Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ KRIPER.RU»

3 сентября 2016 г.
Специально для kriper.ru

* * *

Марина обсуждала с клиентом правки в типовой договор, когда ее настигло ощущение, что в центре нее находится деревянная щепочка размером с зубочистку.

Она запнулась на полуслове и извинилась перед клиентом, еле расслышала совет не переутомляться, согласилась, что да, надо больше отдыхать — и все это время удивлялась про себя такой несуразице. С чего вдруг возникла в голове этакая ерунда — щепочка... в центре. Где он, этот центр?

Марина довела разговор до конца, проводила клиента и разрешила себе паузу. Все, стоп. Кофе.

Ощущение присутствия маленького кусочка дерева внутри не проходило. Даже не ощущение — ничего не болело, не мешало дышать. Это было знание, совершенно нелепое знание о том, что где-то под диафрагмой в ней присутствует деревяшка. Не в желудке или еще в каком органе, не в тканях, а... в центре. Пребывает.

Стоя в офисной кухне, Марина рассматривала эту мысль со всех сторон, удивляясь и слегка раздражаясь. Попробовала размеренно дышать, пять секунд вдох, десять — выдох. Щепка не исчезла, наоборот, стало ясно, что при дыхании она остается неподвижной, и на этой неподвижности внимание сосредотачивается само собой. Марина выругалась про себя — непонятная хрень начинала пугать. До конца рабочего дня отвлечься от присутствия щепки удалось лишь два или три раза, когда работа кипела. Но стоило чуть расслабиться, и перед мысленным взором вставала картина: темное пространство, наполненное гулом крови в венах, близким буханьем сердца, шипением легких, поскрипыванием мышц, и посреди всего этого, параллельно с этим — пустота, в центре которой, словно в невесомости, неподвижно застыл деревянный обломок.

Так человек, очнувшийся после операции с сердцем донора в груди, еще долго не сможет прожить день, не замерев хотя бы раз в осознании, что к ударам этого сердца раньше прислушивался другой человек. Марине же пришло в голову сравнение более интимного свойства — лет десять назад она, еще старшеклассница при суровых родителях, тайком сделала маленькую татуировку на лобке, и первые недели ни на секунду не могла забыть о ее присутствии, чувствовала себя приложением к дурацкой картинке.

С щепочкой было хуже. Знание о ней было иррациональным и не доставляло никакого удовольствия, скорее Марину начало подташнивать от нервозности. Под вечер она стала угрюма, но убедила себя, что галлюцинации подобного рода от недосыпа — не редкость. Успокоиться помогла и Наташка, трещетка и веселушка, совершенно безоблачный человек, если не знать, что она одна вытянула из нищеты и себя, и четверых усыновленных детей погибшего брата. Как непризнанный специалист по стрессам и недосыпам, она заверила Марину, что если пару недель спать часа по два-три, то «глючится всякое».

— Мне вот медведь представлялся, — не понижая голоса вещала Наташка, — словно стоит за окном, я Ваську укачиваю, а он стоит и в окно на меня пялится. Я и не боялась даже, понимала, что глюк. Васька, правда, медведей теперь до визга боится — ну, чего не бывает!

По наташкиному тону выходило, что нет ничего веселее и забавнее, чем, укачивая голодного ребенка, не зная, когда поешь сама, смотреть на медвежью харю в окне четвертого этажа. Это подбадривало. Когда же Наташка, которая была, к слову, непосредственным начальником Марины, велела ей завтра спать до 10 утра и явиться на работу только к обеду, в голове мелькнуло даже что-то похожее на благодарность к убогой деревяшке, засевшей внутри.

Вечер Марина скомкала — торопилась добраться домой, поужинать и отрубиться, чтобы скорее избавиться от назойливой галлюцинации. Ужин не удался — есть не хотелось. Вернее, не получилось понять, голодна ли она — стоило всмотреться в себя, как внутри ощущалось одно — щепка. Сон тоже не шел. Она лежала не спине, и щепка была в центре нее. Свернулась клубком, подтянув колени к груди — щепка по прежнему была в центре. Чем упорней Марина гнала от себя все мысли, тем четче ощущала себя оболочкой, дополнением к деревяшке. Она пробовала напевать себе колыбельные, но сбивалась на первых же строчках. Тишина наваливалась, лишая возможности думать о чем-то ином. Марина дышала все чаще, чувствуя, как в прохладной спальне по ее вискам течет пот. В этот момент соседи снизу врубили музыку. Под бухание басов и чей-то стук по батарее Марина провалилась в сон.

Во сне она без тела, без мыслей и без памяти смотрела на щепку, обрастающую новыми древесными волокнами.

Ровно в девять что-то словно подтолкнуло ее, мгновенно вырвав из сна. Но прежде, чем распахнувшиеся глаза увидели перед собой потолок, перед внутренним взором встала деревяшка, выросшая за ночь во много раз.

«Дощечка», — Марина села в кровати, обхватила колени руками и заныла, как от зубной боли. Дощечка, уже не щепка, темная, плоская, с гладкой пластью и шершавыми кромками — она была внутри, стояла перед глазами, хоть открывай их, хоть закрывай.

Следующий час ушел на поиск психоаналитика, готового принять ее как можно раньше. Удалось договориться на завтрашнее утро. Было страшно выдать перед кем-то свою невесть откуда взявшуюся ненормальность, но происходящее внутри пугало больше. Сидя перед зеркалом в попытках накраситься, она то и дело ловила себя на том, что, забывшись, тупо смотрит в пространство перед собой. Накраситься не получилось.

В офисе Марина просидела до вечера, словно завязанная в узел, наблюдая бесконечное кино, видимое ей одной. Дощечка росла. То с одной, то с другой стороны к боковой кромке вдруг прибавлялось древесное волоконце, становясь с ней единым целым. Где-то на втором плане ходили люди, спрашивали ее о чем-то, она печатала какой-то текст, но оторваться от созерцания не удавалось ни на мгновенье. Временами ей хотелось броситься к людям, к коллегам, к Наташке, и просить, умолять помочь, жаловаться на эту чертову деревяшку, зареветь, в конце концов. И в итоге кто-нибудь обязательно вызовет скорую, это Марина хорошо понимала. Ей сделают укол, поручат коллегам проводить ее домой (если не увезут сразу), а завтра она окажется во внеочередном отпуске, и карьера ее на этом закончится. Как добралась домой, она не запомнила.

Ночью сон так и не пришел. Переодевшись в ночную рубашку, она сидела в кресле и смотрела на дощечку. Страх переходил в отупение. Дощечка росла. Под утро по середине нее, сверху донизу, наметилась трещина, и Марина уже не могла оторваться от ожидания, к чему это приведет.

Звонок из офиса застал ее в том же кресле — она и не заметила, что настал день. Звонили трижды, оставляли записи на автоответчик. Потом звонил психоаналитик, про сеанс у которого она забыла. Марина только раздражалась — звонки отвлекали от наблюдения.

В полдень ей захотелось есть. Чувства голода не было, но она ощутила в себе какой-то познавательный интерес к еде, дошла до кухни и съела первый попавшийся кусок хлеба. Он был заплесневевший — отложила его покормить птиц — но это уже не имело значения. Вечером Марина бродила по квартире, ощупывая руками стены, ей вдруг стало любопытно, как по-разному ощущаются под пальцами поверхности обоев, деревянных косяков и крашеных кухонных стен. Когда дощечка перестала расти, Марина стояла на четвереньках в прихожей, ощупывая пальцами выступающую из-под обоев шляпку гвоздя.

Наклонив голову, она ждала, что будет дальше. Трещина на дощечке к этому моменту расширилась и углубилась, разделив дощечку напополам. На что-то это было похоже. Где-то через час, когда напряженные ноги стало дергать судорогой, над полом прошел сквозняк из открытого на кухне окна. Холодный ветер обдал голую кожу, и от этого же ветра качнулись, беззвучно скрипнув, половинки дощечки. «Дверка», — рассмеялась про себя Марина. Там, за дверкой, что-то было, но время еще не пришло.

Стоять, опираясь на ладони, было неудобно. Марина поставила на пол локти и прикусила пальцы радостно растянутым ртом. В глаза бил свет электрической лампочки, но с веками что-то случилось — они не закрывались, и тогда Марина завела глаза как можно выше, и еще выше. И дальше. Больно было недолго, что-то порвалось, и досадная необходимость видеть что-то кроме дверки пропала сама собой. Лишь правый глаз болтался в глазнице, время от времени опаляя зрачок раздражающим светом. Марина продолжила изучение своей квартиры.

Чтобы не натыкаться головой на предметы, она выбрасывала вперед ногу, ощупывала пространство перед собой и, перебирая локтями, подбиралась к тому, что представляло интерес. Самое интересное — отошедшую штукатурку, залетевшее из окна воробьиное перо, отстриженный ноготь, проржавевшую пружину от прищепки — она глотала. Когда обгрызала деревянную щетку, давясь запутавшимися в ней волосами, с той стороны дверки началось движение. Медленно, очень медленно и беззвучно открылись створки, и сквозь дверку в маринино нутро пробралась рука.

Белесая и гладкая, она растопырила вялые пальцы, словно хотела нащупать что-то. Пальцы перебирали в пустоте, и Марина, выплюнув щетку, двинулась вдоль стены в поисках того, что могло заинтересовать руку.

Обои за шкафом.

Что-то было под ними, что-то важное и привлекательное. Отбросив шкаф к противоположной стене, Марина попыталась достать до нужного места. Вставшая горбом спина отказалась распрямляться, и Марина перебралась коленями и локтями на стену, сев возле пятна, проступающего из-под обоев. Она лизала старую бумагу, пока не добралась до застарелой крови под ней, впитавшейся в штукатурку. Тогда рука, ожидавшая все это время, медленно начала искать выход из ее тела. Подходящей дорогой оказался пищевод — ощутив движение вдоль него, Марина открыла рот, но рука остановилась на полпути и вернулась в дверку, створки прикрылись, оставив широкую щель. Старое засохшее пятно было не интересно.

До утра Марина ползала по стенам. Утренний солнечный свет зудел на коже, она спаслась от него в углу спальни между двумя стенами и потолком, занавесившись волосами. К полудню солнце добралось и туда. Через стену от Марины был ее чулан. За другой стеной — соседняя квартира. Дверка приоткрылась, и белесая рука снова потянулась наружу. Вслед за этим движением Марина прижала ладони к стене, смежной с другой квартирой, и стала царапать ее, отрывая ногти и заливая обои своей кровью, размазывая эту кровь, пока не получилось пятно, сквозь которое она могла пройти. Внутри стена была пористой, губчатой и смутно пахла мышами. Пятно все же оказалось мало, и тазовые кости хрустнули, выворачивая правую ногу коленом назад. Впрочем, отталкиваться ей стало удобнее.

В соседней квартире было тепло. Она побывала во всех комнатах, держась потолка, пока не услышала снизу тихое ворчание. Что-то живое пряталось под кроватью, рыча и поскуливая на Марину, ползущую по стене. Рука, все это время выглядывавшая из дверки, перебирая пальцами, поползла по пищеводу. Ощущая ее интерес, Марина распахнула рот. Кожа и мышцы мешали ему открыться достаточно широко, и она раздвинула его руками, почувствовав языком, что пальцы ее ободраны до костей. Кости были гладкими. Прижимаясь к полу всем животом, выставив вверх локти и колени, она подбиралась к кровати.

Рука вышла изо рта, перекрыв ей глотку. Живое скулило, забившись в пыль. Марину больше занимала рука, чем мелкий зверь, и момент, когда та ухватила животное и потянула внутрь, Марина чуть не пропустила.

Когда голова, покрытая короткой шерстью, уже была внутри, растягивая до треска гортань, живое снова начало скулить и биться, вырываясь, молотя задними лапами маринино лицо, и ей пришлось сжать эти мечущиеся лапы в пригоршню, чтобы протолкнуть глубже.

Проследив, как животное скрылось в дверке, Марина попыталась закрыть рот. Нижняя челюсть лишь слабо дернулась и осталась висеть на подрагивающих лохмотьях мышц.

Из шкафа тянуло теплом и пахло чем-то похожим на мелкое животное. И там было темно. Темнота означала отдых. Было тесно, весь шкаф дробился полками, но на нижней из них Марина уместилась. Узкая щель меж дверцами шкафа была как раз перед глазами.

Когда солнечный свет ушел из всей квартиры, раздались многочисленные звуки. Пришли люди, говорили, шумели, искали что-то. Самый мелкий из них плакал и раз за разом оббегал комнаты, заглядывая в темные углы. В очередной раз подойдя к шкафу, мелкий человек попятился к кровати, неотрывно глядя на Марину. Створки дверки внутри нее шевельнулись, и одновременно качнулись дверцы шкафа. Человек заверещал.

Другие люди открывали шкаф, не замечая Марины, говорили громкими раздраженными голосами.

Ночью она, вывернув голову, следила краем глаза за тем, кто лежал в маленькой кровати. Тот, судорожно дыша, смотрел на нее из-под одеяла. Когда стихли все звуки из соседней комнаты, Марина выбралась из шкафа. На полу лежала широкая полоса лунного света, огибая ее, Марина ползла по стене. Потеряв ее из виду, человек заскулил и сжался в комок. Она сидела над ним, не прикасаясь, ощущая его тепло — рука, все такая же белесая и вялая, медленно плыла наружу.

Марина опустилась на человека. Ноздрей достиг запах мочи, тело под ней вздрогнуло и затряслось сильнее. Сломанными пальцами она перебирала оделяло, отыскивая доступ к горячему тельцу. Рука уже растягивала горло, ждала, и Марина торопилась, но тут мелкий человек захрипел, его выгнуло дугой, и, ударив несколько раз головой в подушку, он затих. Одеяло сползло. Она ощупала оскаленные зубы в пене слюны. Человек еще был теплым, но уже переставал быть таким интересным. Рука, пошевелив в воздухе пальцами, втянулась обратно, замерев в пищеводе. Чтобы дать ей хоть что-то, Марина оторвала от головы человека несколько зубов и кусков кожи, затолкала себе в открытую глотку. Прихватив их пальцами, рука скрылась за дверкой, деревянные створки прикрылись, легко покачиваясь. Их беззвучный скрип завораживал.

Марина забралась под кровать. Она была там на следующее утро, когда взрослые люди кричали дикими голосами, и когда приходили другие люди, и когда спустя несколько дней квартира опустела. Марина сидела неподвижно, глядя на дверку, разглядывая ее деревянные волокна, прислушиваясь к дуновениям невидимого ветра, ощущая руку за ней. Иногда она слизывала с пола вокруг себя пыль. Солнце не доставало до нее.

Через много дней и ночей в квартиру пришли люди. Они двигали мебель, скребли по стенам, смеялись и гремели вещами. Кровать, под которой сидела Марина, они вынесли из комнаты. Занесли другую. Она была шире, мягче, Марина с проснувшимся любопытством прижалась лицом к ламелям и матрасу над ними. Матрас прогнулся, на нем с хохотом катались два тела. Теплые. Интересные.
♦ одобрила Инна
Крипер, вот тебе история.

Такси, в котором ехала моя тетя, шло по одной из центральных улиц города. Это значит, что минимум 2 километра пути машина находилась в постоянном прицеле уличных видеокамер. Был полдень субботы (если интересно — второе июля, вот недавно), погода ясная, движение быстрое. На ровном участке дороги на достаточно большой скорости автомобиль повело, он выехал на встречку и спровоцировал серьезную аварию — водитель встречного автомобиля, его пассажир и моя тетя госпитализированы.

А водителя такси на месте не оказалось. Вы понимаете? Его не было в машине.

Тетя рассказывает об этом так: она сидела на заднем сиденье наискосок от водителя, читала бумаги, которые везла к нотариусу, а когда машина пошла вбок, вскрикнула, просто «эй!», но это «эй» кричать было некому, потому что уже в тот момент в салоне никого, кроме нее, не было. И несколько секунд до столкновения она просто смотрела на пустое водительское сиденье.

На записи с места аварии (его тут же выложили в сеть) видно, что из машин никто не выходит — ни те трое, что попали в больницу (по понятным причинам), ни таксист. В новостях пишут, что он «скрылся с места аварии».

И что я могу? Ну я звонил в гаи, сказал, что у меня есть информация по этому делу. Мне сказали приезжать, я приехал, пересказал им слова тети, указал на то, что камеры не зафиксировали, как таксист выбегал... Мне ответили, что показания тети они уже записали, я вообще не свидетель, и нечего время отнимать, а раз таксиста в машине не оказалось, значит, он выпрыгнул раньше, на ходу. Я говорил — давайте посмотрим другие записи, машина же по центральной улице шла, там камеры кругом! — Не волнуйтесь, посмотрим (то есть «без вас»).

Жена таксиста приходила к тете, выспрашивала подробности. Вестей от мужа нет, его телефон остался в такси.

И что, вот я не понимаю — что дальше-то? Вот, моя тетя оказалась свидетелем этой хрени, но ведь не поверит же никто, разве что какая-то передача типа экстрасенсов заинтересуется, но уже им никто, в свою очередь, не поверит.

В общем, наслаждайтесь очередной страшилкой, кто его знает, сколько их таких на сайте, из реальной жизни записанных.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: специально для крипер.ру

Автор: Василий Чибисов

Сегодня мы не беззащитны, как когда-то были.
Геббельс. «Дети с отрубленными ручками»

За моей спиной освещенная прихожая. Под ногами старый скрипучий ёлочный паркет. Выключатель вмонтирован в противоположную стену и часто заклинивает. Рядом с ним стоит тумбочка, заставленная хрупкими фарфоровыми кошками. Я легко могу промахнуться и сбить одну из них.

Дверь? Одно название. Фанера совковая. Только звезду красную нарисовать и подписать ИЛ. Название одно, а не дверь. Любое движение выдаст меня с потрохами. Но той, кто за дверью, не нужны мои потроха. Она собирает руки. В корзинку. Я сам видел.

Девочка с русыми косичками, в простом деревенском платье, босая.

Держит большую плетеную корзинку. Такой хорошо размахивать в воздухе, когда бежишь по широкому, залитому солнцем полю. Но у меня за спиной — не поле, а маленькая прихожая, залитая тусклым светом единственной лампочки. Мне бежать некуда. Поэтому я буквально прилип к глазку, чтобы не выпустить наружу ни одного фотона.

Девочка беззаботно тычется носом в кнопку вызова лифта. Дети часто так делают, когда несут из магазина тяжелые пакеты. Корзинка тоже тяжелая, потому что доверху наполнена отрубленными человеческими руками.

Я видел эту девочку ещё вечером. Прогуливалась бесцельно, песенки деревенские напевала, смотрела в серое небо. Правда, корзинка тогда была закрыта красным платком, и я не придал этому значения. Даже когда к девочке подошёл сосед из квартиры напротив и завел в подъезд, я сумел подавить импульсивное желание действовать. Вызывать полицию в этот район бесполезно. Особенно по поводу соседа, у него везде есть связи. У таких сейчас везде связи. Это новая мода у золотой южной молодежи. Правоверный, живёт в элитном особняке под присмотром родителей. Устроен в лучший столичный вуз. А сюда приезжает с друзьями отрываться. Покумарить вволю. И пострелять из золотого пистолета. Иногда — в воздух.

Что я мог сделать? Спасти девчушку от незавидной участи не представлялось возможным. А оно вон как обернулась. Я ещё ни разу не слышал, чтобы взрослые мужики так орали и звали маму. И никто в доме не слышал. И те, кому эти орлы с Кавказа сломали жизнь — тоже.

Девочка дождалась лифта и шагнула в хромированную новенькую кабину. Когда коммунальщики успели поставить нам такую красоту? Корзинка, полная отрубленных похотливых ручонок, едва протиснулась внутрь.

Лифт ехал вниз долго. Я вслушивался в щелчки шестеренок и гудение канатов. Непривычные звуки. Почему они не беспокоили меня по ночам раньше? С моей бессонницей я бы обязательно обратил внимание на изношенный старый механизм.

Промучился над этим вопросом всю ночь, пытаясь вспомнить.

Уснул с рассветом. Во сне зазвонил выключенный телефон.

— Что, геноссе, соседи жить мешают?

— Мешают, — признался я.

— Больше не помешают. Вы не беззащитны, как когда-то.

— А вы не знаете, почему я раньше не обращал внимания на лифт? — но трубку уже повесили, и я проснулся.

Ответ пришёл сам, утром, вместе с нарядом полиции и судмедребятами. Они, матерясь и спотыкаясь, тащили мешки с трупами с пятого этажа. Пешком. Конечно, пешком. А как ещё? Откуда в старой совковой пятиэтажке возьмётся лифт?
♦ одобрила Инна
7 февраля 2016 г.
Сначала я не заметил, что не так в этом слове. Потом заметил, но решил — глупая ошибка. Потом обратил внимание, что названия гостиницы нет, а слово это написано с большой буквы, и, видимо, это и есть название.


Вы молоды и легки на подъем? Вы не сторонник дорогого комфорта и пафоса, предпочитаете низкие цены и душевную атмосферу? Мы ждем Вас в нашей уютной Костинице!
В честь открытия всем клиентам до конца зимы скидка 50 процентов!


Я искал в яндексе хостел — только на пару дней, покататься на лыжах. Какая Европа, когда в соседнем краевом центре есть отличные трассы любого уровня сложности практически в черте города? Мой уровень — красные трассы, так, к слову. Экипировка у меня осталась с прошлого года, когда отец еще с радостью спонсировал все мои увлечения, а в этом году я с родителями был слегка в ссоре, и средства пришлось выкраивать самому. Я потратился на мази для лыж, и поэтому меня ждали плацкарт, доширак и хостел.

Экономия была мне в новинку, и хотелось испить новый опыт до дна, так что фотографии на сайтах я рассматривал внимательно. Чем дольше рассматривал, тем сильнее убеждался, что существенной разницы между хостелами нет. И тут это название нелепое.

Весь сайт был — одна страница, здесь же и контакты, и карта, и три фотографии: холл со стойкой администратора и этажеркой, набитой настольными играми, туалет с явно новой, хотя и не вычурной сантехникой, спальня с двухэтажными кроватями. Кровати указывали на хостел, и я решил позвонить. Заинтересовала меня не только скидка в полцены, но и звонкоголосая тян, взявшая трубку.

— Ой! — сказала она, — Здравствуйте!

— Привет. У вас там и вправду «Костиница»? — я постарался выделить это «К», — все из костей, как в той церкви, в Чехии?

Сказав это, я тут же усомнился, что церковь с костями действительно в Чехии, а вдруг в какой другой стране, и я уже выставил себя идиотом? Но тян смущенно засмеялась и, видимо, вспомнив свою роль, начала тарабанить:

— Добрый день! Мы открылись осенью, и поэтому до конца зимы скидка на все услуги 50 процентов! У нас есть номера на двоих, на четверых и на восемь человек! «Костиница» располагается в уютном жилом районе, рядом автобусная остановка! Хорошая звукоизоляция, можно слушать музыку ночью! А в Чехии разве не Костница?.. — последнюю фразу тян пролепетала совершенно другим тоном, я не смог не умилиться.

Дальше я выяснил, что Костиница-таки хостел, а не гостиница, что скелет у них действительно есть, на кухне, что тян немножко скучно, потому что сейчас мало постояльцев, завтра вот съезжают, и никого, что работает их там четверо, еще две девушки и парень, что от хостела можно пройти два квартала — и будет автобус без пересадок до горнолыжного комплекса, что есть утюги, микроволновка, холодильник и чайники, и бесплатные кофе, заварка и сахар, а за 100 рублей — самодельные блинчики с покупным вареньем.

Электронного бронирования и системы предоплаты пока не было, но Вероника-тян поклялась, что кровать в двухместном номере уже моя — приезжай, плати, спи, ешь блинчики. Цена кровати — 300 рублей за ночь и кость.

Что?

Кость.

— Это хозяин придумал, — извиняющимся тоном пояснила Вероника. — С каждого постояльца — кость, ну это у меня тут программка на компьютере, кликните мышкой, и все...

Хостел, понятно, был средний, но мне хотелось на эту девочку посмотреть. От вокзала добирался с пересадкой, с лыжами-то и баулом, погода была — тепло и слякоть, я волновался за покатушки, хотя на сайте фан-парка и заверяли, что автоматическая система снегообразования осечек не дает. В общем, настроение было так себе. Табличка на подъезде жилого дома была ожидаемо черной, слово «Костиница» была набрано ожидаемо псевдоготическим шрифтом. И еще косточки стилизованные по краям, ужас.

Подъезд был как подъезд, обычный жилой дом, на каждом этаже от лифта в обе стороны шел коридорчик, в который выходили двери квартир, по две с каждой стороны. На третьем этаже (в лифт я не влез, шел так) один коридорчик был отгорожен железной дверью с такой же табличкой «Костиница», что и внизу. Дверь была открыта, и с порога мне улыбалось милейшее создание — крохотная, метра полтора, не больше, глазастая девушка с каштановыми хвостиками, как оказалось — Вероника-тян.

Сразу же выяснилось, что ее манера смущаться и лепетать распространяется не только на телефонные разговоры. Покраснев, попросила меня разуться на коврике, предложила тапочки. Пока я пристраивал к стене свои вещи, сбегала включить чайник, показала мне туалет, потом устроилась на высоком барном табурете за своей стойкой и с видимым удовольствием принялась играть в серьезного администратора. Едва не высунув язычок от усердия, внесла мои данные в анкету, приняла деньги, выбила чек на крохотном кассовом аппарате и выдала кучу сертификатов на скидки в разные заведения города. Я пока оглядывался в холле. Хозяин хостела, очевидно, собирался сделать его тематическим, но пока все это казалось мишурой, случайно наброшенной на стены и расставленной по углам: дешевые магнитики в виде скелетов на сейфе, куда Вероника спрятала деньги, фотографии черепов, распечатанные на принтере, в простых черных рамочках... Да и скелет в кухне, видимый из холла, явно раньше украшал кабинет биологии в какой-то школе. Убрать все это вместе со стойкой — и будет обычная квартира, из которой вынесли часть мебели, и занесли другую, слегка неуместную, как эта этажерка. Но, в принципе, ничего. Хорошие кресла в холле, тяжелые темные шторы, настоящие деревянные двери, не фанера. Нормально для двух ночевок.

— А теперь выбирайте кость! — я уже забыл об этой ее «программке». Сразу почувствовал себя неуютно — неловко от того, что она продолжала поддерживать этот дурацкий имидж хостела. Чересчур много их уже было вокруг, этих костей.

На мониторе, который Вероника развернула ко мне, на белом фоне изображен был скелет человека, очень подробный, справа сверху был таймер, отсчитывающий секунды, под ним кнопка «Выбрать кость», ниже — пустое окошко.

— Я уже запустила таймер, кликайте на кнопку, а то время выйдет, и выберется, какая попадется! — Вероника аж подпрыгивала от азарта. Я не видел никакой разницы между случайным выбором при нажатии на кнопку и случайным выбором по окончании таймера, просто хотелось скорее закончить эту надоевшую игру.

«Выбрать кость»

В окошке в правом нижнем углу экрана появилась надпись: «Os femoris, бедренная кость — крупнейшая из трубчатых костей...» — и дальше шли строчки текста. На скелете одна из бедренных костей подсветилась синим цветом. Понятно, какое-то пособие по анатомии для студентов-медиков.

— О-о-о! — уважительно протянула администратор-тян, — Крупнейшая! А прошлый постоялец выбрал os occipitale! — тут же похвасталась она чем-то непонятным, и мгновенно покраснела, словно боялась, что я сейчас умру от зависти к прошлому постояльцу. Пора было все это заканчивать.

— Вероника, вы мне номер покажите, ладно? Я вымотался как собака, — усталость и правда наваливалась рекордными темпами.

— Блинчиков не хотите? — она, кажется, искренне расстроилась.

— А давайте на завтрак блинчики? Можно?

Оказалось, можно, и я потащил свои вещи за ней по коридору. Тащить, собственно, и не пришлось — Вероника открыла первую же дверь, за которой обнаружилась комнатка с окном, двумя застеленными полуторными кроватями, тумбочками, столами, плакатами на стенах, еще чем-то... удивительно жилого вида была комната, но я уже не мог рассматривать обстановку, в сон меня волокло неудержимо. Вероника пожелала мне доброй ночи и прикрыла за собой дверь. Я бросил баул и куртку на одну из кроватей, сам упал на другую — как был, в джинсах — и мгновенно отрубился.

***

Мне показалось, я проснулся от того, что у меня начало сводить ногу. Еще не свело, но вот-вот. Какое-то напряжение. В общем, что-то не так было с ногой. Я отметил, что в окне светло, а значит, уже совсем не раннее утро, и потянулся к ноге, чтобы размять руками мышцы. Вот тут-то все и случилось.

Я все равно не смогу описать, какая это была боль. Это была волна огня и огромной тяжести, навалившаяся на меня, прокатившаяся по всему телу. Из легких выбило воздух, и я подавился языком, пытаясь заорать. Я дернулся, и меня прошило снова. Вот точное слово — я будто лежал под лапкой швейной машинки, и огромная игла прошивала меня снизу вверх и обратно. Я замер и заскулил, прикусив руку. Я не мог сесть или встать, это понятно, я не мог даже сползти с кровати. Телефон мой остался в кармане куртки, вне досягаемости. Какое-то время я потратил на крики о помощи. Бестолку. На тумбочке возле кровати стояла ваза с сухими цветами, я дотянулся до нее и швырнул в окно, получив еще один приступ боли. Ваза разбилась, окно — нет. Боль и страх подхлестнули меня, я схватил за ручку верхний выдвижной ящик тумбочки, одним движением вырвал его, швырнул в окно и заорал. Наружу посыпались осколки, а меня словно подцепило рыболовным крючком и дернуло в какой-то кипяток, где крутило в беспамятстве, казалось, вечность.

***

Ящик упал под ноги кому-то из жильцов, и люди ломанулись в квартиру с разбитым окном. Входная дверь была заботливо распахнута настежь. Там они нашли меня и вызвали мне скорую. При осмотре врач не нашел никаких повреждений, но и привести меня в чувство не смог, и те же люди, что вызвали мне помощь, погрузили меня на носилки и спустили в машину.

Только в больнице, разрезая на мне джинсы, санитар обратил внимание, что правая нога заметно холоднее левой. А врач, едва ощупав мое бедро, отправил меня на рентген, а оттуда — на операционный стол.

Я представляю себе бригаду врачей (а там собрался почти весь персонал), которые, разрезав неповрежденную кожу, увидели воочию то, что показал рентген — у меня не было кости. Под целыми джинсами, под нетронутой кожей, кость — os femoris — была извлечена из суставных сумок и отделена от сухожилий мышц, после чего просто исчезла. Сократившиеся мышцы пережали сосуды и нервы, что и окунуло меня в этот болезненный ад и заставило ногу похолодеть.

Мне говорили, что в операционной почти минуту стояла полная тишина, пока кто-то не заорал «Фотоаппарат!!!» Меня фотографировали, снимали на видео, резали дальше и снова снимали целых четыре часа. За это время успели приехать и врачи из других больниц, и полицейские, которым главврач пытался втолковать, что в происшествии невозможного. Потом меня чуть не зашили. От растерянности. Потому что — что делать? По сосудам идет кровь, от колена и ниже конечность, как бы, цела... Судьбу ноги моей решало множество человек. Проснулся я уже без нее.

Первые дни мне было так страшно, так жутко от всей этой истории, что я даже думать не мог о своей ноге, и хорошо, что я ее такую, безкостную, не видел. Потом пришла в голову мысль спросить — а куда дели-то мою ногу? Но от этой мысли стало так тошно, что любопытство сдохло на корню. Приехали мои родители — отец, который пару месяцев назад назвал меня слюнтяем, плакал в коридоре за стеклянной дверью и держал меня за руки во время расспросов. Сначала меня расспрашивали люди в форме, потом — люди в гражданском, которые, в отличие от полицейских, не обращали внимания на больничный режим. Отец пытал их о том, как идет следствие, и по крохам полученной информации складывалось впечатление, что они в тупике. Мы все в тупике.

Не было такого хостела. По данному адресу располагалась жилая квартира, состоящая из двух объединенных соседних квартир, чьи хозяева, срочно вернувшиеся из турпоездки, обнаружили пропажу части мебели и разбитое окно в спальне сыновей. Никаких скелетов, сейфов и этажерок. Адрес сайта я, разумеется, не вспомнил, в истории браузера на моем ноуте никакой Костиницы не нашли. Звонок с моего мобильного шел на телефон той квартиры. Никого, похожего на Веронику, соседи не видели, равно как и табличек с псевдоготическим шрифтом. Отпечатки пальцев только мои.

Посмотреть, что пишут обо мне в прессе, я рискнул только дома, через три недели после ампутации. Ничего не было. Квартира была выставлена на продажу. Письма от друзей сыпались десятками, я просматривал их, но не отвечал. Спать боялся, поэтому спал днем, ночью сидел в кровати (чаще лежал) с планшетом, слушал музыку и просматривал колонки новостей. Это письмо пришло часа в три утра.


Добрый вечер!
К сожалению, вынуждены Вас проинформировать о задолженности. Будучи гостем Костиницы и оплатив одноместное размещение в двухместном номере, Вы использовали вторую кровать, положив на нее грязные вещи.
Стоимость использования второй кровати — одна кость.
Кроме того, Вы разбили вазу и окно.
Стоимость вазы — одна кость.
Стоимость окна — одна кость.
Пожалуйста, трижды нажмите кнопку «Выбрать кость», чтобы определить способ оплаты. По истечении 30 секунд способ оплаты будет определен автоматически.


Несколько секунд я пытался вытолкнуть хоть один звук сквозь судорожно сжавшееся горло, но вышел только сип. Ну же! Схватил кружку с чаем и швырнул ее в стену — в соседней комнате должна была бдеть ночная сиделка, еще через коридор и две стены — спальня родителей. Швырнул в стену мобильный. Мне показалось, я услышал топот, но в ушах клокотал шум, заслоняя все звуки. В руках оставался только планшет, и я швырнул его, в последнюю секунду увидев, как на подробном изображении скелета под текстом в нескольких местах что-то подсветилось синим.

Я, наконец, смог вдохнуть и заорал, но сон навалился на меня безумной тяжестью, голова сама ткнулась в подушку, и я так и не успел понять, бежал ли кто-то ко мне на помощь, и мог ли кто-то мне помочь.
♦ одобрила Инна
Я назвал ее, кажется, Олесей Свиридовой. Каждый раз, придумывая имя для человека, совершившего что-то мерзкое, испытываю какой-то иррациональный стыд перед людьми, носящими это имя. Вдруг им будет неприятно, что детоубийцу зовут так же? И рад бы брать что-то редкое, но редактор не пропустит — «Мы не желтая газета!» — его гордость этим фактом можно оценить в полной мере, только если знать, с какой похабщины он начинал свою редакторскую карьеру. Впрочем, я и сам понимаю, что статью о Фекле Тритатуевой всерьез не воспримут. Какая, казалось бы, разница, если после имени стоит «(имя изменено)»? Но поди ж ты. Приходится игнорировать свой мелкий заскок, мысленно извиняясь перед всеми Олесями.

Итак, шесть лет назад Олеся Свиридова (имя изменено) убила своего полуторагодовалого сына. Бросила его в бетонный колодец заброшенной стройки на окраине города, за полулегальным рынком, из десяти продавцов на котором один понимал по-русски. Рынок был последней остановкой 43 маршрута. Олеся плакала всю дорогу и прижимала сына к груди, укачивала его — это хорошо запомнила кондукторша, в силу глубины своих впечатлений от недавнего развода наделившая в своем воображении несчастную пассажирку мужем-козлом и свекровью-сукой. На конечной Олесю дважды просили покинуть автобус, она же только кусала губы и смотрела в окно. Водитель закрыл двери, желая напугать упрямую пассажирку заточением в раскаленном автобусе, открыл снова и пошел в салон — наводить порядок собственноручно, но был остановлен кондукторшей.

Та, по ее словам, решила проявить заботу о «брошенной женщине» и напоить ее чаем (7 рублей, в пластиковом стаканчике, 2 рубля — сахар, рубль — лимон). Когда уже несла стаканчик к автобусу (нелегкое дело, особенно если щедрая туркменка, разливающая в ларьке чай, налила до краев), увидела, что пассажирка с ребенком на руках спускается по ступенькам. Не отвечая на оклики, Олеся убрела в сторону пустыря, оставив кондукторшу с обжигающим стаканчиком и неудовлетворенным чувством милосердия, что вдвойне обидно. Неудивительно, что та смогла рассказать мне все это в таких мелких деталях.

Главное: Олеся плакала и не спешила к своей цели.

Однако пересекла пустырь и вышла к заброшенной стройке, не плутая, словно знала дорогу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
21 декабря 2015 г.
— Полякова, объясните мне, что это такое?

У Дашки моментом подкосились колени, лицо и шею залил горячий румянец. Так глупо! Ответить на все вопросы (последняя осталась на экзамене!), сдать тетрадь со всеми лекциями, и забыть вынуть из нее глупую записку.

«Дашка, знаешь, что у Шершня левый глаз стеклянный?!» — было в той записке.

Ну кому какое дело, что у препода стеклянный глаз? Записку сунула в тетрадь, чтоб Шершень не решил, что шпора. А теперь вот он сверлит ее своими буравчиками сквозь вечные затемненные очки. Разве может стеклянный глаз смотреть так же выразительно, как настоящий? Да и поворачиваться протезы вроде бы не умеют...

— Извините, — Дашка прикидывала оставшиеся шансы получить заслуженную пятерку. — Борис Викторович! Ну студенты же, народ такой, любопытно!

— Вам любопытно... — это было не утверждение даже, а настоящее обвинение. В пустом коридоре хлопнула дверь, простучали по лестнице каблуки, под дверью аудитории погасла полоска света. Вечер глубокий на дворе, наверное, кроме них никого в корпусе. А он ей сейчас наверняка дополнительные задания даст, и лучше уж так, чем если отправит на пересдачу или поставит тройку, которую не пересдашь, с Шершня станется. — Вы должны понимать, что в некоторых случаях ваше неуместное любопытство может поставить вас в неприятную ситуацию!

— Я понимаю...

Шершень снял очки, зажмурился, помассировал щеки. Еще раз бросил хмурый взгляд на Дашку, и вдруг, раздвинув пальцами веки левого глаза, другой рукой этот самый глаз вытащил.

Веки обвисли и ввалились внутрь, меж ними виднелось что-то темно-розовое, гладкое. Глаз лежал на пергаментной ладони преподавателя, уставившись куда-то Дашке в грудь. Вокруг глазного яблока была тщательно прорисована сеточка сосудов, но задняя поверхность глаза, белая и ровная, ясно указывала на его искусственное происхождение. Дашку замутило. Зачем так? Решил студентке за записку отомстить, старый хрыч?

— Левый — стеклянный, — довольно промурлыкал Шершень, положив свой протез на записку. Глаз покачивался, как неваляшка, Дашка старалась смотреть на него, а не в лицо преподавателя с дырой между век. Руки Шершня снова потянулись к лицу.

— И правый — стеклянный!

Она подняла взгляд. На ладони лежал второй глаз. Еще выше на нее смотрели два гладких темно-розовых провала с бахромой сморщенных век по краям.

— В очень неприятную ситуацию, Полякова...
♦ одобрила Инна
Участок для дачи нам выделили еще с пнями. Первое лето — мне было года четыре — я на даче появлялась от силы пару раз, там ревел трактор, выкорчевывая пни, стучали топоры и молотки, возводился временный домик, в котором мы будем жить, пока строим основной дом, а этот потом станет баней, мама с папой и дедом в три лопаты впервые перекапывали землю, заодно очищая ее от корней и пересыпая черноземом. Забора пока настоящего тоже не было, лишь вбили по периметру участка увесистые колы, да натянули меж ними б/ушную рабицу — папе на заводе просто так отдали.

Зато на второе лето началось мое детское дачное счастье — соседские кошки и собаки (дома нельзя, у бабушки аллергия), трава «пучка», которую можно есть, грязь в лужах, по которой можно ходить босиком (она такая гладенькая), трехколесный велосипед, озеро, где гольянов ловили банкой, ящерицы на исходящих смолой досках. Мама была счастлива не меньше меня — дорвавшаяся до земли городская жительница открывала в себе недюжинный талант садовода. Все, что она сажала, приживалось тут же, ростки проклевывались чуть ли не через неделю, и уже к июлю она решилась на эксперименты с декоративными растениями. Это была ее идея — посадить под забором из рабицы плющ и китайский лимонник, к осени их цепкие усики дотянулись до вершины забора, покрыв его почти сплошным ковром листьев.

Третьим летом на участок по соседству приехали не знакомые нам соседи, а новая семья, купившая у них недостроенный дом с огородом. Машину — старенький москвич — вела маленькая, сухонькая угрюмая женщина. Мужа с заднего сиденья она вытащила за руки и провела в дом, что-то тихо приговаривая и похлопывая его по плечу. Последней из машины выпрыгнула вертлявая девчонка лет восьми с мелким крысиным личиком. Оглянувшись и увидев меня, глазеющую на их машину, она тут же подошла ко мне и, не поздоровавшись даже и не предложив дружить, как то у детей заведено, начала хвастаться. Тем, что у них есть машина (у нас не было). Тем, что ее папка — герой. Тем, что ее мама стройная и закаляется. За мою полную маму мне стало так обидно, что я немедленно возненавидела новую соседку. Тем более, что и голос у нее был противный — высокий и дребезжащий, словно она все время кривлялась.

Я заревела и обозвала ее всеми плохими словами, какие знала. Она заревела тоже, нас развели по домам, меня наказали, и больше мы с ней не разговаривали. Лишь она, завидя меня поблизости, громко объявляла каждый раз о том, что ей купили новое платье, или новую куклу, или водили в цирк. Перед куклами и цирком меркла даже моя дача, тем более, что у нее была такая же.

Спустя какое-то время я начала понимать, что конфликт с новыми соседями не только у меня. С улицы, на которую выходили наши калитки, все чаще раздавалась ругань жителей нашего садового общества. Моя противная соседка Тася оказалась мелкой пакостницей — то вытопчет чью-то клумбу, то уведет чужую собаку и привяжет в лесу, то младшего ребенка стукнет. Но не только она была причиной ругани у соседских ворот. Услышав как-то истошный крик тасиной мамы — «Он не больной, он контуженый!!!», — я спросила у папы про это новое слово.

Так я узнала, что тасин отец был и правда герой — спасал людей во время пожара, но взорвался газовый баллон, его контузило, и с тех пор он болеет. И все таськины проделки от того, что ей тяжело видеть папу таким, и не нужно на нее сердиться, им с тетей Зоей приходится нелегко, ведь новые куклы не заменят здоровья родителей.

На следующий день мама с папой ушли к председателю, как и соседка тетя Зоя, и все взрослые из соседних домов. На собрание. Я, в ожидании обещанной рыбалки, обошла все мамины грядки, поговорила со своими любимыми цветами на клумбе (там были Король цветов, Королева цветов и их поданные) и решила нарвать смородиновых листьев маме в чай. Это была одна из моих обязанностей, потому что чай из листьев, которые срывала я, был самым вкусным по уверению моих родителей, у них не получалось выбирать самые лучшие листики. Преисполненная ответственности, я рассматривала каждый лист, чтобы убедиться, что он лучший.

— Женя, а Женя! — позвал меня из-за увитого плющом забора противный дребезжащий голос. — Женя, иди сюда!

«Не нужно на нее сердиться», — сказал мой папа. Я молча подошла поближе к забору. Снизу, где листья не были такими густыми, было видно, как в нетерпении приплясывают ярко-красные туфельки.

— Зе-несь-ка, ла-пусь-ка! — припевала соседка, коверкая слова, — А у меня новые туфли! Нравятся? Нравятся тебе мои туфли? Хочешь потрогать? Иди сюда, померяй!

Я стояла уже почти вплотную к забору и решала, насколько хорошей девочкой мне надо быть. Просто сказать, что туфли красивые, или подружиться с Тасей, может, позвать ее в гости? Но такой голос противный. Ужасно.

— Вот мои новые туфли! — говорил противный голос. — А вот мое новое платье! А вот мой палец!

Между листьями ограды показался грязный маленький палец, покрутился туда-сюда.

— Возьми меня за пальсик! — я нерешительно протянула руку.

— А вот мой второй пальсик!

Второй палец появился в полуметре от первого. Я молчала.

— А вот и третий! — третий палец просунулся сквозь забор у самой земли. Красные туфельки уже не приплясывали, они просто стояли в стороне.

В этот момент первый палец выпал в мою протянутую руку. Скрюченный, с кровавой каемочкой вокруг ногтя, он лежал на ладони как мертвая рыбка гольян.

За забором зашевелилось что-то массивное, больше, чем девочка восьми лет, скорее как сидящий на корточках взрослый человек, пищащий противным голосом и убивший свою дочь в то время, как его соседи требовали от председателя исключить из садового общества семью агрессивного психа. Может, он и не был изначально больным, может, виновата контузия. Но пальцы дочери он отгрыз.
♦ одобрила Инна
10 января 2014 г.
Когда мне было 9 лет, то есть 40 лет назад, в пионерском лагере под Красноярском со мной произошел несчастный случай. Я, влюбленный в новую вожатую головастик, сбежал сразу после горна — никак не мог появиться перед моей любовью в блеске своих тощих бледных ног и бритой после вшей (сестра принесла из садика) головы. А по возрасту в качестве спортивной одежды мне полагались черные шорты, которые бабушка сшила «на вырост», снабдив их универсальным поясом-резинкой в ожидании, что в лагере я подрасту и отъемся. Но ко мне не приставали ни жир, ни загар, и болтался я в этих шортах, как белый червяк в юбке.

Хотя кормили и правда прекрасно. У нас вообще был лучший лагерь (о, это не субъективно — мы соревновались!). От химико-металлургического завода. «Ласточка». И черная ласточка на воротах. И пионерские костры. И военные игры, и походы. Мне этого всего досталось на три недели — а потом я сбежал.

Не совсем, не домой, не в сторону города, а так — побродить по лесу, пережить свое первое чувство. Конечно, я заблудился. Конечно, я полез на дерево, благо, заповедник рядом, сиенитовые скалы, сориентироваться нетрудно. А дальше все просто — моя рука застряла в глубокой трещине старой сосны; пытаясь вытащить руку, я практически повис на ней и, естественно, сломал. Я сумел сесть на ветку, но руку вытащить не мог, и к тому моменту, когда меня нашли, ампутация была неизбежна. Сейчас я печатаю, как вы догадываетесь, одной рукой.

А теперь, выкурив после прошлого абзаца четыре сигареты, я расскажу то, во что я не верю, что кажется мне полной чушью, и что в глубине себя знал все эти 40 лет, умудряясь при этом лгать себе даже в воспоминаниях. Каждый раз, глядя на культю, на это бело-розовое, гладко-бугристое окончание моей руки, противное мне до сих пор, я думал: «Трещина в сосне, краш-синдром, ампутация». Ни разу за всю жизнь я не пытался вспомнить те часы в подробностях — и ни разу этому не удивился. Но две недели назад, обходя по работе ветеранов района, я встретил старого человека — бывшего начальника пионерского лагеря, и оказалось, что я помню все.

Я помню, как одолевал первые три метра сосны — шершавый ствол без веток — покрывая свои ладони и голени смолой и мелкими ссадинами. Как на высоте примерно метров пяти я глянул вниз, и меня всего, как одну мышцу, свело от страха. Ноги поджались, обхватив ветку, на которой я сидел, и сплетясь под ней замком. Руки сами вцепились в ствол, щекой я вжался в дерево, весь мгновенно перепачкавшись в смоле. Содранную кожу саднило, веток над головой было столько, что не было видно неба. Далеко внизу — земля без травы, с бугристыми корнями деревьев, вспоровшими красную глинистую почву. Между корнями виднелись выступающие из земли куски сиенита. Упадешь — переломов не избежать.

Постепенно страх стал сменяться жалостью к себе. Мало того, что я заблудился и не могу слезть, так я еще и некрасив, и смешон, и ладони просто огнем горят, и если кто-то узнает, что я влюблен, меня задразнят насмерть, и никто не придет меня спасать, и мама родит себе нового сына, от которого папа не будет уезжать на вахты на несколько месяцев, потому что будет его любить и сменит работу, а я ночью замерзну и упаду, и никто меня не найдет — такие мысли ходили хороводом, и я давал им полную волю. Но, выплакавшись, я вдруг обнаружил, что больше не боюсь. Поняв, что слезами жалобить некого — очень хорошо это помню! — я с восторгом нашел в себе намерение спастись самостоятельно и вернуться в лагерь героем.

И тут оказалось, что я не могу оторвать правую ладонь от сосны.

Жжение в содранных пальцах и ладони усилилось многократно, а при попытке вырваться их прошило такой болью, что я задохнулся. Дергал и выкручивал руку, пытался дотянуться до противоположной стороны ствола и увидеть, что ее держит, но любое беспокойство причиняло новую боль. В каждую клетку кожи на моей ладони словно воткнули иглу. И эти иглы продолжали медленно, очень медленно продвигаться все дальше. Вскоре по предплечью пополз багровый синяк. Я смотрел, как распространяется от невидимой мне кисти к локтю отек, и терял способность шевелить рукой. Боль усиливалась так быстро, что я не успевал к ней привыкать.

Если позволите, следующие несколько часов я не буду описывать подробно. Очень скоро я понял, что дерево не отпускает мою кожу. Стоило прикоснуться к ветке или стволу голыми коленками, голенями, щекой — и через минуту при попытке отстраниться на коре оставались маленькие кусочки рогового слоя кожи, какие можно срезать бритвой. При более длительном контакте на дереве оставалась моя кровь, капли которой, не успевая стекать по коре, впитывались в нее. Трусы до колен и тапочки — вот было мое спасение. Все эти открытия я делал на фоне все разгорающейся боли. Неподвижную ладонь словно жгли каленым железом, жевали зубьями, ломали кости. Я кричал, и снова плакал, и бил дерево, и сорвал голос, но все равно кричал — визжал, сипел. А потом мне стало все равно. Я устал.

Солнце прошло зенит, тени от ветвей стали гуще и холодней. Я прислонялся лбом к стволу и считал до пятидесяти. Потом прислонялся щекой и считал до пятидесяти. Потом клал под голову левую руку и считал. Когда мне надоест считать — я засну, и уже ничего не будет.

Предплечье правой руки увеличилось в объеме раза в два, синяк дополз до плеча. Я описался и не сразу это заметил. Замерз, и чувствовал теперь руку как что-то чужое. Это чужое болело невообразимо, но словно не у меня. У меня болело все остальное: ноги, шея, живот. Я обнаружил себя прижавшимся лбом к стволу — сколько так просидел, я не заметил. Начал считать, но не мог вспомнить порядок цифр. Тогда я стал называть числа наугад. Два. Десять. Семь. Мне казалось, передо мной светится число «50», но я не могу его догнать. Кожу на лбу словно прижгли тавром, я не шевелился. И не отозвался, когда сразу несколько голосов стали выкрикивать мое имя. А потом завизжала бензопила.

Падая вместе с деревом, я потерял сознание. Сломал два ребра, ключицу и три пальца на ноге. Помню только еще один момент: я открываю глаза, и к носу прижимается ткань с едким запахом, и женский голос уговаривает — «вдыхай, маленький, вдыхай». Меня держат на весу, и толстая темная труба идет от моего плеча к лежащему стволу сосны. Не сразу понимаю, что это моя рука. Ладони нет. Рука уходит в дерево, в древесный нарост там, где должна быть моя ладонь. Резко вдыхаю, в глотку ударяет резкая вонь — и я словно тону в теплой воде. Последнее, что вижу — странный металлический инструмент, который подносят к моей руке.

Очнулся я только через восемь дней в больнице Дивногорска — это небольшой городок рядом с Красноярском, он и городом-то на тот момент только-только стал. Врач запретил матери везти меня в Красноярск. В первый же день после моего пробуждения вместе с начальником лагеря и лагерной врачихой ко мне пришел еще один человек. Он раз за разом рассказывал про щель в старой сосне, про опасность длительного сдавливания, про то, как храбро я пытался спрыгнуть с сосны, сломав при этом руку. Как ни стараюсь, не могу вспомнить ни одежду его, ни лицо. Еще через несколько дней приехал мой отец, которого достигла весть о моей беде, я едва прорезавшимся после срыва голосом рассказал ему о трещине и переломе, и сразу оказалось, что вернуться в город ничего уже не мешает.

Осталось немного. Я передохну, расскажу вам про то, как это — жить после ампутации руки. Да нормально вроде жить. Я читал недавно книгу этого инвалида без рук и ног, Вуйчича, и другие тоже читал. Но, может, поздно уже читал, потому что вроде все получается в физическом плане, а потолок все же чувствуется. Всю жизнь чувствую потолок. Какую-то планку, до которой я просто не рискую допрыгнуть. Ну да, моя вина, может, и мог преодолеть. Но итог такой: мне пятьдесят, я не женат, работаю в центре социальной поддержки, раздаю пособия ветеранам, и мне противно смотреть на себя голого.

Это я тяну время. Итак, накануне Нового года я провел несколько часов в гостях у бывшего начальника пионерского лагеря. В силу своей должности этот человек подписал в своей жизни не одну бумагу о неразглашении (казалось бы — начальник детского лагеря, а?). А теперь, в глубокой старости, он даже не знает, действуют ли сейчас эти запреты, наложенные на него другой страной. Уже двадцать лет никто не напоминал ему об этих бумагах. Одна из них давала ему и штатному врачу лагеря жесткие инструкции по поводу запрета отлучения детей из лагеря в лес и поиска таких беглецов. В частности, привлечение лиц вне указанного в бумаге списка к поиску пропавших допускалось только на второй день. А в первый день участники поискового отряда должны были иметь в своем распоряжении бензопилу либо за ее отсутствием двуручную пилу и топоры.

Не хочу, но должен рассказать о двух фотографиях из его архива. Там было дерево и какой-то зверь. Участок спины какого-то зверя, скорее всего — небольшого медвежонка. А кроме этого участка спины, торчащего из ствола, ничего от зверя не осталось. На следующей фотографии был показан спил этого дерева — как раз на уровне остатков медведя. Черно-белое фото позволяло разглядеть ненормальное изменение структуры колец на свежем срезе пня, просто хаос, и темные пятна, расползшиеся по всему срезу.

Пересказывать рассказы начлагеря сил уже нет. По его словам, он видел «такие» деревья пять раз, дважды ему показали специально, и трижды довелось увидеть самому (включая эпизод со мной). Вот теперь все. Пока писал, выкурил 22 сигареты.

И главное, для чего я это все писал. Вопросы.

Часто ли человек, гуляющий в лесу, прислоняется к дереву голой кожей и стоит неподвижно более минуты?

Сколько человек, заблудившихся в лесу и не найденных впоследствии, устав, засыпали, прислонившись к древесному стволу?

Сколько среди обычных деревьев может быть «таких»? А сколько раз я или любой из нас проходил мимо «таких», не зная, что именно к этому дереву нельзя прислоняться более чем на минуту?

Если можно, вот моя просьба: я не хочу, чтобы эту историю брали на другие сайты. Я отсылаю ее на Kriper.Ru, и никуда больше. Может, я потом передумаю, но мне пока достаточно не по себе уже от того, что я все это написал.
♦ одобрил friday13
14 июля 2013 г.
Автор: Виктор

Со мной никогда ничего необычного не происходило и не происходит — никаких знаков, предсказаний, призраков. В бога не верю, в мистику тоже. Клинических смертей не было, бабок в деревне нет, вообще в деревне ни разу не был. Даже цыганки мне ни разу не гадали.

Но где-то в старших классах я понял, что слишком много я знаю людей, которые пропали без вести. Может, у каждого есть один-два таких. У меня их к тому времени было 14. Сейчас — 27.

Первый — мой отец, которого я почти и не помню, потом двое соседей, воспитательница из детского сада (не моя, из параллельной группы), знакомые мамы, бывавшие у нас дома, их дети. Те, с кем у меня были хорошие отношения, те, с кем были плохие, те, кого я просто знал, без отношений.

Может, меня это все никак не касается вообще. У всех этих пропавших была куча знакомых. Но вряд ли любой из этих знакомых был знаком со всеми 27 пропавшими. Я до старшей школы, когда об этом разговор зашёл с друзьями, вообще считал нормой, что люди пропадают. Мне казалось, что пропасть — это вероятней, чем просто умереть. Что каждый человек словно тянет жребий — кто-то умрет, а кто-то пропадет. Что со всеми так, и это так естественно, что даже не показывают в кино и не пишут в книгах.

Вот мой отец пропал, а моя мать жива-здорова (и хорошо). Сосед сверху пропал, а снизу — нет, умер от цирроза. Преподаватель по философии пропал, вышел с кафедры, а до кабинета не дошел, а преподаватель истории — нет. В Таиланде в моей группе пара была супружеская: она зашла в душ, вышла — мужа нет, пришла на ужин — его нет, ночью уже в истерике пошла во все двери в отеле стучаться. Как это в голове уложить — приезжаешь в другую страну с мужем, а уезжаешь без него, и не знаешь даже, жив или что. Проще уж труп с собой увозить обратно.

И это точно не я маньяк, половина случаев приходится на мое детство, а в некоторые разы меня и в городе не было. На допрос мне ходить пришлось только один раз. Ночью как-то стояли компанией у дома девушки моего однокурсника, разойтись не могли, болтали. Ее мама из окна выглянула, поторопила домой. Подъезд окнами светился. От фонарей вообще весь двор был как на ладони. Девушка попрощалась с нами, в подъезд зашла (мама это видела), а мы все стоим. А минут через десять ее мама снова из окна во двор выглядывает, что, спрашивает, опять к вам вышла, почему не дошла еще до квартиры? Разумеется, мы сразу в подъезд ломанулись — вдруг напали на девочку. Обыскали все — ни девочки, никого. Квартиры в подъезде вызванная милиция в течение двух часов обошла, подвал заперт на висячий замок, чердак заперт, черного входа нет.

Я иногда думал — а вдруг правда из-за меня? Вот мама моя, самый близкий человек, она только 9 человек из этих 27 знала. Ну как думал — думать-то думал, но не так, чтобы как-то жизнь свою менять.

А вот сейчас у меня полночь, и уже пошел третий день, как ищут мою девочку, дочку женщины, которую я люблю. Я малышку официально удочерить хотел, как с любимой распишемся. У нее двое, еще парнишка. Я успокаиваю, успокаиваю, говорю, может, найдется. Но не найдется же. Любимая моя с ума сходит, думает, похитили ребенка, издеваются, мучают. И что мне ей сказать? Не бойся, она просто исчезла, это не больно? А мне откуда знать — как это, исчезнуть? Да и выглядеть будет издевательством, если я так скажу.

А дальше что? Я никогда еще такого близкого человека не терял. Как мне теперь жениться, как с ней жить, если это вдруг из-за меня? А если теперь с ней что-то случится, или с сыном? А если брошу ее — кто я буду? А она еще от меня ребенка хотела, этого я теперь допустить не могу.

Сижу, перебираю в уме способы покончить с собой. Не страшно, даже противно, что раньше не додумался — может, дочка моя не пропала бы. Только подождать надо, чтобы двойное горе на мою семью не обрушилось. Горе, ха... Да если б они знали, что от меня давно избавиться надо было. А иногда мысль мелькает — а вдруг я ни при чем? Как же, ни при чем, 27 человек.

Нет. Только сейчас понял, что уже 28.
♦ одобрил friday13
Сначала пропала молодая женщина — провожала мужа в город, обратно шла через лес, но до своего дома не дошла.

Потом — пожилой (по деревенским меркам, 62 года) мужчина, собиравший черемшу.

Сразу же, не успело следствие раскрутиться — исчезли двое детей.

Местные милиционеры решили, что имеют дело с маньяком. Жителям, рвущимся прочесать лес, велели сидеть вечерами по домам, а сами запросили из города помощь.

Но разве людей дома удержишь?

На следующий же день прибежала девочка — искала козу, которая вечно забирается куда попало, а у брошенного дома на отшибе, за лесной полосой, где трава выше человека, в этой самой траве кто-то дышит. Не как человек и не как зверь, а так, словно воздух через трубку втягивает — с трудом, со свистом.

Тут уже мужики сорвались. Милицейского авторитета остановить их не хватило, так что вместе и пошли.

«Маньяка» нашли первым. Он соорудил что-то вроде гильотины, но вместо лезвия вниз падал тяжелый камень. Этим камнем его голову о плаху и размозжило. Труп, стоящий на коленях перед плахой, держался на лохмотьях шейных мышц.

Остальные трупы были в погребе. Двое были убиты — забиты до смерти обычной палкой. Двое, мужчина и девочка, как потом выяснилось, умерли от остановки сердца, никаких следов физического насилия на них не было.

Он жил там тайно около двух недель. Откуда пришел — установить не удалось. Ничего не ел, был истощен. На теле обнаружились многочисленные синяки, царапины разной давности — очевидно, ежедневно истязал сам себя. Ногти на руках были содраны. В углу комнаты, где он устроил себе лежанку, валялись листы бумаги — целые, скомканные или изодранные в клочья. На каждом листе было по одной или две фразы, иногда попытка написать что-то заканчивалась яростными штрихами. Чаще всего встречались слова «простите», «помогите» и «сдохните».

«Сегодня 4 августа», — разорвано на мелкие кусочки.

«Простите простите она меня увидела я не хотел она бы всем рассказала она так кричала».

«Любое зеркало, любое!!!».

«Все, все вы, все, пусть вы все вот так».

Из пудреницы женщины, погибшей первой, было извлечено зеркало. За домом была обнаружена куча стеклянной крошки, в которой опознали измельченные зеркала. Не разбитые, а целенаправленно истолченные в мелкое крошево.

Версия о нарушении психики неопознанного убийцы была вполне логичной, оставалось идентифицировать его. Первый звоночек прозвенел в отчете патологоанатома: из раздробленных костей черепа сложить цельную картину было невозможно, но самих этих костей было в два раза больше, чем нужно.

Будь у наших специалистов мощная техника и программы, которыми обеспечены западные медэксперты, можно было бы что-то доказать. Но рисунок, приложенный к отчету — примерная реконструкция черепа убийцы — выглядел просто смешно и нелепо. И страшно, потому что вытянутые вперед челюсти, сросшиеся в подобие трубы, не могли находиться на человеческом лице. Глазницы, по мнению патологоанатома, были каплевидными, вытянутыми в сторону этого рыла.

История получила некоторый резонанс, на место убийства периодически приезжали любопытные — есть такая особая порода людей.

Двое из них — студенты, парочка, описывали свою «вылазку» на диктофон. Дальнейшее известно из этой записи.

В пустом доме они обнаружили следы предыдущих посетителей, недавние надписи на стенах и антикварную, XIX века, открытку из серии о хороших манерах. На открытке была изображена девочка, стоявшая на коленях на пуфике у трюмо и показывающая своему отражению язык. Надпись гласила: «Воспитанные дети не искажают лиц, ибо рискуют остаться такими навсегда».

Следующей находкой было пыльное зеркало на столе. Последние связные слова на диктофоне были такие:

ОНА: Дурак, ты что рукавом, я сейчас тряпку принесу (уходит в другую комнату).

ОН: Слушай, да оно кривое какое-то! Смотри, какой у меня роооооо...

Звук «о» все тянулся, словно парень не мог закрыть рот, становясь все громче, пока не перекрылся визгом девушки.

Девушку нашли на том же месте, причина смерти — остановка сердца.

Он покончил с собой, прыгнув в колодец, предварительно разодрав свое лицо, голову и плечи ногтями.

Кости его черепа были деформированы невозможным образом — верхняя челюсть изгибалась так, что не закрывающаяся пасть доходила до надбровных дуг, поглотив отверстие носа и разведя глаза в стороны, к ушам. Нижняя челюсть срослась подбородочным выступом с ключицами.

Лицо девушки было изуродовано только с одной стороны — той, которая была бы видна в зеркале, если бы оно стояло на столе. В гротескном выражении ужаса правый ее глаз был распахнут и выпучен. Не только глазница, но и само глазное яблоко были увеличены более чем в два раза.

Зеркала в комнате не было.

Через четыре дня следователь, который вел это дело, не вышел на работу и бросил мне на почту письмо с просьбой как можно быстрее зайти к нему домой.

Входная дверь была открыта, к двери спальни скотчем был приклеен конверт. На самой двери — надпись: «Я в спальне. Сначала прочитай».

Это был очень краткий отчет о последнем дне его жизни.

«Я скопировал открытку. Не знаю, зачем. Не знаю, в ней ли дело, но, на всякий случай, ксерокопию я сжег.

Зеркало, действительно, подходит любое.

Случилось внезапно, рано утром, в 5:35, когда зашел в ванную бриться. Больно не было. И сейчас не больно.

В зеркало смотреться необязательно, достаточно оказаться в поле его отражения. Каждый раз все хуже. Пытался что-то исправить, стоя перед зеркалом. Еще хуже. Зеркала завесил.

Зрение в порядке, хотя вижу в основном свой же глаз. Слух в норме. Давление повышенное, пульс учащенный, сердце бьется с перерывами. Температура низкая — 35,4 градуса.

Повышенной агрессивности за собой не заметил, однако мысль взять оружие, выйти на улицу и захватить с собой как можно больше человек — была. Мотив такой: они не виноваты, но и я не виноват, так почему это мне одному? Но мысль эту отбросил довольно легко.

Не могу не думать о деле ХХХХ-ХХХ. Испытываю даже удовлетворение оттого, что мне не нужно изобретать подобный способ самоубийства.

Приношу извинения за то, что не даю возможности исследовать себя, но существовать в подобном виде не могу.

Завещание написать не успел. Хотел бы, чтобы квартира досталась дочери от первого брака».

Я вызвал коллег, и в спальню мы зашли вместе. Он лежал на кровати, подстелив под голову клеенку. Стреляя в правое ухо, к левому он прижимал подушку, поэтому крови практически не было видно. Рядом на тумбочке лежали все его наличные деньги и документы.

То, что осталось от лица, напомнило нам его привычку хмуриться, отчего через весь лоб пролегала вертикальная морщина. Сейчас все его лицо, от подбородка до лба, было разделено вертикальной щелью, в которую провалились рот и нос, а глазницы располагались друг напротив друга. Стреляя в ухо, он выбил себе оба глаза.

В течение месяца наш отдел был расформирован. Большинство из нас сменили род деятельности. Новости друг о друге мы стараемся не узнавать. Каждый раз, подходя к зеркалу, я обливаюсь холодным потом и вспоминаю: «Зеркало, действительно, подходит любое».
♦ одобрил friday13