснулся я после двенадцати. Похмелья не было. Около двух мне позвонил знакомый мент и пообещал помочь с правами. Вечером я пригласил свою девушку в ресторан. Ночь я провел у неё. Было хорошо.

Следующая неделя прошла лучше некуда. Я начал влюбляться вновь. Сходил к доктору и, судя по всему, пошёл на поправку. Работа стала обещать новые перспективы, и мне снова начало везти в картах.

Ах да... Мне об этом потом рассказал Лёха. Тощего тем же утром переехал трамвай.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2014 г.
Автор: Black-White

— Здравствуй, милая! — просипел где-то за спиной старческий голос, заставив Юлю вздрогнуть от неожиданности и обернуться.

— Ой, Мария Степановна, это вы… — с облегчением выдохнула, обернувшись, девушка. — Напугали меня!

— Ох, вы, молодёжь, пугливые стали! А я вот ничего не боюсь! — со сдержанной гордостью ответила Мария Степановна, старушка, жившая на первом этаже Юлиного подъезда.

— Совсем ничего? — с улыбкой поинтересовалась девушка, придерживая для соседки дверь с беспощадным доводчиком, не раз уже каравшим зазевавшихся жильцов за медлительность.

— А чего мне бояться-то, касатка, я войну всю прошла… Да и сейчас вон.

— Чего сейчас? Обижает вас кто? — заинтересовалась девушка.

— Да нет, кому я нужна, обижать меня… Растёт у меня вот, а я не боюсь! — со вздохом ответила старушка, гремя ключами. Жила она прямо напротив подъездной двери, так что до квартиры добираться ей было просто — всего-то четыре ступеньки и три шага.

— Кто растёт? — Юле показалось, что она ослышалась или не услышала часть фразы.

— Растёт, касатка, из самой десны растёт… — благодушно улыбнувшись, ответила соседка и добавила, снова стыдливо гордясь: — А я не боюсь!

— Да кто растёт-то у вас?

— Ну как кто. Этот. Зубатый гноевик!

— Кто?! — девушка была окончательно сбита с толку.

— Он самый, Юленька, он самый… — пробормотала Мария Степановна и каким-то неуловимо быстрым, одним только древним старухам доступным образом, прошмыгнула в квартиру. Загремел замок.

* * *

Дома Юля ввела в поисковике запрос «зубатый гноевик», но обнаружила только либо зубатого кита, либо гнойник. Вариант с китом она отмела сразу, в вот о гнойнике задумалась: вполне вероятно, что у старушки действительно проблемы с дёснами. Пообещав самой себе на следующий день обязательно сводить соседку к двоюродному брату-стоматологу, Юля занялась домашними делами.

Однако на следующий день времени на Марию Степановну и её «зубатый гноевик» у Юли не нашлось — сразу два заказчика попросили внести ощутимые правки в практически уже готовый макет, каждое исправление потянуло за собой ещё по десятку крупных и тысяче мелких… Словом, очнулась Юля только глубокой ночью, когда, понятное дело, ни о каком походе к стоматологу уже и речи не шло. Успокоив совесть обещаниями заняться проблемами старушки сразу же утром, Юля легла спать.
Так, в бесконечно возникающих срочных проблемах, прошла неделя. Уколы совести становились всё слабее, а странные слова Марии Степановны потихонечку забывались, стирались из памяти и вызывали всё меньше беспокойства.

Так, наверное, и забылась бы вся эта история, если бы однажды утром, спускаясь в магазин, Юля не обнаружила дверь квартиры Марии Степановны распахнутой настежь. В то, что о старших надо заботиться, тем более о милых чудаковатых старушках, Юля твёрдо верила с самого детства — она очень хорошо помнила, как мама ухаживала за немощной бабулей. Эта вера и помогла Юле собраться с духом и нарушить одно из самых важных своих табу: без спроса войти в чужой дом. Конечно, так поступать нехорошо, но вдруг пенсионерке нужна помощь?

Квартира Марии Степановны была оставлено бедно, но старушка явно старалась содержать её в чистоте: пыльных кроликов по углам и паутины под потолком не было, хотя Юля отчего-то морально приготовилась именно к таким находкам. Тихо, стараясь не стучать каблуками по старому паркету, девушка прокралась по коридору квартиры. В воздухе едва ощутимо пахло ладаном и церковными свечами, пенсионерка наверняка была очень набожной. От непривычных запахов у выросшей в семье атеистов девушки слегка закружилась голова, но она продолжила обследовать квартиру.

— Мария Степановна?.. — несмело позвала девушка.

Ответа не последовало. А к приторно медовому запаху свечей и ладана добавился ещё один — мерзкий запах разложения. «Запах гноя» — услужливо шепнуло Юле подсознание. Тряхнув головой, Юля поддельно смело толкнула дверь в кухню, сделала шаг вперёд… И захлебнулась истерическим визгом, вырвавшимся из её горла как-то совершенно независимо от её воли.

* * *

— Нет, ничего не трогала… Да, потеряла сознание… Нет, впервые зашла к ней домой… Не родственница, просто общались… — бормотала Юля некоторое время спустя, старательно пряча взгляд от седоусого следователя.

Полицейский задавал вопросы автоматически, не очень задумываясь о происходящем, ведь дело-то было самое обычное: ну, скончалась старушка в своей маленькой квартирке. Подумаешь, горе… Да, есть в на месте происшествия пара странных деталей, но на них вполне можно закрыть глаза. На улицах, вон, каждый день грабят и насилуют, не до странностей, надо настоящих преступников ловить!

А Юля, отвечая на вопросы офицера, думала о том, что надо будет заклеить вентиляцию на кухне и в ванной. И, на всякий случай, как-нибудь заделать канализацию. Поменять квартиру пока что не получится, так что придётся позаботиться о своей безопасности. Нужно сделать так, чтобы то, что оставило вонючий след из крови и гноя, тянущийся от рта лежащей на полу Марии Степановны до вентиляционной решётки, не смогло проникнуть в её, Юлину, квартиру. Чтобы к ней не пришёл он. Этот. Зубатый гноевик.
♦ одобрила Совесть
26 декабря 2014 г.
Автор: Александр Дюма-отец

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»:

------

... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге.

В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя.

Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать.

Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну, хорошо, я действительно болен, и болезнь моя, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, объясните, пожалуйста. Глаза у вас ясные, голос спокойный (он взял его руку), пульс прекрасный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я вижу его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам все расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел подле своего приятеля.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
24 декабря 2014 г.
Автор: М. С. Парфенов

В половине восьмого утра Артем себя чувствовал отвратительно. Принять душ не успел, только пару раз брызнул чуть теплой водой из крана на лицо, но помогло ненадолго. Глаза слипались, голова болела. Зубы почистить просто забыл, и во рту ощущался кислый привкус чего-то перебродившего, вполне возможно — вчерашнего полуночного ужина. Прислонившись затылком к рекламному плакату на фонарном столбе, Артем едва не отключился. А когда, встряхнувшись, полез в куртку за сигаретами, вспомнил, что оставил их дома, на раковине.

Твою мать.

Низенькая плотная бабулька в выцветшем плаще зыркнула в его сторону сердито, как будто читала мысли. Откуда только берутся такие старухи на любой остановке в любое время суток? Носительницы морали ни свет ни заря караулят чего-то, как в деревнях своих привыкли. Что называется, «с первыми петухами» влечет их — на рынки, дачи, огороды. Вон и авоська из кармана торчит. Как пить дать, для лаврового листа и прочей ерунды, которая у них в приправу к борщам и соленьям идет… Где уж тебе, бабка, понять молодого парня, которому на работу спозаранку в понедельник — ах как влом…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть