Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННАЯ СМЕРТЬ»

7 октября 2014 г.
Ну, что в прудах и озерах живут водяные и русалки, в лесах — лешие, в домах — домовые, это было, как уже говорил, всем известно, почти обыденно и воспринималось как само собой разумеющееся. Знали многие также, что души умерших могут прилетать домой, к родным, оставленным на земле, или в виде ласточки, голубя, если она (душа) принадлежала человеку доброму, светлому, или в облике совы, если покинула человека темного, угрюмого. Однако изредка случалось и так, что души являлись в точном образе тех людей, которым они принадлежали в земной жизни. Общение с такими душами умерших не поощрялось, более того — было предосудительным и даже греховным, как общение с неким наваждением, внушенным злою силою для соблазна.

… Филат был, пожалуй, самым незаметным человеком в деревне. Ничем не выделялся среди прочих мужиков — ни броским мастерством, ни буйным норовом, ни красными речами… Напротив, человек он был молчаливый, нрава тихого и покладистого, работал самые рядовые колхозные работы — на посевной подвозил семена, на сенокосе отбивал литовки и правил стога, на хлебоуборке отгружал зерно в мешках и бестарках… А войдя в года, больше всего сторожил — то на зерновом току, то в бригадной избушке. В селе вообще показывался редко, что делало его еще более незаметным человеком.

Но однажды случилось такое, что сделало его в некотором роде знаменитым в последний год жизни. Печально знаменитым, в самом точном смысле этих слов.

А случилось то, что умерла его жена, такая же тихая и незаметная, как он сам, и вскоре с Филатом стало твориться неладное. Филат шибко затосковал по своей умершей половине, и сын Куприян, живший с ним, и невестка стали замечать, что по ночам он вроде как бредит — беседует с покойницей. Сын сначала молча сочувствовал ему, потом стал увещевать и даже выговаривать, что нехорошо это и грешно — эдак тосковать по покойнику, беспокоить его дух и тем гневить Бога. Тогда Филат, спавший на печи, стал выходить ночью в ограду, чтобы его беседы с новопреставленной никому не мешали.

Один раз, проснувшись среди ночи, сын услышал, как заворочался на печи отец, как слез на пол, сдернул с вешалки свой дождевик и тихо, стараясь не шуметь, вышел в сени. Раньше бы Куприян не обратил на это особого внимания — мало ли зачем направился родитель ночью в ограду: скотину присмотреть, покурить от бессонницы или просто по нужде, — но теперь, помня о неладном, он решил проверить, что делает в полночь отец во дворе. И сам, наскоро одевшись, прокрался вслед отцу на крылечко. Увиденное так поразило Куприяна, что он оцепенел и не запомнил, сколько простоял на верхней ступеньке, впившись руками в перила.

Напротив крылечка, под навесом, на длинной козлине сидел в дождевике отец и живо разговаривал с невидимым собеседником. Невидимость эта объяснялась отнюдь не ночной темнотой, ночь, напротив, была довольно светлой, лунной и отец был виден прекрасно: отчетливо различались все его жесты и даже мимика. Но того, с кем он говорил, Куприян не видел и не слышал, хотя, судя по интонациям голоса, по вопросам отца, он был явно не один. И притом собеседницей его была женщина. Если бы не эта односторонняя слышимость, разговор был вполне обыденный, будничный. Сначала отец рассказывал сельские новости, говорил о домашних делах, о сыне, о невестке и внучке. Но потом он стал расспрашивать невидимку, как ей спится там, в лесу за поскотиной, не беспокоит ли трактор, пашущий рядом пары, не тесна ли могила, и Куприян с ознобом в спине понял, что отец опять беседует с покойной матерью. Когда же, повторив неслышимый вопрос: «Не собираюсь ли к тебе, говоришь?», Филат со вздохом сказал, что надо бы сперва с сеном убраться, с огородом, помочь сыну прибрать скотишко, а там уж к зиме видно будет, Куприян не выдержал и, весь дрожа, окликнул:

— Отец!

Разговор тотчас оборвался. Филат понурил голову, опустил плечи, замолчал, вроде как заснул.

— Тять! Что ты там бормочешь сидишь? Вот наваждение, ей-богу…

Куприян спустился с крыльца, подошел к отцу.

— С кем ты опять разговариваешь?

Филат поднял виноватое лицо, неловко улыбнулся:

— Мать приходила снова ко мне. Как не поговоришь? Родной же человек…

— Да что с тобой? Опомнись. Какая мать? Наша мать ушла навсегда, уж скоро месяц, как в могиле спит…

Куприян почувствовал прилив жалости к отцу, сел рядом с ним на козлы, приобняв его с непривычной нежностью, почувствовал, как завздрагивали плечи отца, и сам не выдержал, заплакал горькими слезами, приговаривая:

— Оставь ты это… Нехорошо это, неладно… Может, тебя в больницу свозить в район, врачам показать? Есть же лекарства такие, успокаивающие, усмиряющие…

— Да каки тут лекарства, сынок? Душа болит. А душу пилюлями не излечишь. Зовет она меня…

— Кто?

— Да мать.

— Как это «зовет»?

— Обыкновенно. Вот сплю я на печке — вдруг среди ночи просыпаюсь в тревоге, ровно кто под бок меня ширнул, и чувствую неодолимую тягу взглянуть из-за трубы на оградное окно. Потянусь, гляну — а там уж она, маячит в окне, бледная, худая, смурная, с открытыми недвижными глазами (будто не сам я закрыл ей глаза), и машет мне призывно рукой, выходи, дескать, жду, к тебе пришла. Ну, я дождевик или фуфайку на плечи — и в ограду. А она уже вот здесь, сидит на козлах с краешку. И я сажусь рядом. Начинаем беседовать…

— Ну, и о чем она…

— Я ж говорю: зовет к себе. Скучно ей там, видать, одной-то. Я другой раз уж думаю: а может, мне и вправду пора — долой со двора?

— Ну, что ты заладил, ей-богу! — всплеснул руками отчаявшийся вразумить родителя Куприян.

Как ни старался он, никакие уговоры и увещевания не помогали. Пробовал даже ругаться на отца, и стыдил его, и корил — тоже все бесполезно.

Филат вроде бы и понимал сына, порой давал туманные обещания «образумиться», но сам продолжал ходить на ночные свидания с покойницей. А когда ему стало совсем невмоготу от преследований, скандалов и нравоучений, нанялся он сторожить избушку седьмой бригады, полевой стан по-нынешнему, где косцы и метчики оставляли технику, инвентарь, иногда — лошадей. Домой приходил только изредка, днем, чтобы взять нехитрой еды, помыться в бане, а ночевал больше там, в бригадной избушке, в семи верстах от села, среди хлебов, лесов и волчьих логов. Ночевал чаще всего один, у колхозников седьмой бригады не были приняты ночевки в поле — семь верст до дому не считались расстоянием. Когда в сумерках скрывалась за косогором последняя телега, Филат чувствовал облегчение и даже что-то вроде радости: теперь уж никто не мешал ему беседовать со страшным, но таким притягательным призраком, прилетавшим к нему и сюда, в неближние леса, чуть не каждую ночь.

А если все же случалось, что кто-то из трактористов или метчиков оставался ночевать на полевом стане, то, наслышанный о странностях Филата, спать уходил на сарай, оставляя старика в избушке одного со своими причудами — ночными бдениями и беседами с невидимкой.

Однажды довелось ночевать и мне на том бригадном стане. Я тогда дергал веревочку (так называлась работа копнильщика) на «Коммунаре» у комбайнера Прокопия Жданова, человека на редкость добродушного и неунывающего, самым сердитым ругательством которого было — «ёшь твою в роги». Естественно — таковым было и прозвище.

Помнится, роса в тот вечер долго не выпадала, мы бросили жатву только к полуночи и решили домой не ездить, а заночевать в поле. Сначала расположились прямо на отволглых соломенных копешках, но было очень свежо, и кто-то предложил поехать в избушку седьмой бригады. Мы все, комбайнер, тракторист, отгрузчики зерна, охотно согласились, захватили котомки с остатками еды, сели в дощатый фургон, запряженный парой лошадей, и скоро подкатили к полевому стану.

Меня поразили темень и тишина, царившие здесь. Нас никто не встретил. Не залаяла даже собака. Одинокая избушка и стоявший на отшибе сарай, которые смутно просматривались во мгле, казались безжизненными. Мы уже решили, что на стане никого нет, однако когда зашли в избушку и Прокопий чикнул спичкой, то перед нами предстала неожиданная картина. На кровати в фуфайке и шапке сидел, нахохлившись, бородатый Филат. Он, прикрывая ладонью лицо от света, смотрел на нас каким-то усталым, отрешенным взглядом. Впечатление было такое, что мы оторвали его от неких важных дел или дум.

— Чего сумерничаешь, хозяин? Примай гостей, ёшь твою в роги! — бодро сказал Прокопий. Филат нехотя поднялся, молча зажег керосиновую лампу без стекла и снова сел на кровать, покрытую старым тряпьем.

— Не найдется ли чайку, дядя Филат? — спросил Прокопий все тем же бодро-непринужденным тоном, желая вызвать сторожа на разговор. Но Филат снова не произнес ни звука в ответ, лишь молча указал на старый, облупленный чайник, стоявший на буржуйке. Мы все испытывали чувство неловкости от того, что хозяин был явно не рад нашему ночному вторжению. А Прокопий, все еще не теряя надежды расшевелить его, сказал не столько с вопросительной, сколько с утвердительной интонацией:

— Видать, помешали тебе…

Этот вопрос-утверждение прозвучал явно бестактно, ибо все мы тотчас поняли его скрытый смысл. Понял, конечно, и Филат, что имел в виду Прокопий. Но снова ничего не ответил, а только слабо и как бы обреченно махнул рукой и, поднявшись, вышел за двери.

Подавленные этой странной односторонней беседой, мы молча подогрели чай на железной печке, доели остатки съестных припасов и пошли спать на сарай. А когда проходили мимо Филата, сидевшего на крылечке, он, наконец, сипло выдавил единственную фразу, услышанную мною от него в ту ночь:

— Ложитесь в избушке, там теплее, а мне все равно не спать.

— Ладно, отдыхай, дядя Филат, мы как-нибудь на сеновале, — ответил Прокопий уже без нарочитой бодрой нотки, скорее даже с грустным сочувствием.

Сухо шуршавшее сено на сарае было устлано какими-то дерюгами. Мы легли на них вповалку, не раздеваясь. Мне досталось место с краю, напротив лаза в дощатом фронтоне. Лаз был обращен к избушке, и я долго еще смотрел на тускло светившееся оконце, в котором мелькала тень Филата.

Он то ходил из угла в угол, то присаживался к столу и, подперев голову рукой, недвижно смотрел на огонек, то выходил на крыльцо, но скоро опять возвращался в избушку, точно бы ждал кого-то.

С жадным вниманием, смешанным со страхом, я следил за ним, надеясь увидеть его встречу с призрачной гостьей, однако время текло, а к Филату никто не прилетал, не приходил. Наконец, огонек в окошке погас, избушку поглотила мгла, и я незаметно заснул под дружное похрапывание своих сотоварищей.

Когда закончились полевые работы и на бригадном стане сторожить стало нечего, Филат вернулся домой, похудевший, с запущенной бородой. И первое время, к радости родных, не возобновлял своих ночных бдений. Однако вскоре сын и невестка снова стали замечать, что он в полуночный час ведет беседы с покойницей. Надеялись, что эти вылазки во двор прекратятся с наступлением холодов, однако и морозы не остановили Филата. Он продолжал по таинственному зову выходить на свидания с тенью усопшей. Но, правда, недолго. В декабре, на Катерину-санницу, слег, стал жаловаться на боли в груди и удушье, проболел недели две и тихо отошел.

Суеверные люди не преминули увидеть в его кончине козни нечистой силы и утверждали, что это «она» его все же сманила к себе, а мыслящие более здраво говорили, что он просто схватил простуду, маясь от бессонницы и полуодетым коротая морозные ночи на козлах во дворе.
♦ одобрил friday13
1 октября 2014 г.
Автор: Black-White

Семёна Ивановича давил быт.

Это осознание пришло к нему как-то исподволь, словно не сам он дошёл до этой простой истины, а услышал, как кто-то шепнул ему, спящему, на ухо: «Быт тебя давит, Семён Иванович…»

Потирая заспанные глаза, немолодой мужчина подошёл к зеркалу в ванной и оглядел себя со всей тщательностью. Небольшие залысины, мешки под глазами, морщины. Вид человека, которого убивает рутина. А душа на части рвётся от желания чего-то тёплого, солнечного, нежного! Но чего может быть доброго, солнечного и нежного в жизни закоренелого холостяка, родившегося и выросшего в промзоне, пахавшего на заводе и изредка пьянствующего с друзьями детства, которых с каждым годом становилось всё меньше и меньше? Душа огрубела, стала похожа на его же собственные ладони, широкие, жёсткие, покрытые мозолями.

Семён Иванович наклонился поближе к зеркалу и вгляделся в отражение своих глаз. Казалось бы, ничего необычного. Лопнувшие сосудики, радужка, кажется, выцветшая за прожитые годы, и тёмные провалы зрачков. Чёрные и ничего не отражающие. Хотя… Что-то в них появилось новое. Запредельное, такое, какого там с рождения не было. Только вот разглядеть толком, что же там такое появилось, Семёну Ивановичу никак не удавалось. Мужчина наклонился ещё ближе к зеркалу, навалился руками на край раковины… Уже почти… Почти… Должно быть, сейчас он сможет увидеть там то самое: доброе, нежное… солнечное…

* * *

Дверь кабинета хлопнула, и следователь, вздрогнув, оторвался от задумчивого разглядывания своего лица в зеркале, висящем на стене кабинета. У входа стоял стажёр Сашка, как и все новички кипящий неизрасходованной силой юности.

— Ты чего, Саша? — спросил Георгий Игоревич усталым голосом.

— Так рабочий день закончился, — пожал плечами молодой парень. — Можно домой идти?

— Да-да, иди, конечно.

— А вы? — поинтересовался стажёр, набрасывая на плечи куртку.

— А я, Саша, посижу ещё. Подумаю над последним делом. Меня-то никто на свидание не ждёт, — последнюю фразу следователь произнёс с лёгкой усмешкой.

— А, это то, где мужик зеркало лицом раздавил, а потом ещё и осколки себе в глаза пихал, пока не скончался? Жуткое событие… — парень проигнорировал отпущенную наставником шпильку о свидании.

— Да, странное дельце, согласен. А ты чего замер-то? Иди уж давай…

Саша направился к выходу, но интуиция, которой он не был обделён, как и любой следователь, пусть и начинающий, заставила его остановиться в дверях и задать вопрос своему наставнику:

— Георгий Игоревич, у вас всё хорошо?

— Нормально всё, Саша, — устало кивнул пожилой мужчина. — Просто как-то… быт давит.
♦ одобрила Инна
29 сентября 2014 г.
Автор: Яна Петрова

Лет пять назад я играла в любительском театре. Хотя, если говорить откровенно, мы просто собирались по вторникам и воскресеньям за чаем с печеньками и часами слушали удивительные истории нашего режиссёра о местах и событиях, давно припрятанных временем на полку. Вроде и занятно, но ощущение такое, будто вертишь в руках изящную антикварную вещицу — притягательную и совершенно бесполезную одновременно. Несмотря на такой размеренный репетиционный ритм, раза два в год мы умудрялись ставить действительно достойные в плане смысловой сложности пьес и качества игры, постановки. Немногочисленные зрители-завсегдатаи ценили наш вкус. Наверное, только этим и объясняется невероятная удача, сопутствующая нам при кочевании из ДК в ДК. Да, да, у театра долго не было даже своего постоянного обжитого помещения, но одна предприимчивая девушка из нашего братства исправила ситуацию, «прописав» труппу в качестве штатного кружка при университете, в котором училась.

Учебное заведение было одним из старейших в городе, и корпус, в котором теперь проходили наши собрания, был построен в начале двадцатого века. А это означало резные окна, головокружительно высокие потолки, чудом сохранившиеся кое-где тяжёлые огромные люстры, потайные лестницы, чёрные ходы, слуховые окошки, обитаемые чердачные помещения и нелогичные тупики в ответвлениях коридоров. Пожалуй, такая романтика духа истории стала единственным и самым мощным фактором, заставившим меня продолжать посещать репетиции. Я использовала каждый удобный момент для исследования этой огромной «шкатулки» с двойным дном.

В актовом зале, где проходили наши занятия, был специальный выход для зрителей. Удобная вещь — после спектакля напрямую выйти во внутренний двор, а затем на прилегавшую к университету улицу, минуя хитросплетения этажей. Сейчас в некоторых кинотеатрах тоже есть такие закрытые выходы — просто лестница без доступа в основное помещение. Вот только частые и масштабные представления не разыгрывались на сцене университета уже лет двадцать, поэтому чёрный ход был заперт и покрывался пылью. Однако дверь была закрыта просто на щеколду и не представляла серьёзного препятствия моему любопытству. Лестница и лестница, в общем-то, и рассказать особо нечего про этот спуск. Внизу он оканчивался железной, запертой уже на замок дверью, зато ступени, ведущие наверх, из привычных резко превращались в железные, уходящие под крутым углом на чердак. Естественно, мне было интересно любое чердачное помещение в этом университете само по себе, но это место было по-настоящему особенным. Скрытые от глаз зрителей верхние кулисы, откуда на верёвках спускались декорации. Пол — если эту поверхность можно так назвать — состоял из довольно узких брусьев, расположенных друг от друга на расстоянии, достаточном для продевания верёвки или троса. То есть, находясь наверху, можно было свободно наблюдать за происходящим на сцене действием, а снизу, под ярким светом ламп, разглядеть обстановку на чердаке оказывалось делом затруднительным.

Это укромное место, скрытое от посторонних и в то же время находящееся на виду, вмиг очаровало меня. Выскобленные надписи на стенах, несколько жмущихся в угол пустых бутылок, стул и даже валяющийся на брусьях широкий матрас ясно указывали — когда-то этот чердак уже облюбовывали студенты в качестве «своего» тайного места. Я часто заманивала «на балки» своих товарищей с целью поговорить по душам и пропустить в декадентской атмосфере пару пластиковых стаканчиков вина, благо атмосфера располагала вдоволь наговориться о вечном.

Как-то раз мне в голову пришла закономерная мысль — а почему бы не провести ночь на уже моём чердаке? В ту пору я часто устраивала себе подобные эксперименты. Конечно, мне было дико страшно сидеть всю ночь в огромном тёмном здании, слушая завывания ветра и вздрагивая от каждого шороха. Но, во-первых, я нашла компанию в лице парня из нашей труппы, назовём его Андрей, а, во-вторых, будоражащие эмоции — то, что, как мне тогда казалось, совершенно необходимо актёру для обогащения палитры своей игры. Да и Андрей уже давно мне нравился, и теплилась надежда разжечь взаимную симпатию уединением и экстремальной ситуацией.

Во вторник репетиция, как всегда, закончилась в девять вечера. Ребята торопливо собирались — была зима, и в такой час существовала вероятность не успеть на свою маршрутку. Одевшись быстрее всех и попрощавшись, мы с Андреем сделали вид, будто уходим, а сами переждали в одном из многочисленных коридоров. Замок на актовом зале стоял кодовый, механический — разумеется, это была чисто символическая мера предосторожности. Кнопки с цифрами, составляющими код, легко определялись по грязным следам от пальцев и потёртостям на них.

«На балках» было зябко, как-никак, январь. Но у нас с собой было вино, пледы и багаж баек одна забористее другой. Ночь успела доползти до двух часов, истории исчерпаться, а я, ликующая, грелась, обнимая Андрея. От выпитого алкоголя сильно клонило в сон, я уже успела задремать, когда услышала лязг открывающихся дверей. Знаете, иногда в сновидениях возникает чувство, будто вы идёте по ровной дороге и резко оступаетесь, летя в пропасть, а затем вас резко выкидывает в состояние бодрствования — тогда со мной случилось тоже самое. Естественно, я решила, что звук мне просто померещился и уже хотела рассказать об этом своему спутнику, когда услышала шаги, поднимающиеся по лестнице чёрного хода. Очевидно, охранники засекли наш пикник, неудивительно — хоть мы и разговаривали полушёпотом, наверняка в полной тишине актового зала можно было расслышать каждое слово. Тем не менее, полной уверенности в разоблачении у нас не было — может, стражники просто совершали плановый обход здания. Но от выхода на лестницу нас отделяла запертая изнутри на щеколду чердачная дверь, которая уже красноречиво свидетельствовала о присутствии посторонних. Поэтому, затаив дыхание, мы смотрели на дверь, ожидая увидеть, как она пару раз дёрнется и под звонкие матюги нас повезут в обезьянник.

Однако шаги поднялись до этажа ведущего на сцену и прошли внутрь зала. Спросонья или от страха, но мне даже в голову не пришло задуматься, какому количеству людей принадлежат «шаги». Щёлкнули выключатели, и на сцену хлынул свет. Боясь шелохнуться, мы с Андреем молча, не обмениваясь эмоциями даже с помощью мимики, следили за происходящим. В помещении было двое — парень и девушка. Парень был одет совсем по-летнему — в лёгкую рубашку, драные джинсы и кеды. Девушка же и вовсе стояла перед ним абсолютно нагая. Мелькнула мысль: «Когда они успели переодеться? Причём без звуков. Пока поднимались по лестнице, что ли?» Я не могла полностью положиться на свои воспоминания, так как ещё дремала в тот момент, когда эта парочка пришла. С нашей точки наблюдения мы не могли хорошо разглядеть лиц, но вот руки парня… Открытые участки его тела были покрыты неестественно белыми пятнами, как бывает при обморожении. Его явно неслабо трясло от холода, но он будто не замечал ничего вокруг, кроме своей спутницы. Которая, кстати, в отличие от парня, не выглядела насмерть замерзшей. Её кожа, насколько я смогла разглядеть, была глянцевой, тёплого оттенка, будто обласканная солнцем. Парнишка как-то смешно и жалко припал на колено и протянул руку. Его подруга молча подала ладонь, принимая приглашение. А дальше пара закружилась, если здесь уместно это слово, в беззвучном танце. Вроде вальса, но я была тогда не в том состоянии духа, чтобы определить точно. Они двигались всё быстрее и быстрее, единственным аккомпанементом был счастливый, но какой-то хриплый и скрипящий смех юноши, раздававшийся в полной тишине. Вроде ничего сверхъестественного — обычные, хоть и странные люди из плоти и крови, но, леденея от ужаса, я чувствовала, как звонко ухает сердце, стараясь пробить грудную клетку. Я буквально молила сознание просто отключиться, иначе, как мне казалось, я на собственной шкуре вполне буквально испытаю, как это — умереть от страха. Андрей больно сжимал моё запястье — ему тоже было не по себе. Но словно в ступоре, мы продолжали наблюдать.

Тем временем жуткий танец кончился. Девушка на минуту отошла за кулисы, вернувшись с бокалом, до краев наполненным какой-то тёмной жидкостью. Со всей возможной нежностью она прильнула к своему партнёру и по-матерински нежно и заботливо начала гладить его по голове. Парня перестала бить дрожь, он безвольно обмяк в объятиях своей спутницы и принял бокал. Когда он начал пить, девушка не убрала свою руку от сосуда, уверенными движениями помогая парню влить в себя содержимое, не пропустив не единой капли. Будто она боялась, что в последний момент жертва передумает… Я не успела отследить этот момент, может, сказался пережитый шок, но в какой-то момент парнишка остался на сцене совсем один. Его снова стал бить озноб, вот только к дрожи прибавились хрипящие звуки задыхающегося человека. Дрожь превратилась в предсмертные конвульсии, и через какую-то минуту на нас с Андреем смотрели угасающие глаза трупа.

Возможно, парень ещё был жив. Возможно, мы обязаны были вызвать милицию, скорую помощь, поднять на уши охранников. Конечно, это святые обязанности случайных свидетелей попытки убийства. Но как бы вы поступили на нашем месте, услышав, как пустой актовый зал взревел от оваций?.. Наплевав даже на вероятную встречу с убийцей, мы бежали по лестнице чёрного хода под звонкие аплодисменты невидимых зрителей. Внутренний двор, улица, квартал... Я остановилась только когда, обессилев, упала в снег, сложившись пополам от рези в лёгких. Оклемавшись, мы с Андреем истеричными срывающимися голосами стали наперебой выспрашивать друг у друга, что это было, вздрагивая от каждой тени на пустой ночной морозной улице. Естественно, задерживаться в таком месте мы не стали и вызвали такси. Ехали в гробовом молчании; всю дорогу до дома мне казалось, что таксист окажется маньяком или монстром, хотя такого поворота было бы многовато для одной тяжёлой ночи.

На тёплой и уютной домашней кухне под чай с вареньем случившееся уже казалось просто дурным сном. Да, мы, скорее всего, стали невольным свидетелями очень странного убийства, при этом никому о нём не сообщили, ещё и, убегая, оставили свои пледы (остальные вещи, к счастью, были на нас). Ну, аплодисменты… Проще было решить, что они нам померещились. История и без чертовщины принимала нехороший оборот. Всю оставшуюся ночь мы не сомкнули глаз, обсуждая, как теперь быть. Звонить в милицию не хотелось — из зрителей легко превратиться в подозреваемых. Андрей кое-как успокоил меня тем, что ни одна живая душа не знала про наш «пикник», а пледы там мог оставить кто угодно. Обессиленные, мы забылись тревожным сном.

А утро принесло неожиданную развязку. Отперев, как обычно, в шесть часов двери университета, охранники обнаружили на ступенях заиндевевший труп парня, как выяснилось позже, студента этого учебного заведения. На нём были только рубашка, джинсы да кеды, в руках розы, как и он сам, покрытые инеем. Причем, скорее всего, парень сначала отравился, а уже потом окоченел, о чём красноречиво свидетельствовал найденный у него пустой пузырёк то ли из-под уксуса, то ли из-под яда, которым травят крыс — тут информация почему-то разнилась. Но, в любом случае, от принятой отравы студент должен был биться в агонии и застыть в соответствующей позе. А он выглядел так, как будто заждался подружку на свидании, настолько заждался, что даже умер. В актовом зале, к слову, предсказуемо всё было чисто.

Об инциденте трубили все газеты — как это охранники не заметили за всю ночь умирающего на крыльце парня? Слухи ползли самые невероятные. Мы с Андреем, естественно, не распространялись о ночном приключении.

С нами в труппе занималась девчонка Аня, жившая с погибшим по соседству в общаге. Парня звали, кстати, Вадим. По её словам несколько месяцев назад он вроде как завёл себе девушку. Хвалился друзьям, дескать, и красотка, и умная. Но никто ни разу не видел их вместе, и отношения Вадима быстро стали общеупотребительным анекдотом. Вот только Аня клянётся, как слышала из комнаты Вадима женский говор и смех вечерами, в то время как двери общежития уже закрывались. Как-то раз оживлённое общение помешало Ане то ли спать, то ли учить, и она решила навестить соседа. Женский голос всё заливался, пока Аня стучала в дверь. Вадим встретил её в явно приподнятом настроении и даже выразил желание познакомить Аню со своей загадочной девушкой. Вот только когда ребята прошли в комнату, то их встретила пустота. Вадим как-то сразу поник, стушевался и спешно выпроводил соседку в коридор.

Было ли у этой истории продолжение, не знаю — спустя пару месяцев из театра я ушла.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: arhivach.org

Мой покойный дедушка нес службу в милиции еще с советских времен до самого конца 90-х годов. Был он следователем в единственном отделении небольшого подмосковного городка. Человеком он был очень молчаливым и мрачным, но стоило спросить его о работе, как он становился чуть более разговорчивым. По-моему, работа была его единственным увлечением.

Я очень много времени проводил у него на кухне вечерами, расспрашивая о самых интересных случаях в его практике. После того, как дед умер, в комнате, отведенной под его кабинет, нашлась толстая тетрадь, служившая ему дневником, в которую он записывал информацию о наиболее странных делах. Дневник этот мне удалось выпросить у бабки пару раз и, читая его, я думал о деде, как о каком-нибудь математике. Никакой литературщины, никакого личного мнения. Только имеющиеся факты (местонахождение трупа, оценка криминалиста, подозреваемые и тому подобное), несколько теорий, пара заметок.

Мне тогда подумалось, что он даже в свободное время продолжал так или иначе работать и пытался решить эти задачи. Большая часть записанного была мне знакома по рассказам деда, но было несколько таких случаев, о которых он никогда не упоминал.

Хотел я написать что-то вроде книги об этих событиях, фотографировал однажды те места, о которых пойдет речь. Районы, как и город в целом, весьма богаты на криминальные элементы, и из зассанной общаги, полной бывших зеков и нарколыг, можно просто-напросто не выйти. Ну что ж, еще добавлю, что никаких монстров, красочных описаний чудовищ и всякого такого здесь не будет. Многие случаи довольно сильно отдают мистикой, но и их при желании можно объяснить, укладываясь в рамки привычных явлений.

Итак, байки от дедушки-следователя.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
16 сентября 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.

В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
11 сентября 2014 г.
Автор: Александр Силецкий

Вывеска новогодней ярмарки, вознесенная к небу на добрый десяток метров, неоновой радугой изогнулась над площадью, и Василий Семибратов, памятуя, что на часах уже восемь вечера, а подарка для жены все нет, припустил навстречу ярмарочной толчее.

Он прорвался к павильонам, лавчонкам и лоткам, влился в тесную струю покупателей и пошел крутиться колесом возле пестрых прилавков, справляясь о ценах, вертя в руках безделушки всех сортов и пререкаясь с сонными и злыми продавцами.

А потом реальный мир вдруг сдвинулся куда-то, сместился на второй, а то и на третий план, и тогда засверкали, одурманивая и ослепляя, всевозможные прелести и чудеса. Горками китайских фонариков рассыпались упругие мандарины, а дальше — ананасы из Вьетнама, как чучела голов медвежьих, застыли в ожидании. И яблоки такие, будто лампочки внутри горят — с ума сойти! — а дальше — сочные бананы, как батоны — каждый весом в полкило, а дальше — тульские и вяземские пряники, пирожные и торты, торты вафельные, плоские, и с розами, и с зайцами шоколадными, а дальше — кофе «арабика», «сантос» и «кенийский», запах умопомрачительный, на части разрывает, бомба, а не запах! — а дальше — розы и тюльпаны, лилии, гвоздики, астры, и толкотня такая, хоть ребра ближнему ломай! А цены — э, да что тут говорить!..

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
8 сентября 2014 г.
Автор: Tsapkoff

Неяркий уголёк тлел во тьме. Осталась последняя, подумал человек в плаще. Повертев пачку в руках, Джек кинул её в карман. Надо бы приберечь её до особого случая. С трудом ноги понесли его вниз по ржавой винтовой лестнице, где каждый шаг отражался скрипом, больше похожим на плач, будто сентиментальный маньяк ронял скупую слезу, перед тем как расправиться со своей жертвой.

Похоже, с его памятью произошло то же, что и со всем миром — словно упорядоченная симметричная картина попала в руки безумца, что перемешал все краски, разорвал её и склеил заново в безобразную мозаику. Одно было понятно наверняка — нужно бежать. Чёрная сетка, напоминающая паутину, незаметно стала проступать на всём вокруг. Времени оставалось мало.

Спустившись, Джек оказался в огромной трубе, наполовину заполненной песком. Он знал, что это метро, хоть и забыл, что это слово означало. Паутина становилась всё гуще, и времени искать убежище уже не было. Мозг судорожно перебирал варианты решений. Нельзя было оставаться тут, но и убегать уже времени не было. Руки непроизвольно схватились за голову, из кармана выпала зажигалка и упала вниз, на песок… ПЕСОК!

Земля была мягкой и поэтому легко поддавалась. Через пару минут на его месте была уже лишь небольшая горка. Было трудно дышать, земля крепко держала его, будто не хотела отпускать. Её холодная хватка готова была держать его, пока он не сгниет, не станет с ней одним целым. От этой мысли ему захотелось встать и броситься наутёк. Нет, он не повторит ошибки, нет, он замрёт и не двинется с места, пока всё не кончится.

Слабый гул вдали всё нарастал. Теперь в нём можно было расслышать металлический скрежет и лязг, тонкое визжание. Страх сковал Джека, перед глазами всплыло лицо своей дочери. «Ты не знал, ты не знал, что делать, ты не мог помочь», — повторялось эхом в голове. Поток из тысяч маленьких ног потёк по нему. Они тёрлись о песок, проходили сквозь него, больно раня, но им не нужна была добыча, которую они не видят. Он знал это, теперь знал.

С болью приходили воспоминания. Короткие светлые волосы, прилипшие к тому, что ещё секунду назад было лицом его дочурки, малышки Сабины, всегда такой весёлой и жизнерадостной, что бы ни происходило. Кровь, бьющая фонтанами из глубоких порезов, и крик, будто миллионы ножей заскребли по стеклу. Последний вопль, который сковал его, который разбил его мир на части.

Боль, терзающая его снаружи, была лишь легким шлепком по лицу в сравнении с огнем, что сжигал его изнутри. Он встал. Твари почувствовали его и начали свой пир. Те, что ушли дальше, уже возвращались за тем, кого они упустили в прошлый раз. Остальные принялись кромсать его ноги, разрезая и отрывая кусок за куском, поднимаясь всё выше и выше. Остатками рук Джек достал сигарету и затянулся. Он обещал Сабине, что бросит, так что это была последняя перед тем, как уйти к ней.

* * *

— Эй, док! Это точно наш беглец?

— Да, жертва примерно того же возраста, мужчина, имеет татуировку в форме пентаграммы в области шеи. Спускайтесь, я покажу вам.

— Нет уж, спасибо, я только съел свой ужин и не хочу, чтобы он вернулся наружу. А этот парень и вправду псих — сбежать из больницы, чтобы прыгнуть под поезд в метро...

— Да, печально... Это метро забрало жизнь целой семьи.

— О чём это вы? — спросил следователь.

— Несколько лет назад, когда эту ветку только открыли, инженеры допустили небольшие огрехи, и уровень вибрации на поверхности оказался выше допустимого. Никто бы и не обратил на это внимания, если бы не тот случай. Джек жил в старом доме, который стоял на месте высотки, что строится прямо у входа на станцию, со своей дочкой. Однажды он оставил её одну и вышел за сигаретами. Вернувшись, он увидел ужасающую картину: тяжёлое зеркало от тряски слетело с креплений и упало прямо на малышку. Осколки стекла ужасно изранили её, но всё же ей удалось выбраться перед тем, как истечь кровью. Когда мы приехали на вызов, он стоял над ней, не в силах пошевелиться. Паралич длился до вчерашнего дня, когда он очнулся — мы не успели сказать ему ни слова. Он выбежал из палаты в истерике и бросился наутёк. И вот он здесь...

— Возможно, он винил себя в случившемся, и при первой возможности решил покончить с собой?

— Возможно, — повторил док. — Но что-то странное всё же есть во всей этой истории.

— И что же?

— Во-первых, я видел его глаза, когда он убегал. Это не был взгляд самоубийцы — скорее, затравленного зверя, убегающего от погони. И ещё — это не первый случай прыжка под поезд в моей практике.

— На что вы намекаете?

— Поезд не мог вызвать таких повреждений, как у него. Хотя рано делать догадки, больше можно будет сказать в лаборатории... Всё, я тут закончил, можете убирать.

Он начал неспешно выбираться из колеи.

— Что за хрень? — остановил его крик следователя. — Что это такое?!

Док обернулся. От трупа в темноту тоннеля быстро юркнуло маленькое создание, сверкнув металлическим блеском. На секунду ему показалось, что вместо задних лап у твари небольшие лезвия.

— Вы видели это? — на лице полицейского выступили капли пота, а рука дёрнулась к кобуре.

— Успокойтесь, это всего лишь крыса, они часто живут в тоннелях и не упустят шанс поесть.

— Но я… но вы видели! Это была не крыса! Это, это…

— Вы просто сильно устали. Сутки на ногах, да и не каждый день видишь такое, правда?

— Да, пожалуй, вы правы… После вида человека, разорванного на части поездом, да и этой вашей истории и не такое почудится…

— Пожалуй, и мне отдых не помешает. До свидания, офицер, берегите себя.

Поднимаясь по лестнице, док не мог отогнать от себя мысли о том, что он видел. «Просто галлюцинация — при чрезмерной усталости это случается. Всё, завтра беру выходной, и мне плевать, что думает об этом начальство». Он потёр глаза. Надо бы и к окулисту сходить — что-то зрение подводит. На всём вокруг ему виделась едва заметная чёрная сетка.
♦ одобрил friday13
Автор: Оксана Романова

Пиво оказалось теплее, чем вечерний воздух, поэтому с общего молчаливого согласия бутылки были поставлены на скамейку охлаждаться, а почтенное собрание занялось семечками.

— Между прочим, — сказал Вовик и замолчал, сплевывая лузгу.

Парни вяло покосились в его сторону. Вовик никогда не был душой компании, но уж лучше слушать его побасенки, чем тупо грызть семки. Может, кто и мог бы рассказать свежий анекдот или поделиться каким приколом, да только все, кроме Вовика, поленились. Значит, так тому и быть.

Ободренный пусть не пристальным, зато общим вниманием, молодой человек ткнул кульком в сторону кирпичной стены:

— В этом самом складе, между прочим, уже семь человек повесилось.

— Правильно говорить «на складе»,— буркнул зануда Коркин.

— На? Не, они все внутри вешались, снаружи вроде как веревку цеплять негде.

— Э-э! — Коркин махнул рукой и забил рот семечками, чтобы не вступать в бесперспективный спор.

— Короче? — встрял Конопатый. — Что там с покойниками?

Вовик насупился: он не любил, когда его торопили. Особенно малознакомые типы. С Конопатым компания закорефанилась возле метро, и пивом, собственно, проставлялся он. Но это еще не повод понукать рассказчика.

— Говорят, — тут Вовик слегка понизил голос и подбавил хрипотцы, — что тут прежде церковь стояла. Или часовня. Только она была не простая часовня, а заговоренная.

— Не иначе, и тут иллюминаты подгадили, — фыркнул Жора, и остальные согласно заржали: шутку не поняли, но раз старший смеется...

— За этих не скажу, а строили точно масоны. Вот сейчас темно, а то можно было бы с той стороны поглядеть — там на фасаде треугольники выложены. Бабка сказывала, раньше в этих треугольниках еще и глаза были, только их при Сталине посбивали. Чтобы не зырили в сторону райкома.

— Ладно, нехай масоны, — великодушно согласился Жора. — И что, в этой церкви все вешались?

— Нет, часовня нормальная была, пока в ней не сделали склад. В тридцатые. Вот тогда заговор и сработал. Говорят, когда отсюда попа повели, он и сказал: каждые десять лет жалеть будете. Кровью, говорит, умоетесь. Чтобы не забывали, что наделали, гады. Ну, за это его тут и грохнули. Прямо у этой самой стеночки.

Повисла внушительная пауза, прерываемая только щелчками и плевками. Все обозревали стену. В меру кривая, с заложенными окнами, чуть влажная от вечерней росы, она казалась вполне банальной. Если не принимать в расчет бурые тени, плясавшие в полукруге света. Сейчас они как никогда походили на строй людей с винтовками. Коркин поперхнулся семечкой.

— И вот прошло десять лет, — несколько неожиданно продолжил Вовик, — все уже стали забывать про заговор. Как вдруг однажды приходят на склад — а сторож-то повесился!

— Пить надо меньше, — проворчал Конопатый.

— Бабка говорила, он водку на дух не переносил, — возразил Вовик.

— Сколько лет твоей бабке тогда было? Что она может помнить? — Конопатый пощупал пивную бутылку и скривился.

— Сколько б ни было, тебе-то что? — разозлился рассказчик. — Тебя это не касается!

— Верно, — поддержал Жорик, — это вовикова бабка, ей лучше знать. Давай, ври дальше!

Вовик помолчал с минуту, переваривая обиду, но потом решил все-таки закончить повествование.

— И с тех пор так и повелось: десять лет проходит — кто-то вешается. Что только ни делали с этим складом: и сносить пытались, и запирали, когда срок приходил, а только все зря. Тут в войну бомба упала, прямо на крышу склада. И прикиньте: крышу снесло, а все остальное осталось в целости. Ни кирпичика не вылетело.

— Хорошо строили, — сказал Коркин и украдкой показал стене фигу.

— Хорошо ли, плохо — если дом заклят, он хоть тыщу лет простоит, — с видом знатока заметил Жора. — А если кастер был высокого уровня, то в доме еще и всякие порталы появляются. Интересно, в этом складе порталы есть?

— Если и есть, то открываются наверняка только раз в десять лет, — Вовику не хотелось признаваться, что первоклашкой он облазил весь таинственный склад снизу доверху. Пролез на спор, когда приезжала машина за товаром. Не было там никаких алтарей, склепов или чердаков — просто голые стены да груды коробок.

— А сколько времени с последнего повешенного прошло? — спросил Коркин.

— Не помню, — соврал Вовик.

Он помнил. Еще бы ему дали забыть. Ведь тогда из петли вынули ухажера его сеструхи. Роза нынче утром свечку зажгла и обмолвилась: «Надо же, а если б он десять лет тому назад не помер, я бы не встретила Кирюшу!»

— Прикольно было бы туда ночью попасть, — замечтался Жора. — Шариться там с фонарем. Готично!

— Так в чем дело? Айда шариться! — Конопатый встал. — За стольник нам сторож откроет?

— Нету там никого, — буркнул Вовик. — Склад пустой. Контора прогорела, вон, объяву о продаже вывесили.

— Тем более! Откроем потихоньку, никто не заметит.

— Блин, а если поймают? Если вдруг менты появятся? — заметался Коркин. — Не, я лучше по пивасику — и домой. Что я, рыжий, по развалюхам ночью бродить? Еще кирпич на голову упадет.

— Не суетись, тебя никто на веревке не тащит, — миролюбиво ответил Жора. — Тут постоишь, на шухере. В крайнем случае, посвистишь. Нормуль?

Коркин кивнул и вцепился в бутылку. Вовчик с завистью посмотрел на приятеля, но лимит милостей от вожака был исчерпан. Пришлось тащиться за всеми.

Едва компания скрылась за поворотом, Коркин открыл пробку и быстрыми глотками отправил в глотку добрую половину содержимого. Легче не стало. Где-то в темноте слышалась веселая возня и бряканье железа. Потом скрипнули дверные петли, зачмокали шаги, эхом прокатилось по пустому складу хихиканье. Коркин вздохнул.

— Что смурной такой? — услышал он над самым ухом и подпрыгнул чуть не до самой спинки скамейки. — О, еще и нервный! Тебе лечиться надо.

Конопатый осторожно отобрал бутылку у парня и приложился к пивку. Почмокал.

— Уже терпимо.

— А ты чего со всеми не пошел? — просипел Коркин. — Струсил, что ли?

— Чего я там забыл? Фрески все давно ободрали да заштукатурили, пол кафелем застелили, электричество проложили. Коробка коробкой, тьфу да и только. Вот в нашем районе...

— Это ты когда все успел увидеть? — удивился парень. — Народ ведь только-только вошел.

— Хм. Уел. Но знаешь, перед тем, как веревка тебе выдернет шею, замечаешь столько подробностей! А забывать уже и некогда, — Конопатый подмигнул. — Намек понял?

— Нннн... Ты кто?

— Десять лет назад я был тут, на этом самом месте. Вот так же ко мне подошел один человек, поговорил, а потом — опа, я уже петельку приладил и закачался. И вот что я тебе скажу, мил друг, так сразу покойно стало...

— Чего, ты теперь хочешь, чтобы я... удавился? — выдавил Коркин. — Нне хоччччу я!

— Ну на нет и суда нет, — пожал плечами собеседник. — Чипсы будешь?

— Во дурак! — внезапно паренек понял, что его банально разыграли. — И шутки у тебя кретинские! Выходите все, уроды! Что еще за гадство?!

Из-за угла вывалилась вся честная компания, гогоча и икая. Спустя пару минут они уже чокались пивом и весело обсуждали, как лоханулся юный ботан.

Вечер определенно удался. Когда изрядно подвыпившие молодые люди с пением и посвистом двинулись к метро, Конопатый отошел до ветру в кустики. Из зарослей жимолости открывался отличный вид на взломанную складскую дверь. Ее уже пристально изучал немолодой бомж. Едва голоса уходящих стихли, старик воровато оглянулся и скользнул в темноту заговоренной часовни. Конопатый криво ухмыльнулся. Он застегнул ширинку и пошел за друзьями, не дожидаясь, когда упадет табурет.
♦ одобрила Happy Madness
31 августа 2014 г.
Автор: Мария Артемьева

Со стороны можно было решить: дети играют.

Они неслись по дорожкам летнего лагеря оживленной стайкой, что-то выкрикивая на ходу, и лица их сияли улыбками.

Только самый искушенный наблюдатель, заметив, кто бежит впереди всех в этой ватаге ребятни, сделал бы правильный вывод. Дети не играли. Они гнали чужака, защищали территорию охоты и правила стаи. И блестели зубами они не от радости.

— Чунька!

— Чунька-колода! — выкрикивала ребятня, подгоняя жертву. Особенно исступленно действовала самая мелкая в их группе — светленькая, дистрофичного склада шестилетка. Вместо обоих передних резцов у нее во рту зияли два влажных провала, две темные пещерки в обрамлении остреньких, как у котенка, клыков. Детская рожица и взрослая ярость — она напоминала взбесившуюся фею Динь-Динь в старушечьем варианте.

— Катька, зараза, стой! Куда? — кричала ей высокая тонконогая блондинка с надменным лицом — тринадцатилетняя старшая сестра ее, Маша Зварова. — Стой, я сказала!

Но тощая малютка не слушала. Она с упоением неслась впереди всех, высоко вскидывая расцарапанные голенастые коленки кузнечика, выкрикивая звонким осиным голоском, словно и впрямь жало всаживая в жертву:

— Чунька! Чунька-колода! Трусы обоссала!

Катька задыхалась от восторга, и ее маленькое злое сердечко трепетало в груди, словно крылья воробушка на ветру.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
7 августа 2014 г.
Первоисточник: www.diary.ru

Я работаю патологоанатомом в областной больнице. Работа, простите за каламбур, непыльная и, можно даже сказать, сезонная. Область у нас небольшая; за исключением областного центра — та еще глушь, сплошь разворованные колхозы да вымирающие деревушки. Так что жмурики до меня доходят нечасто, в основном старички весной и осенью да забулдыги деревенские, окончательно спивающиеся, видать, в сезон депрессий и безделья. Зато летом у нас красота: зелень, речушки-ручейки, цветы, пчелки, бабочки. Просто рай земной, первозданная природа, глаз радуется.

Как только подсыхает земля и «в поля» можно добраться без трактора, начинают наезжать дачники, городские родственники местных жителей. Деток привозят и оставляют на летние каникулы на попечение бабушек-дедушек да тетушек-дядюшек.

Но это, я считаю, они зря так легкомысленно. Дети сейчас совсем городские, расслабленные, привыкшие к благам цивилизации и к огромным блестящим яблокам из магазина; думают, что все безопасно вокруг, как дома, внимательно осмотренное и подготовленное к употреблению любящими родителями.

А местный люд — он такой, совсем другой закалки. Выросли-то у земли, и ко всему привычные. Да и дел летом по горло: курей, свиней покорми, воды принеси, козу подои, за детишками и не углядишь.

Вот они и жрут все подряд, кто на спор, кто на интерес, кто по дурости. А потом приводят их в больницу: вот, с горшка второй день не слезает и все грядки заблевал.

Об этом часто идут разговоры в ординаторской.

— Сааань, смотри, какая! — новенькая терапевт Марина подмигнула мне и показала на край распахнутой форточки. — Ишь, здоровая! А ты видел когда-нибудь такие крылья?

Я посмотрел туда, куда указывал ее изящный пальчик, и внутренне содрогнулся. По оконной раме неспеша вышагивала крупная бабочка с крыльями неравномерного цвета гематомы.

Отвратительное, жуткое создание.

Со мной, наверное, многие не согласятся, но вы когда-нибудь были летом в большой теплице? Бабочки, эти тупые создания, влетают туда, бьются в полупрозрачный полиэтилен, заставляя трепетать его под напором крыльев и упругих телец; бьются, ища выхода, и не находят его, и рассыпаются в своих панических конвульсиях. И вся земля между кустами помидоров усеяна изорванными, высохшими от жары крыльями и иссыхающимися тельцами.

Вы рассматривали их тельца? Плотные, мохнатые, тяжелые. Вызывающие животное отвращение сами по себе и на контрасте с изящными разноцветными крыльями. Вы когда-нибудь держали бабочку за крылья и смотрели, как это уродливое создание шевелит лапками и таращит на вас огромные выпученные глаза?

Я уже видел эти сизые с разводами крылья, да и не я один. Они появились года четыре назад, говорят, по всей области. Местные, было, испугались: мол, пожрут капусту, но ущерба урожаю так и не случилось, и земледельцы успокоились. Единственное, что досаждало — кладки этих созданий были повсюду, где свойственно и где нет, и нужно было внимательно смотреть, прежде чем отправить что-то в рот прямо с грядки.

Маринка симпатичная. Жизнерадостная, веселая девушка. Но не хабалка, как наши, местные, да и я ей, кажется, по душе. Выхожу на перекур — бежит за мной, истории рассказывает, смеется над моими глупыми шутками. И смотрит, пронзительно так, с задорным прищуром. Неделю назад перед концом дежурства напрямик предложила выбраться как-нибудь в город, погулять. Говорит — не была там толком, интересно. На днях поехали. Погода чудесная, нагулялись вдоволь. Когда расставались, она прямым текстом мне — мол, давно такого не чувствовала, Сань. У меня от тебя как будто бабочки в животе.

А сегодня она не вышла на работу. И позвонить, узнать, что случилось, некогда — с утра очередного привезли.

Мальчишка, лет семи, дачников сын. На заплаканном застывшем личике выражение ужаса и боли, а живот — сплошная гематома. Внутри кровавое месиво, будто органы искромсаны обоюдоострым ножом-бабочкой в лоскуты. Родители еще не знают, отдыхают на каких-то тропических островах, и родня никак не может дозвониться.

Он такой не первый, за последние годы было уже несколько случаев. Почти все не местные, почти все дети, иногда взрослые. Все происходит всегда одинаково, в считанные минуты. Несчастных скручивает жестокий приступ боли, и добивает внутреннее кровотечение и разрыв селезенки, желудка и кишечника. Их привозят сразу ко мне, я набираю четыре года назад записанный в личный мобильный номер, и на задний двор больницы подъезжают «газели» без опознавательных знаков, чтобы забрать мертвецов в другую больницу. Я пишу липовый отчет для руководства и «забываю» о случившемся.

А вечером привезли Марину. Люди, у которых она снимала комнатку, услышали безумный крик и прибежали на помощь, но было уже поздно. Марина со вчерашнего вечера жаловалась на недомогание, ночью ее похоже сильно тошнило. Потому и на дежурство не вышла.

Я не стал звонить. Я должен был сделать это сам. Я знал, что именно увижу и знал, что так же, как и в прошлый раз, никому об этом не расскажу. Чтобы меня не посчитали сумасшедшим. Чтобы не лишиться работы, с таким трудом найденной, чтобы, чтобы, чтобы... А, да черт с ним.

Я сделал надрез по центру гематомы, в которую превратился ее живот. Ткани разошлись, и из кровавого месива на меня выпорхнула стая бабочек с неравномерно сизыми крыльями.
♦ одобрила Happy Madness