Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СНЫ»

Первоисточник: mistic-world.ru

Тем утром я почувствовала, что простудилась. На работу решила не идти, проводила дочку в школу и снова завалилась спать.

Только я прикрыла глаза, как сквозь сон услышала скрежет проворачивающегося в замке ключа. «Дочка что-то забыла и вернулась», — подумала я, не открывая глаз. Спать хотелось так, что не было сил ни поднять голову, ни окликнуть дочку. Через какое-то время хлопнула дверь, заскрипел закрывающийся замок. «Ну, видимо, дочка взяла забытую вещь и побежала на учёбу». Все эти хождения и хлопанье дверями окончательно разбудили меня.

Я оторвала голову от подушки и пошла в ванную, подставила руки под холодную струю воды.

И тут в голову мне пришла простая мысль: я закрыла входную дверь на задвижку, которая открывается только изнутри! Дочка не смогла бы открыть дверь своим ключом! Тогда что это был за скрежет? Что за звуки шагов, хлопанье дверей? Неужели все это мне послышалось?

Стояло прекрасное солнечное утро, из распахнутого окна доносился детский смех, шум проезжающих машин.

На негнущихся ногах я прошла в кухню, подошла к окну, и чуть не задохнулась от удивления. Все те же деревья вдоль забора, те же пятиэтажки вокруг, но вон того покосившегося старого дома в глубине двора не было раньше, как не было и детской площадки возле крыльца.

Я оглянулась вокруг и попыталась сосредоточиться на том, что было мне знакомо. Да нет, вроде все то же: моя привычная маленькая кухня, стеклянный стол, на нем — моя синяя чашка; весело закипает на плите чайник.

Я потянулась за чашкой, чтобы налить себе чая — и замерла. Чашку эту когда-то мне подарили на работе, на ней была моя фотография и имя. Портрет на месте, а вот имя… изменилось.

Родители рассказывали, что сначала хотели назвать меня редким именем Мирослава, но потом все же остановились на более привычном — Ирина. Так вот на чашке под моим портретом было написано — Мира.

Я сделала несколько глубоких вдохов и попыталась рассуждать логично. Может ли происходить со мной то, что происходит сейчас?

Нет, такие странные вещи происходят только во снах. Так я сплю? Но может ли быть сон таким реалистичным, могу ли я осознавать себя в этом сне настолько ясно и трезво? Кажется, в таких случаях полагается ущипнуть себя.

Я удивилась странному ходу своих мыслей, неужели я могу допустить, что не в состоянии отличить сон от реальности. Тем не менее, на всякий случай, пребольно ущипнула себя за руку. И ничего не почувствовала! Я действительно сплю!

Вот тут мне стало по-настоящему страшно, захотелось немедленно проснуться, я изо всех сил зажмурилась — но ничего не происходило.

Я подошла к своей кровати, попыталась включить свет — он не загорелся. Мелькнула пугающая мысль — я стою рядом с самой собой, спящей сейчас на этой самой кровати, но не вижу своего тела, потому что нахожусь где-то в другой реальности. Что-то ухватило меня под ребра и швырнуло на кровать. В панике я отчаянно закричала — и проснулась.

Этот сон произвел на меня глубокое впечатление, и я еще несколько минут лежала, не смея двинуться, а может все это вовсе и не приснилось, может меня неведомо каким образом забросило в другую, параллельную реальность, где все так же, как здесь, но немного по-другому? Уж больно все было реалистично и не похоже на обычный сон.
♦ одобрила Инна
24 марта 2017 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Святослав Логинов

Таблетка лежала на фарфоровой розеточке ровно посреди стола. Такие розетки в приличных семьях ставят, чтобы класть на них использованные чайные пакетики. Рядом с розеткой стоял стакан с водой — запивать. А уже на краю стола имелась тарелка, на которой кучилась сиротская порция чего-то съедобного. Не то овощное рагу, не то каша. Запаха у него не было никакого, и природу пищи было не определить. Харитон назвал это «мазь-перемазь». Возле перемази стоял второй стакан воды — побольше. Тут уже не оставалось сомнений, что первая порция воды предназначена для таблетки.

Кроме накрытого стола в помещении имелась кровать, а верней, топчан, на котором очнулся Харитон, а в углу торчал стульчак биотуалета, так что парашу выносить не придётся. Свет в помещении был равно тусклым и с течением времени не менялся. Впрочем, особо разглядывать там было нечего.

Ещё имелась дверь. С ручкой и без каких-либо следов замка. Потянув за ручку, дверь можно открыть и оказаться в коридоре, который никуда не вёл. Через пару шагов он превращался в штольню или подземный ход, или ещё во что-то, чему не было названия. Харитон называл это штольней. В самой камере пол, потолок и стены покрыты чем-то напоминающим пластик. Вентиляционных отверстий или источников света обнаружить не удалось, свет просто был, безо всяких ламп, равно как и воздух, в меру спёртый. Из этого же пластика была изготовлена дверь, а вот в коридоре через пару шагов пластик сходил на нет, заменяясь стеной из плотного известняка. К стене была прислонена небольшая кайлушка, словно приглашавшая углублять штольню или подземный ход. Мол, прокопаешься к настоящему свету и чистому воздуху — и будешь свободен. Ну-ну, не очень верится в такие обещания.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
10 марта 2017 г.
Первоисточник: www.4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

То, что сновидения не просто абстрактные картинки, а в них что-то реально с нами происходит, я убеждался не раз. Вот ещё один случай в подтверждение.

Юлия, моя хорошая знакомая, схоронила маму, Валентину. Безвременно сгоревшую от тяжёлого недуга в 61 год.

А где-то через два-три месяца после похорон Юлия видит такой сон.

Будто заходит она в пустое здание с длинным коридором, освещённым дневным светом из окон. В коридоре у ближайшего окна стоят младшие родная и двоюродная сёстры и с ними Юлина дочь-подросток. Стоят, не двигаясь, и смотрят на вошедшую Юлю.

У другого окна, чуть поодаль, стоят так же неподвижно, бабушка с мамой (покойницы), и её сестра (тётя, то есть), ныне живущая.

И у всей родни такой напряжённый, даже испуганный вид, что вошедшей женщине стало не по себе. Да ещё шепоток слышится с той стороны, где старшие стоят: «Валин старший брат нашёлся…»

И в этот момент из ближайшей, белой как будто больничной, двери ей навстречу выходит высокий лысый мужчина лет шестидесяти. В старомодном (50-х годов) костюме, с таким же винтажным портфелем в руке и малюсенькой детской панамкой на голове. Остановился напротив.

Юлии бросилось в глаза необычно детское для взрослого мужика лицо. Но такое знакомое-знакомое… Припухлые губки, вздёрнутый озорной носик, ясные весёлые голубые глаза. Очень похож на дедушку, маминого отца. Только совсем как мальчишечка!

«Здравствуйте… Я — Юля», — машинально произнесла замершая от неожиданности женщина и протянула для пожатия руку.

«Здравствуй, Юля. А я Федул», — ответил приветливо высокий незнакомец, сжав Юлину ладонь.

Они перебросились ещё несколькими фразами и пошли куда-то вместе по коридору.

Происходившее далее проснувшаяся утром Юлия не могла вспомнить.

Но запомнившийся эпизод так ясно сидел в голове, что через пару дней она рассказала о своём необычном сне отцу.

Услышав рассказ, тот с нескрываемым удивлением посмотрел на дочь и поведал следующее…

Много-много лет назад, когда матери Юли ещё не было на свете, её бабушка сделала аборт. Криминальный. На шестом-седьмом месяце беременности. Ребёночек уже почти полностью сформировался. Мальчик бы родился, здоровенький. Но не судьба оказалось.

Ни имени, ни места захоронения не было у дитятки. А ещё через два года и Валечка, мама Юлина, родилась.

Про случай в семье никому не рассказывали. О нём знали только дедушка с бабушкой, старшая из их дочерей Валя (Юлина мама), ну, и муж её (Юлин отец), с которым этой тайной супруга всё же поделилась незадолго до своей смерти.

Вскоре Юля побывала в церкви и пересказала свой сон батюшке. Тот дал ей совет: «Поминая деда с бабкой и мать-покойницу, не забывай ставить свечку и за упокой души раба Божьего Федула»

Что моя знакомая с той поры аккуратно и делает.
♦ одобрила Совесть
7 марта 2017 г.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Я работаю психотерапевтом вот уже на протяжении четырнадцати лет. Не могу сказать, что сейчас моя работа мне приносит удовольствие, но когда-то я мнил себя «целителем душ» и с большим энтузиазмом ей отдавался. Дело не в том, что с годами я изменил свои взгляды на жизнь; скорее, я сполна узнал всю подноготную работы с душевнобольными. Нет тут никаких «интересных» случаев, трагических жизненных историй, упорной борьбы со своими демонами и счастливых концов. Всё предельно прозаично — у одного наследственная предрасположенность к шизофрении, другой не выдержал напряженной работы и получил нервный срыв, третья — мать-одиночка с четырьмя детьми, которой просто не хватает внимания. Да и дела у меня шли не ахти.

В какой-то момент в моей жизни произошли события, после которых всё пошло в гору. Я женился, купил дом, завёл детей и собаку, а моё отношение к работе сменилось с идейного на отношение ремесленника к своему ремеслу: он просто делает то, что может лучше всего, имеет с этого доход, а больше ему ничего и надо. По крайней мере, так было до того, как неделю назад к нам в лечебницу поступил Бенджамин Терренс.

Мистер Терренс получил известность как «Потрошитель из Мэн». На его совести были двенадцать беспрецедентных по своей жесткости убийств, извращённость которых и закрепили за ним это прозвище. В его случае было много любопытных деталей, главная из которых — это тот факт, что он сам сдался в руки полиции. До этого те двенадцать убийств никто и не думал связывать воедино. Судя по информации, известной публике, преступления не носили систематический характер, что не давало увидеть общей картины, да и произошли они на протяжении двух лет. И вот, внезапно, без видимой на то причины, кхм… «успешный» маньяк в преддверии Нового Года является с повинной и просит закрыть его за решёткой. Как я понял впоследствии, это было самой меньшей странностью.

Судебная экспертиза выявила невменяемость Бенджамина Терренса, после чего тому был назначен принудительный курс психиатрического и медикаментозного лечения. Общественность была в ярости, его хотели видеть как минимум сожжённым на костре в центре Портленда. Согласно решению суда, лечение мистер Терренс должен был проходить в нашей лечебнице.

У меня установились тёплые отношения с главным врачом нашей клиники для душевно больных Уиллемом Парром, и когда тот узнал, что Потрошителя из Мэн направляют к нам, то незамедлительно закрепил его за мной. Наверняка старик это сделал потому, что видел, как я прокисаю на этой работе, и хотел хоть как-нибудь разбавить мою рутину. Я даже не знаю, быть мне благодарным ему за это или же ненавидеть.


***

…Когда Терренса привели ко мне на первый сеанс, я оторопел. Я имел дело с психически больными преступниками в течение своей карьеры, и уж кто-кто, а Бенджамин Терренс на них не походил. Он был высокого роста, худощав, с синими кругами под глазами, в которых читалось лишь изнеможение, но не скрытое безумство. На вид ему было около сорока с лишним лет, хотя в истории болезни в графе возраст стояло число двадцать девять.

Санитары усадили его на стул рядом с моим столом, и я кивнул им, чтобы они вышли. На Терренсе была смирительная рубашка, поэтому нужды для беспокойства я не видел. Как только дверь закрылась, я разложил необходимые бумаги перед собой и хотел было начать беседу, но пациент опередил меня:

— Вы ведь тоже считаете меня сумасшедшим?

Не самый оригинальный вопрос, услышанный мной, поэтому я не растерялся:

— Ну, судебная медкомиссия решила, что вы нездоровы, а я, к сожалению, своего мнения ещё сформировать не успел.

Наступила неловкая пауза, и я продолжил:

— Ммм… Вы, наверное, хотите убедить меня, что они неправы? Я готов вас выслушать. Ведь для того вас и поместили сюда.

Слово «поместили» было одним из тех слов, которых я старался избегать в разговоре с пациентами нашей лечебницы, но в этот раз оно вырвалось само. Терренс усмехнулся и слегка откинулся на спинку стула:

— Ясно. Значит, для вас я всего лишь очередной психопат, да? В таком случае, ничего не выйдет. Можете задавать свои вопросы, или что там у вас, мне это всё равно не поможет.

Терренс сказал это беззлобно, скорее устало. Я решил, что его неверие и будет «стартовой точкой»:

— Ну почему же, я готов выслушать ваше мнение насчёт того, почему вы здесь. Вне зависимости от того, что вы говорили медкомиссии или на суде, здесь мы с вами начнём всё с чистого листа. Но для начала мне всё же придётся соблюсти формальности и задать пару общих вопросов.

Я облокотился о стол:

— Итак, мистер Терренс, вы подвергались в детстве насилию в семье?

Терренс лишь глубоко вздохнул, всем своим видом говоря, «Как же мне это надоело». Около минуты мы просидели в полной тишине, и это, видимо, встревожило санитаров, потому что снаружи послышались шорохи и приглушённое бормотание. Терренс, наверное, тоже это услышал, и, ещё раз глубоко вздохнув, посмотрел на меня:

— Давайте так, мистер…

Он бросил взгляд на табличку на столе с моим именем.

— …мистер Гаан. Я готов рассказать всю историю, от и до, как можно более кратко и содержательно, если обещаете меня слушать и не перебивать. После этого, сделаете свои выводы, не знаю, напишете диагноз, плевать что ещё. Договорились?

Мне подумалось, что стоит в этот раз стоит уступить:

— Вне сомнений мистер Терренс, я вас выслушаю, а вот насчёт «не перебивать» — не обещаю. Но уж будьте уверены — слушать вас я буду на полном серьёзе. Представим, что мы не у меня в кабинете, а в каком-нибудь кафе, общаемся как приятели, и вы рассказываете мне свою историю.

Я достал из верхнего ящика стола ручку и блокнот. Терренс закрыл глаза, после чего наступила ещё одна пауза. Наконец, он начал говорить.

— Не знаю, как вам ваша работа, но мне моя порядком поднадоела. Видите ли, я работаю… работал менеджером логистики в одной компании. Оклад небольшой, но и работа непыльная, поэтому, в принципе, с финансовой точки меня всё устраивало. Денег хватало на всё необходимое, и даже немного на досуг, но этого было мало, чтобы бороться с серостью моей жизни. Друзей у меня нет, женщины тоже, иногда хожу в кино или боулинг, но на этом мой список хобби кончается, а хотелось бы чего-то большего.

Терренс открыл глаза, нахмурился и уставился на стену.

— С каждым днём я стал всё больше осознавать, что хочу чего-то необычного. Чего-то, что встряхнёт меня и мою скучную жизнь…

«… и поэтому я стал убивать» — пронеслось у меня в голове, но я, конечно же не высказал этого вслух. Терренс продолжал:

— …Я не знаю, почему именно это произошло, но… Я стал видеть один и тот же сон. В нём, некто в пальто и шляпе — ну вылитый гангстер из криминальных фильмов про мафиози прошлого века — беседовал со мной. Проблема была в том, что я не понимал, что он говорит. Как будто я забыл английский… или что-то такое. Сон как сон, нам снятся разные вещи, и этот я каждый раз забывал, не придавая ему особого значения.

В глазах Терренса начало читаться некоторое напряжение. Я сталкивался с таким раньше. Когда душевнобольные вспоминают нечто неприятное, это может спровоцировать у них припадок, поэтому я приготовился в случае чего звать санитаров.

— Но вот что любопытно, док. Чем больше я погружался в депрессию, тем более ясно я помнил этот сон, и тем лучше я слышал речь моего визитёра.

Терренс слегка наклонился вперёд. Смирительная рубашка не давала особой свободы действий, и всё, что он мог делать — это такие вот незатейливые движения вперёд и назад.

— …В тот день — не помню, по-моему, это был конец августа — у меня всё шло наперекосяк. Мой коллега заболел, и на меня свалилась его часть работы, помимо моей. По дороге домой у машины отказали тормоза, и я чуть не столкнулся с грузовым фургоном… да и ничего удивительного, развалюха была подержанной. Я перебрал в баре, подрался с местными забулдыгами, и каким-то чудом добрёл до дома. Я рассчитывал, что сон снимет всё накопившееся напряжение.

Терренс отрицательно покачал головой:

— Не тут-то было. В эту ночь тот сон я видел так чётко, как никогда до этого. Я стоял лицом к лицу к человеку в плаще и шляпе, который раз за разом повторял одну и ту же фразу: «Мелинда Фрейзер, Льюистон, 164 Голдер Роуд, мясницкий топор, большая булка с маком». Понимаете? Просто стоял с каменным лицом и повторял одно и то же, одно и то же. А я не мог уйти. Не мог пошевелиться. Просто стоял и слушал его и понимал, что он имеет в виду. Это длилось целую вечность, может больше. На следующее утро у меня ужасно болела голова, да что там — всё тело, но я прекрасно помнил, что мне снилось. Мне казалось, будто я…

— Простите, мистер Терренс, — перебил я собеседника, — Вы, часом, не разглядели его лица? Может, это был кто-то из знакомых? Коллег по работе? Родственников?

Это было важно. Порой человека, находящегося на грани срыва, провоцируют на ужасные поступки какие-то плохие воспоминания или старые обиды. Возможно, это и была первопричина, но интуиция подсказывала мне, что вряд ли всё так просто. Терренс укоряюще посмотрел на меня:

— Опять вы начинаете, док. Нет, этого человека я видел впервые. Он всё время был… как в тумане, лицо было каким-то размытым… Не знаю, как это выразить, он как бы «не давал» мне запомнить его лицо. На чём я остановился? Ах, да, с того дня каждая ночь стала кошмаром. Я осознавал, ЧТО от меня хочет незнакомец, но не придавал этому значения — это ведь лишь сон. И, видимо, ему это не понравилось.

Если до этого Терренс сидел ко мне вполоборота, то теперь повернулся полностью и смотрел мне прямо в глаза. Признаться, мне стало немного не по себе, но я постарался скрыть своё беспокойство.

— Он начал насылать на меня… ужас. Теперь, каждый раз, когда я встречал его во сне, меня одолевал страх. Каждый день я игнорировал его «требование», и каждый день этот страх усиливался. Дальше было только хуже. Внезапные панические атаки стали настигать меня уже днём. Я мог преспокойно сидеть за компьютером на работе, а через мгновение мне начинало казаться, что кто-то за мной наблюдает. Я превратился в параноика, стал плохо есть и заработал себе нервный тик. Кончено же, это не осталось незамеченным среди моих коллег по работе, и в конце концов мой босс дал мне отгул с формулировкой «что-то ты совсем поплохел парень, переработал, наверное, отдохни-ка пару недель». Раньше бы я этому обрадовался, но теперь это только ухудшило ситуацию. Я стал редко выходить из дома, и моё затворничество лишь подогрело мой невроз.

Терренс уже смотрел не на меня, а в окно за мной.

— Дальше всё как в тумане… Я лишь помню, что в одно утро сломался. Проснулся в холодном поту, взял с кухни мясницкий топор и, как был, в исподнем, сел в машину и поехал по адресу, который уже успел заучить наизусть. Кажется, я ехал несколько часов. Что я чётко помню — так это слаженность моих действий, как будто я проделывал это тысячу раз.

— На улице едва светало, когда я припарковал машину в нескольких кварталах от места назначения. Дальше я добирался пешком. Это просто невероятно, что мне на пути никто не встретился… Хотя лучше бы встретился, сообщил бы в полицию и ничего этого бы не было. И вот, я стою перед чёрным входом в дом, в котором проживала Мелинда Фрейзер и которую я не знал, но почему-то должен был убить. Я до последнего думал, что это всё — какой-то бред, и я не могу знать, что там живёт какая-то Мелинда… Пока задняя дверь не открылась, и на порог не вышла молодая брюнетка с растрёпанными волосами, в пижаме и с кружкой кофе.

Терренс неожиданно оторвал взгляд от окна и уставился в пол.

— В тот момент, какая-то пружинка в моём мозгу щёлкнула, и внутренний голос сказал мне: «Бей, Бен. Сейчас, или она закричит, и всё пойдёт насмарку». Я рассуждал как хладнокровный убийца… и поступил точно так же. Ошеломлённая и сонная девушка, наверное, даже не успела подумать позвать на помощь, потому что я уже кромсал её горло топором. Она уже перестала шевелиться и издавать какие-либо звуки, а я всё бил, бил, бил…

— Наконец до меня дошло, что всё кончено, что скоро светает и меня могут застать «на горячем». Я спокойно ушёл с участка и направился обратно к машине. Весь путь до дома я проделал механически, в моей голове не задержалась ни одна мысль, ни одно угрызение совести.

Я настолько был погружён в его рассказ, что и не заметил, как один из санитаров заглянул в кабинет. Я помахал ему рукой, и тот спешно закрыл дверь. Терренс заёрзал на стуле.

— …Когда я проснулся, оказалось, что я проспал три дня. У меня было прекрасное самочувствие, а история с убийством казалась ещё одним бредовым сном. Я настолько хорошо себя чувствовал, что решил немедленно выйти на работу. Босс похвалил меня за рвение, и даже обещал выписать премиальные. В общем, всё начиналось неплохо. До того момента, как я наконец открыл утреннюю газету, которую решил прочесть в обеденный перерыв. На первой странице красовалась надпись жирными буквами «ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ УБИЙЦУ», после которой начиналась статья: «Полиция продолжает поиски убийцы двадцатипятилетней медсестры Мелинды Фрейзер…».

— Я не дочитывая побежал в туалет и вывалил в сортир весь свой завтрак. В тот момент я вспомнил всё, всё в мельчайших подробностях. Меня снова охватила паника, но на этот раз она была вполне реальной и обоснованной. Я без зазрения совести и предварительной подготовки убил человека, и теперь полиция меня ищет, и наверняка найдёт, рано или поздно.

Неожиданно Терренс встал со стула и начал прохаживаться взад-вперёд по кабинету. Я не стал его останавливать, если ему так удобно — пожалуйста.

— Весь день я был как на иголках. Я ждал, что сейчас в офис заявятся копы и скрутят меня. Как только наступило пять часов, я в спешке собрался и поторопился домой.

Терренс остановился посреди кабинета, как будто вспомнил что-то важное.

— А дома меня ждал главный сюрприз. Когда я подходил к своей двери, я чуть не споткнулся о картонную коробку. Знаете, обыкновенная такая коробка. Только без каких-либо надписей. Никаких пометок, ничего. Но я почему-то знал, что она — для меня. Просто подсознательно понимал. Я поднял её и занёс в квартиру. Не раздеваясь, я начал распаковывать её.

Терренс снова взглянул мне в глаза, и теперь на меня смотрели глаза безумца.

— Знаете, что в ней было, док? Вы не догадаетесь, ни за что не догадаетесь!

Терренс быстро подошёл к столу и плюхнулся на стул.

— Булка. Булка с маком. Большая булка с маком. Понимаете? Я совсем забыл о последнем, как оказалось — самом важном элементе этого действа — булке с маком. Теперь, когда я сделал всё, что от меня требовалось, я должен был съесть эту булку с маком. Не знаю почему, но я не предположил, что она отравлена или что-то в этом роде. Это была… награда. За то, что я всё сделал правильно. И что вы думаете? Я её съел! И Богом клянусь, это была лучшая сдоба, которую я пробовал в своей жизни. Но главное не это, главное то, что после того, как я съел эту вкуснейшую булку с маком, я перестал волноваться! По поводу всего, но в первую очередь — по поводу моего злодеяния! Это было прекрасно!

Терренс говорил взволнованно, вновь откинувшись на спинку стула и протянув ноги.

— А дальше… Я стал другим человеком. Во мне появилась… какая-то особая энергия. Я стал жить полноценной жизнью, у меня появились друзья и я даже стал иметь определённый успех у женщин, представляете? И всё, что меня надо было делать — это ждать во сне указаний моего таинственного благодетеля и беспрекословно их исполнять!

Терренс заглянул мне за спину, и я последовал его примеру. За окном уже смеркалось, и, вдобавок ко всему, начал падать снег.

— Уже поздно, док, — произнёс Терренс. — Вам наверняка хочется домой. Благо, мне осталось совсем немного.

Я вновь обратил своё внимание на него. Теперь передо мной вновь сидел усталый Бенджамин Терренс, и ничего в его поведении не говорило о том, что он — бесчувственный убийца двенадцати человек.

— Я не буду, да и не хочу описывать остальные ужасные вещи, которые я творил. Если хотите, почитайте газеты. Скажу лишь, что с каждым разом методы становились всё более изощрёнными и кровавыми. Такова была плата за постоянство моего счастья. После одиннадцатой и двенадцатой жертв — братьев-близнецов Уолтеров, наступили полгода затишья. Я уж было думал, что кровью откупился от этого Дьявола, пока он не пришёл ко мне во сне вновь месяц назад.

— …Он начал говорить. Он рассказал мне, что я не один такой. Что у него есть множество таких как я, которые бессознательно заключают с ним сделку, и вовсе не обязательно для этого выполнять какие-то дурацкие ритуалы или озвучивать свои желания. Достаточно лишь того, что они есть. Он мне сказал, что я почти выполнил свою часть сделки. Осталось лишь убить последнего человека. Я получу свою булку с маком. И всё закончится.

В мгновение ока Терренс вскочил со своего стула прыгнул на меня через стол. Меня спасло то, что он был в смирительной рубашке, поэтому все его действия были неуклюжими. Я едва успел отскочить, и Терренс влетел в стену. На шум в кабинет вбежали санитары и скрутили безумца. Лицо Терренса исказила гримаса бешенства, и он, брызжа слюной, кричал мне:

— Я всё равно достану тебя, сраный ублюдок! Это не конец! Дайте мне мою булку!..


∗ ∗ ∗

Приведя в порядок свой стол, я сел в кресло и попробовал успокоиться. Кровь стучала в висках, а из-за адреналина я чувствовал необычайную лёгкость в ногах. Да, на меня и раньше бросались пациенты, находящиеся в помешательстве, но сейчас я этого ожидал меньше всего. Я проникся к нему доверием и теперь корил себя за это.

Я решил пролистать медицинскую карточку Терренса. На одной из страниц я задержался, сделал кое-какие исправления и решил, что на сегодня с меня хватит. На мобильном телефоне высветились пропущенные звонки от жены. Не стоило её лишний раз волновать, поэтому я собрал свои вещи, закрыл кабинет и отнёс карточку пациента дежурной медсестре. В преддверии Нового Года мне стоит думать о подарках семье и родственникам, украшении дома и прочей семейной чепухе.

Несколько недель спустя, второго января меня вызвали на работу, как оказалось, из-за чрезвычайной ситуации. Бенджамин Терренс скончался той ночью из-за инфаркта. Оказалось, я ему выписал прозак, хотя у него была острая сердечная недостаточность. Я пожимал плечами, потому что в его медицинской карточке это не было указано. В конце концов, полетели головы врачей, ответственных за составление его истории болезни, а меня оставили в покое.

Вечером этого же дня, я обнаружил на пороге своего дома картонную коробку без маркировок и вообще каких-либо надписей. Я открыл её, заглянул внутрь, усмехнулся, и выбросил коробку.

Я свою булку уже давно получил.
♦ одобрила Совесть
3 марта 2017 г.
История очень короткая и явно не самая жуткая из всего, что было опубликовано на этом сайте, но она совершенно реальная к сожалению, да и такими вещами не принято спекулировать.

Около трех лет назад мне приснился сон, что мы с моим отцом сидим в моей комнате ночью, из освещения — только свет настольной лампы. Вдруг открывается дверь в комнату родителей, она напротив моей комнаты, через коридор. Если сидеть за столом, как мы с отцом в моем сне, ее как раз видно при повороте головы направо. И выходит оттуда двойник моего отца, весь отчетливо-желтый и худой, очень страшно выглядящий. Проснулся я мгновенно, меня просто подкинуло на кровати, и остаток ночи я не мог уснуть, просто сидел в холодном поту с включенным светом, а утром как-то оно сгладилось, и хоть сон явно оставил неприятный осадок на несколько дней, вскоре я прекратил его вспоминать.

Два года назад у отца обнаружили онкологию, а полгода назад он умер — метастазы ушли в печень, перед смертью он сильно похудел и пожелтел, и выглядел как тот страшный двойник из моего, возможно, вещего сна.
♦ одобрила Совесть
22 сентября 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Ink Visitor

Они росли на окраине парка, сразу за липовой аллеей — четыре конских каштана, высоких, развесистых. Больше нигде в нашем районе таких не было.

В мае каштаны цвели по-праздничному ярко, к сентябрю — давали крепкие шипастые плоды. Созревали они вразнобой, потому, вскрывая зеленую корку, никогда нельзя было заранее сказать, какой каштан попадется: мягкий, молочно-белый — такой особенно сложно было освободить от кожуры, не повредив! — или блестящий и твердый. Круглый — или похожий на беретку. Все они со временем тускнели, съеживались, терялись в квартире, став никому не нужными; разве что, кот мог выкатить старый каштан из-под дивана и погонять его минуту-другую. Но до середины октября каштаны были сокровищем.

Малышня, гулявшая в парке с раннего утра, под бдительным присмотром бабушек и дедушек собирала все, что нападало за ночь. Нам, не доросшим еще до верхних полок буфетов, но уже обремененным портфелями и ранцами, приходилось проявлять изобретательность. Самые красивые гроздья раскачивались на высоте второго этажа, потому мы использовали орудия — палки, камни, все, что подворачивалось под руку; даже пытались бить с пыра футбольным мячом. Однажды Вовчик раскрутил за шнурок и метнул сумку со сменкой. Мою.

— У тебя своя есть! — возмутилась я.

— Ты девчонка: тебе, если чё, не влетит, — вступился за него Димка.

Если б мы были три мушкетера, то Вовчик сошел бы за Портоса, а мне пришлось бы примерить личину графа де Ла Фер, хотя я ничем ее не заслужила — но Димка, щуплый, низкий и вечно взъерошенный, на сурового графа совсем не походил; он, хулиган по призванию, вообще мало походил на мушкетера. Во всяком случае, тогда мне так казалось.

Упало два каштана и одна туфля, а вторая — вместе с сумкой — застряла между веток. Палкой ее сбить не удалось...

Вопреки Димкиному прогнозу, мне все-таки влетело.

Утром, до школы, мы с отцом пошли выручать сумку, но ее не оказалось ни на дереве, ни под ним. Я недоумевала: кому она нужна, с одной туфлей?

— Наверное, каштановый человек забрал, — серьезным тоном сказал папа.

Я засыпала его вопросами. Что еще за «каштановый человек»? Где он живет? Зачем ему понадобилась одна девчачья туфля?

— Обыкновенный человек. Только каштановый, — «объяснил» папа. — На каштанах живет. Ночью гуляет, а днем прячется. Вы дереву худо делаете: листья портите, ветки ломаете, — а он вам в ответ. Не случалось такого, чтоб каштан бах! — и прямо в лоб прилетал?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Он прислонился к теплому стволу березы и потянулся, разминая натруженные плечи. Вперед, куда ни кинь взор, уходило недвижимое от солнечного жара, подернутое дымкой полуденного зноя, золотисто-коричневое поле поспевающей ржи. Как часто бывает в подобные августовские дни, воздух стоял, застывший и прозрачный, как бутылочное стекло. Редко где-то высоко в небе мелькали черные силуэты птиц, да слышался резкий, немного инородный, но такой знакомый с самых детских пор стрекот насекомых.

Олег закурил, вспоминая те далекие времена его отрочества, когда они с друзьями приходили на это поле, где, от края до края видимые всем ветрам и солнцам, оставались незамеченными для большинства взрослых людей. Укрывшись тенью зеленого островка, как часто бывает росшего посреди огромного пространства, они пили пиво и разговаривали о том, что тогда казалось важным. Островок этот состоял из нескольких толстоствольных берез, окруженных пушистыми кустами и, казалось, был здесь всегда, еще до закладки первого деревенского дома, еще до того, как люди решили сеять здесь хлеб.

В Сосново, затерянную деревушку в средней полосе России, Олег приехал впервые за несколько лет. Ездить из Саратова, где он учился на врача, было несколько хлопотно. Постоянно находились какие-то неотложные дела, множество мелких неприятностей, да и вообще, вдали от деревни быстро привыкаешь к городской жизни и отвыкаешь от сельской. В Сосново у Олега остались сестра с маленьким ребенком, ее пьющий, как и большинство здешних жителей, муж и мать. Сегодня парень обнаружил, что говорить ему с родственниками особо не о чем, людьми они были простыми, недалекими, все разговоры начинались о том, кто кого родил и кто куда уехал, а заканчивались именами людей, так или иначе покинувших этот мир. Олег хотел побыть здесь еще несколько дней, а затем, прикрывшись сотнями тех самых неотложных дел, вернуться обратно в Саратов.

Он прищурился, рассматривая высокое чистое небо, и, удобно улегшись на поникшую от жара траву, прикрыл глаза. Просторная тишина, окутанная застывшим временем словно дымкой, успокаивала его, на душе становилось как-то спокойно и мирно. В городе такого не бывает. Хоть какой-то плюс от поездки в столь далекие глухие места. В конце концов, до обеда еще оставалась пара часов, можно и вздремнуть немного. Под тихое стрекотание насекомых, вдыхая приторные запахи трав и земли, Олег уснул, заложив руки за голову.

Он вынырнул из сновидения, когда почувствовал странное движение земли где-то в районе спины. Парень тут же вскочил на ноги и огляделся, однако вокруг царила вся та же знойная тишина. Ему снилось, что земля под ним стала внезапно рыхлой. Такой рыхлой, что, больше не в силах выдерживать вес человеческого тела, раскололась на части и, опускаясь вниз четким прямоугольным пластом, проглотила его вовнутрь. Он лежал там, внизу, а сверху падали мелкие камни, и чем глубже опускался пласт, тем меньше солнечных лучей проникало в глубину, пока, наконец, тепло солнца совсем не ушло. Изо рта пошел густой пар, жаркий, терпкий воздух стал влажным и мокрым. Олег дышал глубоко и часто, кислорода стало не хватать, он смотрел вверх, туда, где еще виднелся крошечный проем с голубым небом, и не мог пошевелиться. Это продолжалось какое-то время, пока свет совсем не пропал. Как только темнота полностью заволокла сознание, парень проснулся.

Он провел ладонью по влажному от пережитого кошмара лбу и выдохнул.

— Приснится же.

Безразличное жаркое солнце висело на том же месте. Наверное, не прошло и часа. Олег медленно побрел к дому, по пути закурив очередную сигарету. Внезапно, он остановился. Во все стороны, насколько хватало взора, уходило застывшее ржаное поле. Исчезла лесополоса где-то на горизонте, исчезла межа, которая раньше чернеющим росчерком обозначала границу. Впереди, не позволяя даже крохотного колыхания ярких зеленых листьев, рос тот же самый островок с несколькими березами.

Парень потер глаза. Возможно, из-за высокой температуры он получил солнечный удар и потерял ориентацию. Такое бывает, это не страшно. Достаточно лишь взять направление, обратное предыдущему, и обязательно выйдешь на проселочную дорогу, а там уж и до деревни недалеко. Он набрал полную грудь воздух и развернулся. Повсюду колыхалась рожь, прямо по центру высился островок с несколькими березами. Медленно и степенно в душе парня начала зарождаться паника.

Солнце палило нещадно, сочетаясь с угрожающей тишиной, его зной порождал неприятный звон в ушах. Или это было такое знакомое с детства стрекотание кузнечиков? Олег здраво рассудил, что решение лучше принимать в тени деревьев и, быстро добравшись до островка, уселся, прислонившись спиной к белоснежному и теплому стволу. Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор, и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он сидел. Раз за разом. Снова и снова. Одна и та же мозаика, один и тот же лабиринт знойного калейдоскопа. Поле. Островок с березами.

Парень какое-то время моргал, пытаясь сбросить странное наваждение, затем снова и снова потирал виски пальцами, но ничего не менялось. Он закричал, разбивая на части гнетущую тишину, но едва умолкал человеческий голос, воздух снова становился плотным и жарким. Олег вскочил на ноги и побежал. Он не разбирал дороги, а колоски ржи смыкались за его спиной, скрывая любые следы чужеродного присутствия. Зачем? Он не знал ответа, как не знал ничего другого, что можно было бы сделать в подобной ситуации. Вот уже снова зеленый остров. Снова он и спереди и сзади. Абсолютно идентичный тому, предыдущему, и такой же страшный своей неестественной копией.

Парень хотел посмотреть, как все происходящее обернется странным сном, и вскоре его разбудит прикосновение вечернего ветра, он пойдет назад, в небольшой двухэтажный домик, где его будут ждать слегка озадаченные долгим отсутствием родственники. Он хотел знать, что все будет хорошо, как хотел верить, что за следующим островком будет нечто иное, уже неважно что. Пусть это будут адские врата или крутой скалистый берег бурного океана, только не это поле, и не эти березы.

Олег не знал, сколько времени прошло. Ориентиры, созданные человеком для его счета, исчезли вместе со здравым смыслом. Губы потрескались от жары и начали кровоточить, грудь болела от жаркого и сухого, словно наждачная бумага, воздуха. Парень шел вперед, отсчитывая каждый остров, который проходит.

— Сто тридцать пять… — обессиленно прошептал он и свалился в пожухлую траву.

Сверху наплывало безразличное ко всему стеклянное небо, голова кружилась, все тело пронизывала жаркая усталость. Сил больше не было. Парень перевернулся на бок и прикрыл глаза. Ему чудились какие-то звуки из детства, лай собак и будто мать звала его по имени, но едва стоило приподнять голову, миражи проглатывало золотое поле. Каждая секунда, или каждый час — это уже не имело значения, отнимали и без того быстро иссякающие силы. Внезапно он осознал, что не может вдохнуть. Горло пересохло. Жажда стала почти невыносимой. В этот кристально чистый момент Олег понял, что попьет даже из грязной лужи и утрется ковриком из прихожей, а затем, буквально мгновением позже, он понял, что умирает.

Парень очнулся с громким вздохом. Он сидел, прислонившись спиной к березе, абсолютно здоровый и свежий. Повсюду стрекотали кузнечики, вокруг недвижимым ковром стояла рожь.

— Господи… — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Ну и сон.

Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он стоял. Какое-то время парень молчал, плечи его поникли, затем, сделав судорожный вздох, Олег пошел вперед, в тень ненавистного островка.

Иногда он находил в себе силы идти, но все чаще оставался на островке, где секунды сливались в часы, а те, в свою очередь, сливались в дни и месяцы. Да что вообще время значило здесь? Сначала парень отсчитывал островки.

— Семьсот восемьдесят один.

Затем, потеряв счет, ориентиром пришлось выбрать смерть. Всегда одинаковая, сравнимая по абсурду лишь с равным количеством сигарет в пачке, она всегда приходила после неуправляемой, невыносимой жажды.

— Девяносто три, — выдохнул он.

Сил больше не было. Олег наблюдал, как полуденное марево двигается по небу, как едва шевелятся налитые силой колосья, и ничего не хотел больше делать. Закрыть глаза. Остаться здесь. Зачем идти, если каждый раз конец путешествия виден и определен заранее? Здесь, в этом поле, жить страшнее, чем умирать.

Он вскинул голову, когда услышал чьи-то торопливые шаги. К островку подходила Таня. Сестра. Ее полная, по современным меркам некрасивая фигура резко выделялась на фоне безбрежного однообразия.

— Таня! Таня! Я здесь!

Парень замахал руками, но девушка не слышала его. Она широко раскрытыми глазами смотрела куда-то за спину. Он обернулся. На границе тени и света, сверкая белой сорочкой, стояла невысокая сгорбленная старуха. Ее лицо, обезображенное глубокими морщинами и длинным носом, было обрамлено седыми как снег, спутанными волосами.

— Что ищешь? — спросила старуха у Тани скрипучим голосом, похожим на стрекотание кузнечиков.

— Отдай брата, — испуганно сказала сестра и сделала шаг назад.

— Чевой-то? — ухмыльнулась та. — Нечего было в полдень в поле спать. Теперь вовек не проснется. А как помрет, вырастет тут еще одно деревце. Тополем станет красивым и стройным.

— Отдай брата. Хочешь, косу подарю?

Девушка всхлипнула, задышала часто от сильного испуга, но уходить не желала.

— На что мне коса твоя? — засмеялась старуха. — У меня и своя есть.

С этими словами она перекинула на плечо толстую, с кулак шириной, седую косу и развернулась. Рожь податливо расступалась перед ней, будто шла не сгорбленная женщина, а властная и красивая королева.

Какое-то время Таня стояла, наблюдая, как белый силуэт духа постепенно растворяется в полуденном мареве.

— А спорим, я тебя перетанцую?! — выкрикнула она и эти слова, будто острое лезвие, поддернули силуэт, сделав его четким и ярким.

Олег смотрел на сестру и улыбался как дурак. Какое-то смутное чувство благодарности наполнило его душу. Где-то на краю сознания он боялся, что пухлая розовощекая Таня не сдюжит с мерзкой старухой. Но велико ли дело — старуху перетанцевать.

— Перетанцуешь? — внезапно Полудница оказалась совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. — Перетанцуешь, так и быть, отпущу братца твоего. А коли нет, то и сама останешься, березкой стройной?

— И сама останусь.

Старуха улыбнулась, показывая ровные ряды зубов, и взмахнула тощей рукой. Где коснулись длинные пальцы дряблого тела, там проступала, пока не обрела целостность и видимость, чудная женская красота. Уже через секунду, высокая и стройная, с копной золотых волос, белокожая дева улыбалась смертным, едва касаясь босыми ногами иссушенной земли.

— Снимай обувку! — весело произнесла дева певучим голосом. — Коли я босая, то и ты без обувки будешь!

Таня вздрогнула. Посмотрев себе под ноги, она, не колеблясь, сняла кроссовки и отбросила их в сторону. Острые, жесткие стебли обломанной соломы впились в каждую клеточку стопы, причиняя колющую боль.

— До заката! — вскрикнула Полудница.

— До заката, — кивнула девушка.

Тут же рожь пришла в движение. Зашевелилась, будто живой ковер, будто море вспенилась, ощетинилась налитыми колосьями, пропуская духов, что пришли смотреть, как смертный Полудницу будет перетанцовывать. Олег опешил, когда сотни лиц и глаз появились, будто из воздуха, выступили из земли, словно ростки весенних трав. И хотя было их видимо не видимо, никто не посмел нарушить знойную тишину, что служила музыкой для невероятного танца человека и духа.

Таня морщилась, на лбу ее выступили крупные капли пота. Солнце, одуревшее от величественного безразличия, палило нещадно, жгло спину и плечи. Уже и кожа покраснела, надулась мелкими пузырями, а Полуднице все нипочем. Пляшет, хохочет, косой золотистой вертит и как встретится взглядом с Олегом, так подмигнет или улыбнется.

Острые стебли кололи ноги, стирали кожу до крови, уже и час прошел, и два, а танец все продолжался. Таня сама не заметила, как по пухлым щекам потекли слезы. Горячие от боли, они казались прохладными и свежими, когда застывший воздух едва касался их кончиками пальцев. Голова шла кругом и в какой-то момент смертная завыла громко, словно раненный зверь, от отчаяния и усталости. Ей казалось, что никогда солнце не скатится за горизонт. И брат умрет, и она сгинет.

Олег ничем не мог помочь, он метался по полю, желая хоть что-то сделать и, хотя сам пережил сотни смертей лишь недавно, сестре подобного не желал.

— Лучше бы ты не искала меня, Таня! — вскрикнул он и зажал уши руками.

С одной стороны хохотала и улюлюкала белокожая дева, а с другой, с трудом двигая израненными ногами, выла его сестра. И теперь не тугая тишина, а дикий вой и дьявольский хохот служил им музыкой для танца. Вот они, две девы, одна от ужасного горя, другая от веселой радости, танцуют, а на деле не танцем заняты, а за жизнь говорят. За его, Олега, жизнь.

Обезумев от яркого солнца, он смотрел прямиком на него и ждал, когда обагрится небо, зальется красным маревом и отпустит смертных домой. Вот уже появились розовые всполохи, вот уже воздух потерял накал и время хоть и медленно, а закапало. Олег посмотрел на свою сестру и вздрогнул. От здоровой, розовощекой женщины остались кожа да кости. Лицо осунулось, мокрое от слез и серое от усталости, оно походило на лицо старухи.

— Ой, остановись! — кричала Полудница. — Ой, помрешь ведь! — смеялась она, едва касаясь пальчиками ног острой соломы.

Но вот солнце стало оранжевым, воздух напитался вечерними ароматами мокрой травы и потемнел, как темнеет вода на глубине озера. Полудница взглянула на небо и остановилась.

— Ох. Уморилась я, — улыбаясь, проговорила она. — Твоя взяла.

Таня опустила плечи и что-то прошептала одними губами. Ноги больше не держали ее, она покачнулась, заваливаясь на бок и та самая рожь, что колола и мучила ее секунду назад, приняла исхудавшее тело, медленно, нежно, словно мать родное дитя, опуская его на землю.

— Не серчай на меня, Олежка, — ухмыльнулась белокожая дева. — Ноги заживут, как проходит все плохое. Завтра в полдень мужика ее приводи. Так научу, что вовек бутылку не тронет! А ты впредь осторожнее будь. Выучишься на своего доктора, и сам за жизнь поговоришь.

Едва последние слова ее потонули во всполохах оранжевого света, на землю ухнула темная августовская ночь. Последний жаркий выдох Олега на глазах превратился в облачко зыбкого пара и растаял. На небе висела полная луна. Парень обнаружил себя в той позе, в которой заснул. Он быстро размял затекшие от холода мышцы, облизнул губы и, подняв сестру на руки, заковылял в сторону деревни на негнущихся ногах. Впереди виднелась черная полоса межи.
♦ одобрил friday13
Автор: kangrysmen

Представляю вниманию читателей следующий случай из жизни моего дедушки, записанный под номером 2 в толстой и несколько потрепанной тетради. Записаны они в хаотичном порядке. Выстраивать по хронологии или систематизировать по другим критериям не хочется: за несколько лет их существования в виде рукописных текстов последовательность расположения прочно устоялась, и приводить истории здесь в ином порядке — это как... Затрудняюсь объяснить, — привычка, с позволения сказать. Итак, перехожу к повествованию.

* * *

Родни у нас было много, отец с матерью всегда всех радушно принимали, пусть даже иные и были, что называется, «седьмая вода на киселе». Потому на праздники и разные торжества собиралась в доме целая ватага из малознакомых мне людей, которые пили и ели во славу добрых хозяев. В подпитии они были не прочь излить чувства, поговорить по душам, дать мудрый совет или наставление. И уж очень обижались, когда ты не проявлял к ним должных родственных чувств... По-настоящему, до определенного момента, я был привязан лишь к самым близким, среди которых были мои дядя и тетя по отцовской линии. Жили они не близко, приезжали редко, мы к ним не ездили, потому что хозяйство оставить не на кого. Люди они были тихие и спокойные, вежливые. Сын их старше меня лет на пять, Егор, тоже мне нравился: спокойный, даже тихий, больше любил один посидеть, книгу почитать, чем со всеми.

Не знаю, почему так происходит, но именно с хорошими людьми чаще и случаются беды. Отец с матерью подумали, поговорили между собой, и решили меня отправить в гости к ним, чуть ли не на все каникулы. Меня спросить не посчитали нужным, ну да что уж тут, как можно было обижаться на родителей, тем более, что я и сам не был против. Сделали все быстро, на следующий день родители провожали меня на поезд. От отца — строгие инструкции, как вести себя в поезде и в чужом доме, от матери — обстоятельные указания, что и в какой очередности мне стоит из продуктов съесть, чтобы не испортилось в дороге. И еще:

— Смотри, дядю с тетей не утомляй, не балуйся. Чтобы не краснела за тебя, понял? Им и так сейчас тяжело, Егорки же не стало... Подумали с отцом, что с тобой веселее будет, отвлечься им нужно. И про то, как умер сын, не спрашивай ничего, если сами рассказать не захотят.

Новость эта, конечно, меня потрясла. Я хоть и знал уже в общих чертах, что есть смерть, но так близко с ней еще не сталкивался. Одно дело, когда в пасмурный день ты замечаешь траурную процессию и катафалк, понимая, что хоронят человека (два слова эти образуют страшное словосочетание, если вдуматься); другое, когда приходит осознание того, что хоронят человека, которого знал ты, говорил с ним, смеялся вместе с ним, прикасался к нему. И теперь его нет, в один момент просто не стало, будто никогда и не было вовсе. Ну да теперь не об этом.

На рассвете я сошел на небольшом сельском полустанке, где меня встретил дядя. Поздоровавшись по-мужски, без лишних сантиментов, мы сели в его грузовик и поехали по проселочной дороге. Дядя Вова, его так звали, внешне никак не показывал, что у них траур. На вид он был в обычном расположении духа; таким, каким я привык его видеть. Под тарахтение мотора он задавал вопросы, все больше о том, что нового в семье, в деревне, и прочее в таком духе. Причину моего приезда мы не затрагивали, делая вид, что ничего и не случилось вовсе. Оставшийся отрезок пути проехали молча, каждый в своих мыслях. Думаю, нужно было занять его разговором, отвлечь, но мне это не удалось, — даже на встречные вопросы дядя Вова отвечал неохотно.

Устроившись на сидении поудобнее, я через мутное стекло грузовика разглядывал местные пейзажи. Ничего интересного и необычного мне увидеть не удавалось, и скоро я задремал. Когда же проснулся, мы стояли посреди дороги. Дядя сидел за рулем и смотрел через открытое окно куда-то вдаль. В направлении его взгляда мне удалось увидеть только небольшое озеро, островками заросшее камышом и высокими тростниками; над водой еще клубился утренний туман, а роса на траве серебрилась в лучах восходящего солнца.

— Что там? — поинтересовался я.

Дядя вздрогнул от неожиданности, завел машину и ответил:

— Да показалось, что косулю увидел. Не бывает их тут, вот и остановился проверить.

Звук работы двигателя грузовой машины невозможно не услышать, и тетя уже стояла у калитки, едва мотор был заглушен. Она была одета в простое деревенское платье летних цветов и белую косынку. Конечно, я сразу очутился в ее объятиях. Прошлый раз они приезжали к нам около года назад, вместе с Егором. Не обошлось без восклицаний и удивлений, как же я вырос и возмужал. Может быть, так и было.

Когда вошли в дом, тетя Надя сразу засуетилась, сказала, что ей нужно закончить мытье полов. Действительно, по полу, то тут, то там, была разлита вода, только мутно-зеленоватая какая-то, грязная, где-то целыми лужами. Также внимание привлекли занавешенные простынями зеркала. Что это означает, я узнал позже. Чтобы не мешать мыть полы, мы с дядей вышли во двор.

Солнце поднималось выше и приятно грело лицо; поднялся легкий ветерок. Дядя Вова устроил мне целую экскурсию по огороду, роль музейных экспонатов выполняли грядки с растениями и овощами, он, с видом бывалого экскурсовода-агронома, рассказывал мне о полезных свойствах того или иного «экспоната», о культуре его выращивания, о том, что у каждого из них свой характер. Я, в свою очередь, внимал его рассказам с видом рвущегося к знаниям студента-ботаника. Но было действительно интересно, в какой-то степени.

Двое суток в пути не прошли даром, для восстановления сил требовалось хорошенько отдохнуть. Первым, что я увидел, проснувшись около двенадцати часов дня, стала фотография Егора на тумбе, заключенная в рамку. От беззаботного выражения ясных голубых глаз стало не по себе. Резким движением я поднялся с кровати и покинул комнату. Оказалось, я остался один. Когда осматривал дом на предмет интересных вещей или чего-то, способного помочь скоротать время одиночества, то и дело натыкался на фотографии Егора.

Дядя с тетей пришли под вечер, точнее, приехали, об их появлении возвестил шум грузовика. Они ездили по делам в районный центр, привезли продукты, какие-то таблетки. Похлопотав на кухне, тетя Надя накрыла на стол. Сели мы на летней кухне, когда солнце начало медленно опускаться за горизонт. Комары целыми полчищами пищали над нами, предпочитая лакомиться исключительно моей кровью, абсолютно игнорируя хозяев дома. Данный факт заставлял меня по-детски возмущаться такой несправедливой избирательности, что, кажется, веселило и дядю, и тетю. Скоро управившись с легким ужином, мы молча сидели и наблюдали, как остатки солнечного света растекаются по темнеющему небу, приобретая кроваво-красные оттенки. Или только я был увлечен этим процессом, а они думали о своих, далеких от меланхоличного созерцания, материях. Пожалуй, так и было. Внезапно тетя заговорила, не меняя направление взгляда, сухо и монотонно:

— Ты чай-то допей, из-за стола не вставай, пока чашка пустой не будет...

Сидели мы к близко к забору, где тропинка была уличная. Послышался близкий звук шагов, несколько человек шли. Неожиданно для меня тетя заверещала:

— Егорки-то нет нашего больше... Вот так вот раз, и нету... Как жить дальше, не знаю. Береги родителей, не огорчай, в...

Договорить она не успела, ком мгновенно подступил к горлу, из глаз брызнули слезы. Рыдание, больше похожее на вой, прекратил дядя Вова, — он быстро увел содрогающуюся супругу, попутно попросив прощения и пожелав мне спокойной ночи.

Мне и самому хотелось плакать, от увиденной истерики меня буквально трясло. Неудивительно, с детства был впечатлителен. Побродив по двору, я сумел успокоиться. И все же волновала мысль о том, что произошло, по какой причине погиб Егор. От внезапной болезни, либо же несчастный случай? Странно как-то это все, думал я. Скоро на улице похолодало, да и спать пора было, пошел в дом. Постелил себе постель, выключил свет. Довольно скоро я заснул, удобно устроившись в мягкой и прохладной постели.

Мне снилась вода, темная, даже черная, много воды. Она была абсолютно неподвижна, спокойна. Ни малейшей ряби не было на ее поверхности, ветер будто бы обходил воду стороной. Изредка гигантские облака, напоминавшие формой уродливых великанов, освобождали ночное небо, и на какое-то время на озеро сходил лунный свет, еще более усиливая страшную красоту этого места. Я находился здесь как невольный наблюдатель, откуда-то сверху, со стороны. Вдруг мне удалось различить два силуэта на воде, это люди, они плавали вдвоем. Кажется, это были молодые парень и девушка. Им явно было весело, они барахтались, дурачились. Парень обнимал девушку, она в шутку пыталась вырваться. Брызги разлетались на несколько метров от них, холодные капли касались моего лица. Все сильнее и сильнее, мое лицо стало полностью мокрым, вода стекала вниз по телу, ледяная вода обжигала холодом теплую кожу. Чувство тревоги нарастало, надо было проснуться, — тщетно. Затем я почувствовал прикосновение ледяных рук в перчатках, они будто обвили мою шею, все крепче сжимаясь кольцом. Усилием воли мне удалось вырваться из этого дурного сна, на выдохе я подскочил на кровати. Жадно глотал воздух, сердце бешено билось, отдавая пульсацией в висках. Ужасный сон.

Волосы были мокрыми насквозь, постель тоже. Едва я коснулся босой ногой пола, как почувствовал, что наступил в лужу из воды. Почему тут столько воды? Включив комнатную лампу, я отправился на поиски половой тряпки. Быстро собрав воду с полов, я поменял постель, вытерся полотенцем. Пытаясь найти рациональное объяснение феномену, исследовал каждую щель на потолке, каждое отверстие, — откуда-то эта вода натекла! Очевидно, прорвало трубу или что-то еще. На улице и намека на дождь не было. И вода сама была смешана с какой-то грязью, напоминающей то ли тину, то ли содержимое забившейся водопроводной трубы. Странно, нужно рассказать дяде, если он не спит. Как вовремя послышались чьи-то шаркающие шаги! Я вышел из своей комнаты, пошел навстречу шуму и действительно, это оказался дядя Вова. Он стоял у открытого кухонного шкафчика и что-то жадно пил из граненого стакана.

— Чего не спишь? И почему такой мокрый? — опередил меня дядя, застыв со стаканом в руке.

— Да сон приснился дурной. И, кажется, где-то трубу прорвало, у меня в комнате почти потоп был, сейчас вроде вытер, больше не течет, — отвечаю.

— Ну, может быть, кто его знает. Воду перекрою, а утром разберемся. Ложись спать, — скомандовал он, остервенело выплеснув в себя оставшееся содержимое стакана и зашагав прочь.

Нечасто мне приходилось видеть дядю в таком состоянии: всегда крайне вежливый и обходительный, сейчас он произвел эффект прямо противоположный. Следуя его примеру, я вернулся в постель.

Едва голова моя коснулась подушки, я заснул. С первых мгновений осознал, что вернулся на то же место, откуда удалось вырваться. Все та же ночь на озере, движущиеся по небу облака с необычайной скоростью, время от времени доносящийся до воды лунный свет, тишина, нарушаемая шумом с озера, в котором по-прежнему находятся те двое. Постепенно остальные декорации отошли на задний план, я мог все отчетливее рассмотреть молодую пару. Внезапно ощутил холод во всем теле, будто бы и я вошел в воду. Визги девушки, шум от их возни становились все объемней, я снова ощущал капли озерной воды на коже. Уже мог разглядеть лица. Меня начало трясти от холода и испуга, ведь парень — это не кто иной, как Егор. Здесь он улыбается, видны ряды белых ровных зубов. Но что они делали, нет, это была не игра! Егор топил девушку, оскалившись как помешанный, хватал ее голову, окунал в воду, держал все дольше и дольше. Все это под истерическое гоготанье Егора. Бедняжка пыталась вырваться, но он явно был сильнее. В один миг я оказался между ними, лицом к лицу с этой девушкой. Бледные черты красивого, утонченного лица изуродовал ужас, она жадно ловила воздух маленьким округлым ртом. Как ни старался я усилием воли покинуть этот сон, ничего не получалось. Тут исчез Егор, исчезло все, затихли звуки, сменившись нарастающим гудением, от которого закладывало уши. Такое слышится, когда окунаешься в воду с головой, задерживая дыхание. Время будто замедлило свой темп, каждое движение казалось растянутым на минуты. Видел я только ту девушку, ничего более, она стояла напротив меня в воде. С точностью до малейшей морщинки я наблюдал изменения в ее лице. Бледная тональность белого от ужаса лица постепенно сменилась на серый оттенок, по лицу пошли розовато-фиолетовые трупные пятна, кожа сморщилась, стала похожа на гусиную, глаза выкатились из орбит, стали зеленоватыми, с застывшим в них диким ужасом погибающей жизни... Я видел перед собой утопленницу, она медленно протягивала ко мне сморщенные ладони, кожа на которых распухла и была похожа на перчатки...

Каким-то чудом мне снова удалось вырваться из цепей этого ужаса, однако то, что я увидел, проснувшись, было не менее пугающим...

— Что вы делаете?! — вскрикнул я.

В комнате горело несколько свечей, тетя стояла у кровати и исступленно что-то бормотала себе под нос.

Дядя сидел на кровати, раскачиваясь вперед-назад, как маятник. Увидев меня, он еще больше оживился. Лихорадочно потер руки и произнес:

— А, проснулся. Наконец-то! Уже познакомились? Как тебе, нравится? Ха-ха-ха, она красавица, верно? Мы ей тебя, а Егорку она нам вернет! Она приходила, каждую ночь приходит! Ведь кровь-то одна в вас течет. Уж больно засиделся там с ней, домой пора!

Совершенно растерявшись, я переводил взгляд то на одного, то на другого, пытаясь уловить сдерживаемый смешок, они же шутят! Но с каждой секундой вера в неудачную и странную шутку все слабела. Никогда прежде не видел и не представлял, что люди могут быть такими, тем более те, кого ты, как казалось, знал. Чувства и ощущения мои были несколько странными, я не мог сфокусироваться на каком-либо осязаемом предмете, голова была полна абстрактными образами, все гудело. С каждым их словом я все более утрачивал связь с реальностью, комната закружилась, словно в калейдоскопе. Последнее, что я помню, это грубые незнакомые голоса, шум, возню. Дальше — полоса онемения и отсутствия внятного восприятия и себя, и всего, что есть вокруг.

* * *

Очнулся я на больничной койке в местном стационаре. Оказалось, что мне подсыпали некое вещество в чай, воздействующее на нервную систему, парализующее волю и одновременно усиливающее эмоциональную восприимчивость. Может быть, не совсем верно описал его действие, но врачи говорили что-то в этом духе. Скорее всего, мне рассказывали дядя с тетей что-то, пока я спал, что под действием вещества мой мозг превратил в мучивший меня кошмар.

Спасли меня по чистой случайности, увидел кто-то из местных, как те двое волокли меня, лишенного чувств, к озеру. Что касается того, что же произошло с Егором. Как мне рассказали, он был не совсем здоровым человеком, с детства любил над животными издеваться, вел себя странно, на человека ни с того ни с сего мог напасть, бормоча при этом какую-то чушь. Хоть и не всегда это было заметно, но периодами проявлялось. Последнее время особенно часто. А я в нем этого и не замечал даже. Но и видел-то я его несколько раз в жизни. Так вот, купались молодые девушки ночью в озере, забава у них, что ли, такая. Подруги уже на берегу сидели, а одна из них задержалась. Егор тоже по ночам бродить любил, подплыл к ней незаметно, черт его знает, может луна на него так подействовала или еще что. Подруги видели, как он топил ее, но помочь то ли не успели, то ли побоялись. А девушка эта сопротивлялась отчаянно, да с собой его на дно и утащила.

Жизнь с нездоровым, но столь любимым сыном явно не могла пойти на пользу психическому здоровью обоих родителей. А эта трагедия, гибель сына, гибель девушки по его вине — это стало последней каплей, после которой они лишились рассудка. И решили в своем безумии, что получится сына вернуть, меня на него обменяв. Жаль, конечно, их.

Вот только одного не могу понять, когда я впервые вошел в дом, потом когда просыпался, откуда появлялась эта мутная, перемешанная с тиной озерная вода?
♦ одобрила Инна
Многие жалуются, что сны либо не видят, либо видят их исключительно редко. Часто я хочу поменяться с ними местами, потому что моя жизнь превратилась в сплошной туман, который обволакивает меня раз за разом, словно липким сиропом, после утреннего пробуждения, когда я смотрю в свое до боли знакомое окно, за которым виднеется соседняя стройка и ограда сквера. Утро всегда начинается с ритуала: сначала я считаю столбики на ограде — от калитки до того места, где ограда сворачивает. Ровно двадцать три. Затем я закрываю глаза, несколько раз вдыхаю, начинаю пересчитывать снова. Двадцать три. Значит, сегодня все хорошо. Если меня опять не обманывают.

Дальше идет обыкновенный будничный день — я полтора часа трясусь в троллейбусе, прихожу в сонный офис, разбираюсь с документами, оформляю бумаги. Типичный офисный планктон. Моя должность — одна из тех должностей, типичных для государственных компаний, когда ты можешь уверенно сказать, что совершенно не нужен. И целый день проходит в полудреме, пока откуда-нибудь сверху не приходит очередной бессмысленный «запрос» — тогда у тебя, может быть, появится пара часов скучной и нудной работы. К сожалению, из таких мест обычно не уходят, однажды туда попав — стабильность затягивает, как болото. Раньше я мечтал о том, что брошу все, продам часть имущества и уеду куда-нибудь далеко-далеко. В сибирскую тайгу, например. Жить в избе посреди леса и охотиться на зайцев. А лучше — туда, где потеплее, к южным морям. Но эти мечты, разумеется, всегда оставались мечтами, пока и вовсе не исчезли.

Затем наступает вечер, на улице темнеет, и я добираюсь до дома.

Дома тоже ничего не меняется — все тот же старичок-кот, дремлющий на кресле, компьютер, на несколько вечерних часов затягивающий меня в свои сети Всемирной Паутины, легкий ужин под девизом «что нашел, то и мое» из остатков еды в холодильнике, и потом — сон.

Сон.

Треть жизни мы проводим в состоянии, подобном коматозному, периодически галлюцинируя, выпадая из реальности и погружаясь в небытие. Такая вот маленькая, симпатичная смерть, по задумке природы, необходимая нам для жизни.

Все началось примерно полгода назад, когда я по традиции выпил стакан вечернего чая, залез под одеяло и мгновенно уснул.

Утро встретило меня распахнутой настежь форточкой, приглашающей промозглый февральский ветер в мою квартиру. Чертыхаясь, я захлопнул окно и поежился. Сон как рукой сняло. Наскоро одевшись, я уселся в паровую повозку, в очередной раз ругнувшись на то, что контролер снял с меня лишние копейки (они всегда грешат этим спросонья). Приехав в офис, я поздоровался с охранником, и тот дружелюбно помахал мне щупальцем.

Стоп.

Щупальцем? Что-то тут не так. Впрочем, опять я загоняюсь, скоро совсем сойду с ума, похоже. Встряхнув головой, отгоняя ненужные мысли, я принялся за свою скучную работу. Сегодня я сортировал песок. Мне принесли восемнадцать контейнеров песка — из них три контейнера белого, пять красного, остальные — обычный зеленый песок, каким дорожки в парках посыпают. Нудный процесс сортировки и описи занял несколько часов — почему так долго? Считать количество чайных ложек песка в каждом контейнере — занятие не самое занимательное, поэтому я постоянно отвлекался от работы.

Расслабился я, только выйдя из офиса, и с наслаждением подставил лицо прохладным каплям дождя. Постепенно прохлада сменилась непривычным жаром, и я осознал, что моя кожа покрывается волдырями от ожогов — с неба лился кипяток.

В этот момент я проснулся.

Проснулся и подумал: «Приснится же такое!»

Вы подумали бы на моем месте то же самое.

Я встал, позавтракал, оделся, доехал до работы. Охранник выглядел совершенно по-человечески, что немного меня успокоило, и я зашел в свое подсобное помещение, где проводил свои восемь часов в день.

Сегодня младенцев было на редкость много. Зачем-то привезли партию дошколят — все прекрасно знают, что это не мой отдел и не моя забота, но, как обычно, пытаются скинуть на меня свои дела. Я со вздохом принялся за дело быстрыми, ловкими движениями: раз — и голова падает в ящик, два — в соседнем оказываются руки, три — и вот ножки тоже лежат на своем законном месте. Старшие ребятишки видят это и орут. Орут так, что я недовольно морщусь и иду за хлороформом — надо было начинать с них, а то до вечера будет голова болеть.

Снова просыпаюсь.

Черт, мне уже не нравится то, что со мной происходит.

Чувство, что реальность меня обманывает, не покидало до самого вечера. Но, кажется, на этот раз я проснулся нормально.

Еще где-то с неделю все было в порядке, а потом началось по новой.

И теперь еще хуже.

Каждую ночь я проживал несколько жизней. Где-то я был убийцей, где-то клерком, где-то проституткой. И каждый раз это был обычный день, самый обычный. Пока я не просыпался.

Постепенно я начал понимать законы сна — «свою» реальность всегда можно проверить, в ней найдется то, что будет гарантировать тебе, что ты в своем мире. Путем некоторых вычислений я понял, что в моей реальности это столбики на ограде. Если их двадцать три, то все в порядке. Если двадцать четыре, тридцать или пять — то живи, будь добр, свою «параллельную жизнь». Жить приходилось — просыпаться по заказу я так и не научился.

Сейчас я понимаю, что сошел с ума. Превратился в бледный скелет с синяками под глазами. В тень, оставшуюся от прежнего человека.

Двадцать три столбика.

Двадцать три чертовых столбика.

Я беру кухонный тесак для мяса, выхожу на улицу и вонзаю в голову старушке на лавочке.

Какая разница, если утром я все равно проснусь?
метки: сны
♦ одобрил friday13
25 ноября 2015 г.
Первоисточник: diary.ru

Автор: Зои Миллинер

Фотографировать я любила всегда. Получив на пятнадцатилетие от родителей «Полароид», помнится, прыгала до потолка, отщёлкивала кассету за кассетой — до сих пор в альбоме хранятся попытки запечатлеть соседскую кошку, гуляющих одноклассников и весьма компрометирующий снимок нашего физрука, целующего руку учительнице химии. Потом был одиннадцатый класс и «Кодак» (во всех окрестных фотосалонах меня уже хорошо знали), первый курс и цифровая «мыльница» — и вот к двадцати пяти годам я обзавелась неплохой зеркалкой, почитывала профессиональную литературу и искала видеокурс по фотографии и обработке снимков. Конечно, параллельно с этим приходилось работать по специальности — оператором в ближайшем банке. Несмотря на то, что на хобби оставалось не слишком много времени, хотя бы деньги на него — хобби, то есть — у меня были.

Это, собственно, необходимая прелюдия к моей истории. Случившееся настолько напоминает дешёвые фильмы ужасов, что я долго колебалась прежде, чем записать это.

Итак, началось всё со сна. Надо заметить, что я очень люблю бродить по родному городу и снимать всё, на что упадёт взгляд; за пару часов могу отщёлкать десятка три кадров, благо экономить плёнку теперь не нужно. Поэтому совсем не удивительно, что и приснилась мне точно такая же ситуация: я шла по набережной, изредка останавливаясь и делая пару-тройку кадров. Ничего из ряда вон выходящего.

Внезапно мне на глаза попалось удивительное строение, напоминающее раскрытую раковину-жемчужницу: откинутая «крышка» с закруглёнными краями и в самой «ракушке» — нечто, напоминающее сцену. В общем и целом сооружение походило на летнюю эстраду, какие устраивают в парках, и я решила забраться туда, чтобы рассмотреть всё поближе. Тем более, что людей вокруг не было, а любой из фотографов согласится со мной: нет ничего хуже, чем случайный «попаданец» в неплохой кадр.

Приблизившись к «раковине», я поняла, что немного ошиблась: всё-таки это скорее не эстрада, а каток. Нижняя часть сооружения с невысокими бортиками была полностью залита льдом необычного красного цвета, не равномерного, а словно с разводами под замёрзшей поверхностью. Ну, знаете, так бывает, когда неоднородно размешаешь в одном стакане две разноцветных краски.

Я поднялась по ступенькам сбоку и очутилась на «сцене», которая напоминала место для переодевания — несколько дощатых кабинок, как на пляжах, длинные скамьи (наверняка мои ровесники помнят такие по школьному спортзалу), железные вешалки на четыре рожка. Окошко в боковой стене было прикрыто решёткой, как в кассах, и на этой решётке висел увесистый замок. Странно — я не заметила сбоку никакой пристройки. Где же сидел продающий билеты человек?

Решив не ломать голову и не терять время, я подошла к краю катка и принялась фотографировать красный «лёд». Разводы мёрзлой воды были забавными, напоминая не то диковинные цветы, не то морозные узоры на окне, а кое-где складываясь в фигуры, и я отщёлкала не меньше пятидесяти кадров, прежде чем почувствовала ЭТО.

Взгляды. Пристальные, тяжёлые, явно недобрые взгляды заставляли мурашек скакать по моей спине стадами. Я огляделась — но вокруг по-прежнему было ни души. И при этом я ощущала, что за мной наблюдают отовсюду. С пустых скамеек, из кабинок (я была уверена, что, если наберусь смелости заглянуть в любую из них, там будет пусто), даже из-за запертой на замок решётки.

Во сне мы все храбрее, чем наяву. Поэтому, убедившись, что вокруг никого нет, я продолжала снимать и снимать до тех пор, пока не заметила ещё одну странность.

Когда я смотрела на лёд просто так, он был гладким и вполне мирным на вид. Но стоило взглянуть в объектив, и я видела вздувавшиеся то там, то здесь непонятные пузыри, будто… ну да, точно, будто вода начинала кипеть изнутри.

И даже это меня не насторожило. Я продолжала нажимать на кнопку, уже не считая, сколько кадров отсняла, словно зачарованная красным льдом. Наверное, это продолжалось бы ещё долго, не заметь я кое-что, заставившее попятиться и чуть не выронить камеру.

Женщина. Там, в толще льда, была вмурована молодая женщина, совершенно обнажённая, с очень умиротворённым лицом, раскинувшая руки и ноги — в такой позе обычно качаются на волнах. Но не сам факт её присутствия напугал меня больше всего.

Дело в том, что я чётко видела татуировку на её плече: затейливый индийский орнамент, спускающийся до самого локтя. Ровно два месяца назад я обзавелась именно таким, на том же самом месте.

В тот самый момент, когда я поняла, что женщина подо льдом — это я сама, она распахнула затянутые мутной плёнкой глаза, дёрнула рукой и слепо ударила в поверхность катка изнутри.

Не знаю, что заставило меня не возвращаться на относительно безопасную «сцену», где можно было легко спуститься по ступенькам, и бежать к краю прямо по льду. Может быть, я чувствовала каким-то шестым чувством, что бесплотные наблюдатели в этом случае не останутся в стороне? Как бы то ни было, я бежала, поскальзываясь и чуть не падая, лихорадочно прижимая фотокамеру к груди и с замиранием сердца слыша за спиной бессмысленные шлепки, точно снулая рыба бьётся об лёд…

Добравшись до края «катка», я оглянулась — как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как из тёмной полыньи в клубах пара поднимается белесая рука, слепо хватающая пальцами воздух.

Сон закончился только тогда, когда я уже добежала до людных мест и запрыгнула в автобус своего маршрута — и я очень благодарна за это своему подсознанию. Всё-таки спокойнее жить и знать, что нечто из кошмара не смогло до тебя добраться, верно?

Единственное, что меня смущает — фотографии. Их оказалось больше двухсот — тех, что я нащёлкала, стоя на самом краю помоста и глядя на красный лёд. Просматривая снимки, я заметила на некоторых, помимо замысловатых разводов, части человеческих тел подо льдом. Руки, ступни, очертания груди или лица...

Говорят, на набережной действительно открылся новый каток — пойду прогуляюсь туда, чтобы окончательно убедиться, что наяву никакая чертовщина мне не грозит.

------

Из новостей города Р***** за 5 ноября 2014 года:

«Трагедия унесла несколько десятков жизней на городской набережной. В день открытия нового катка, спонсированного мэром, неподалёку прорвалась труба подземных коммуникаций, окатив людей фонтаном кипятка. Более двадцати катавшихся буквально сварились заживо, трое госпитализированы в тяжёлом состоянии. Коммунальные службы делают всё возможное, но диаметр трубы не позволяет…»
♦ одобрил friday13