Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СНЫ»

22 сентября 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Ink Visitor

Они росли на окраине парка, сразу за липовой аллеей — четыре конских каштана, высоких, развесистых. Больше нигде в нашем районе таких не было.

В мае каштаны цвели по-праздничному ярко, к сентябрю — давали крепкие шипастые плоды. Созревали они вразнобой, потому, вскрывая зеленую корку, никогда нельзя было заранее сказать, какой каштан попадется: мягкий, молочно-белый — такой особенно сложно было освободить от кожуры, не повредив! — или блестящий и твердый. Круглый — или похожий на беретку. Все они со временем тускнели, съеживались, терялись в квартире, став никому не нужными; разве что, кот мог выкатить старый каштан из-под дивана и погонять его минуту-другую. Но до середины октября каштаны были сокровищем.

Малышня, гулявшая в парке с раннего утра, под бдительным присмотром бабушек и дедушек собирала все, что нападало за ночь. Нам, не доросшим еще до верхних полок буфетов, но уже обремененным портфелями и ранцами, приходилось проявлять изобретательность. Самые красивые гроздья раскачивались на высоте второго этажа, потому мы использовали орудия — палки, камни, все, что подворачивалось под руку; даже пытались бить с пыра футбольным мячом. Однажды Вовчик раскрутил за шнурок и метнул сумку со сменкой. Мою.

— У тебя своя есть! — возмутилась я.

— Ты девчонка: тебе, если чё, не влетит, — вступился за него Димка.

Если б мы были три мушкетера, то Вовчик сошел бы за Портоса, а мне пришлось бы примерить личину графа де Ла Фер, хотя я ничем ее не заслужила — но Димка, щуплый, низкий и вечно взъерошенный, на сурового графа совсем не походил; он, хулиган по призванию, вообще мало походил на мушкетера. Во всяком случае, тогда мне так казалось.

Упало два каштана и одна туфля, а вторая — вместе с сумкой — застряла между веток. Палкой ее сбить не удалось...

Вопреки Димкиному прогнозу, мне все-таки влетело.

Утром, до школы, мы с отцом пошли выручать сумку, но ее не оказалось ни на дереве, ни под ним. Я недоумевала: кому она нужна, с одной туфлей?

— Наверное, каштановый человек забрал, — серьезным тоном сказал папа.

Я засыпала его вопросами. Что еще за «каштановый человек»? Где он живет? Зачем ему понадобилась одна девчачья туфля?

— Обыкновенный человек. Только каштановый, — «объяснил» папа. — На каштанах живет. Ночью гуляет, а днем прячется. Вы дереву худо делаете: листья портите, ветки ломаете, — а он вам в ответ. Не случалось такого, чтоб каштан бах! — и прямо в лоб прилетал?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Он прислонился к теплому стволу березы и потянулся, разминая натруженные плечи. Вперед, куда ни кинь взор, уходило недвижимое от солнечного жара, подернутое дымкой полуденного зноя, золотисто-коричневое поле поспевающей ржи. Как часто бывает в подобные августовские дни, воздух стоял, застывший и прозрачный, как бутылочное стекло. Редко где-то высоко в небе мелькали черные силуэты птиц, да слышался резкий, немного инородный, но такой знакомый с самых детских пор стрекот насекомых.

Олег закурил, вспоминая те далекие времена его отрочества, когда они с друзьями приходили на это поле, где, от края до края видимые всем ветрам и солнцам, оставались незамеченными для большинства взрослых людей. Укрывшись тенью зеленого островка, как часто бывает росшего посреди огромного пространства, они пили пиво и разговаривали о том, что тогда казалось важным. Островок этот состоял из нескольких толстоствольных берез, окруженных пушистыми кустами и, казалось, был здесь всегда, еще до закладки первого деревенского дома, еще до того, как люди решили сеять здесь хлеб.

В Сосново, затерянную деревушку в средней полосе России, Олег приехал впервые за несколько лет. Ездить из Саратова, где он учился на врача, было несколько хлопотно. Постоянно находились какие-то неотложные дела, множество мелких неприятностей, да и вообще, вдали от деревни быстро привыкаешь к городской жизни и отвыкаешь от сельской. В Сосново у Олега остались сестра с маленьким ребенком, ее пьющий, как и большинство здешних жителей, муж и мать. Сегодня парень обнаружил, что говорить ему с родственниками особо не о чем, людьми они были простыми, недалекими, все разговоры начинались о том, кто кого родил и кто куда уехал, а заканчивались именами людей, так или иначе покинувших этот мир. Олег хотел побыть здесь еще несколько дней, а затем, прикрывшись сотнями тех самых неотложных дел, вернуться обратно в Саратов.

Он прищурился, рассматривая высокое чистое небо, и, удобно улегшись на поникшую от жара траву, прикрыл глаза. Просторная тишина, окутанная застывшим временем словно дымкой, успокаивала его, на душе становилось как-то спокойно и мирно. В городе такого не бывает. Хоть какой-то плюс от поездки в столь далекие глухие места. В конце концов, до обеда еще оставалась пара часов, можно и вздремнуть немного. Под тихое стрекотание насекомых, вдыхая приторные запахи трав и земли, Олег уснул, заложив руки за голову.

Он вынырнул из сновидения, когда почувствовал странное движение земли где-то в районе спины. Парень тут же вскочил на ноги и огляделся, однако вокруг царила вся та же знойная тишина. Ему снилось, что земля под ним стала внезапно рыхлой. Такой рыхлой, что, больше не в силах выдерживать вес человеческого тела, раскололась на части и, опускаясь вниз четким прямоугольным пластом, проглотила его вовнутрь. Он лежал там, внизу, а сверху падали мелкие камни, и чем глубже опускался пласт, тем меньше солнечных лучей проникало в глубину, пока, наконец, тепло солнца совсем не ушло. Изо рта пошел густой пар, жаркий, терпкий воздух стал влажным и мокрым. Олег дышал глубоко и часто, кислорода стало не хватать, он смотрел вверх, туда, где еще виднелся крошечный проем с голубым небом, и не мог пошевелиться. Это продолжалось какое-то время, пока свет совсем не пропал. Как только темнота полностью заволокла сознание, парень проснулся.

Он провел ладонью по влажному от пережитого кошмара лбу и выдохнул.

— Приснится же.

Безразличное жаркое солнце висело на том же месте. Наверное, не прошло и часа. Олег медленно побрел к дому, по пути закурив очередную сигарету. Внезапно, он остановился. Во все стороны, насколько хватало взора, уходило застывшее ржаное поле. Исчезла лесополоса где-то на горизонте, исчезла межа, которая раньше чернеющим росчерком обозначала границу. Впереди, не позволяя даже крохотного колыхания ярких зеленых листьев, рос тот же самый островок с несколькими березами.

Парень потер глаза. Возможно, из-за высокой температуры он получил солнечный удар и потерял ориентацию. Такое бывает, это не страшно. Достаточно лишь взять направление, обратное предыдущему, и обязательно выйдешь на проселочную дорогу, а там уж и до деревни недалеко. Он набрал полную грудь воздух и развернулся. Повсюду колыхалась рожь, прямо по центру высился островок с несколькими березами. Медленно и степенно в душе парня начала зарождаться паника.

Солнце палило нещадно, сочетаясь с угрожающей тишиной, его зной порождал неприятный звон в ушах. Или это было такое знакомое с детства стрекотание кузнечиков? Олег здраво рассудил, что решение лучше принимать в тени деревьев и, быстро добравшись до островка, уселся, прислонившись спиной к белоснежному и теплому стволу. Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор, и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он сидел. Раз за разом. Снова и снова. Одна и та же мозаика, один и тот же лабиринт знойного калейдоскопа. Поле. Островок с березами.

Парень какое-то время моргал, пытаясь сбросить странное наваждение, затем снова и снова потирал виски пальцами, но ничего не менялось. Он закричал, разбивая на части гнетущую тишину, но едва умолкал человеческий голос, воздух снова становился плотным и жарким. Олег вскочил на ноги и побежал. Он не разбирал дороги, а колоски ржи смыкались за его спиной, скрывая любые следы чужеродного присутствия. Зачем? Он не знал ответа, как не знал ничего другого, что можно было бы сделать в подобной ситуации. Вот уже снова зеленый остров. Снова он и спереди и сзади. Абсолютно идентичный тому, предыдущему, и такой же страшный своей неестественной копией.

Парень хотел посмотреть, как все происходящее обернется странным сном, и вскоре его разбудит прикосновение вечернего ветра, он пойдет назад, в небольшой двухэтажный домик, где его будут ждать слегка озадаченные долгим отсутствием родственники. Он хотел знать, что все будет хорошо, как хотел верить, что за следующим островком будет нечто иное, уже неважно что. Пусть это будут адские врата или крутой скалистый берег бурного океана, только не это поле, и не эти березы.

Олег не знал, сколько времени прошло. Ориентиры, созданные человеком для его счета, исчезли вместе со здравым смыслом. Губы потрескались от жары и начали кровоточить, грудь болела от жаркого и сухого, словно наждачная бумага, воздуха. Парень шел вперед, отсчитывая каждый остров, который проходит.

— Сто тридцать пять… — обессиленно прошептал он и свалился в пожухлую траву.

Сверху наплывало безразличное ко всему стеклянное небо, голова кружилась, все тело пронизывала жаркая усталость. Сил больше не было. Парень перевернулся на бок и прикрыл глаза. Ему чудились какие-то звуки из детства, лай собак и будто мать звала его по имени, но едва стоило приподнять голову, миражи проглатывало золотое поле. Каждая секунда, или каждый час — это уже не имело значения, отнимали и без того быстро иссякающие силы. Внезапно он осознал, что не может вдохнуть. Горло пересохло. Жажда стала почти невыносимой. В этот кристально чистый момент Олег понял, что попьет даже из грязной лужи и утрется ковриком из прихожей, а затем, буквально мгновением позже, он понял, что умирает.

Парень очнулся с громким вздохом. Он сидел, прислонившись спиной к березе, абсолютно здоровый и свежий. Повсюду стрекотали кузнечики, вокруг недвижимым ковром стояла рожь.

— Господи… — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Ну и сон.

Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он стоял. Какое-то время парень молчал, плечи его поникли, затем, сделав судорожный вздох, Олег пошел вперед, в тень ненавистного островка.

Иногда он находил в себе силы идти, но все чаще оставался на островке, где секунды сливались в часы, а те, в свою очередь, сливались в дни и месяцы. Да что вообще время значило здесь? Сначала парень отсчитывал островки.

— Семьсот восемьдесят один.

Затем, потеряв счет, ориентиром пришлось выбрать смерть. Всегда одинаковая, сравнимая по абсурду лишь с равным количеством сигарет в пачке, она всегда приходила после неуправляемой, невыносимой жажды.

— Девяносто три, — выдохнул он.

Сил больше не было. Олег наблюдал, как полуденное марево двигается по небу, как едва шевелятся налитые силой колосья, и ничего не хотел больше делать. Закрыть глаза. Остаться здесь. Зачем идти, если каждый раз конец путешествия виден и определен заранее? Здесь, в этом поле, жить страшнее, чем умирать.

Он вскинул голову, когда услышал чьи-то торопливые шаги. К островку подходила Таня. Сестра. Ее полная, по современным меркам некрасивая фигура резко выделялась на фоне безбрежного однообразия.

— Таня! Таня! Я здесь!

Парень замахал руками, но девушка не слышала его. Она широко раскрытыми глазами смотрела куда-то за спину. Он обернулся. На границе тени и света, сверкая белой сорочкой, стояла невысокая сгорбленная старуха. Ее лицо, обезображенное глубокими морщинами и длинным носом, было обрамлено седыми как снег, спутанными волосами.

— Что ищешь? — спросила старуха у Тани скрипучим голосом, похожим на стрекотание кузнечиков.

— Отдай брата, — испуганно сказала сестра и сделала шаг назад.

— Чевой-то? — ухмыльнулась та. — Нечего было в полдень в поле спать. Теперь вовек не проснется. А как помрет, вырастет тут еще одно деревце. Тополем станет красивым и стройным.

— Отдай брата. Хочешь, косу подарю?

Девушка всхлипнула, задышала часто от сильного испуга, но уходить не желала.

— На что мне коса твоя? — засмеялась старуха. — У меня и своя есть.

С этими словами она перекинула на плечо толстую, с кулак шириной, седую косу и развернулась. Рожь податливо расступалась перед ней, будто шла не сгорбленная женщина, а властная и красивая королева.

Какое-то время Таня стояла, наблюдая, как белый силуэт духа постепенно растворяется в полуденном мареве.

— А спорим, я тебя перетанцую?! — выкрикнула она и эти слова, будто острое лезвие, поддернули силуэт, сделав его четким и ярким.

Олег смотрел на сестру и улыбался как дурак. Какое-то смутное чувство благодарности наполнило его душу. Где-то на краю сознания он боялся, что пухлая розовощекая Таня не сдюжит с мерзкой старухой. Но велико ли дело — старуху перетанцевать.

— Перетанцуешь? — внезапно Полудница оказалась совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. — Перетанцуешь, так и быть, отпущу братца твоего. А коли нет, то и сама останешься, березкой стройной?

— И сама останусь.

Старуха улыбнулась, показывая ровные ряды зубов, и взмахнула тощей рукой. Где коснулись длинные пальцы дряблого тела, там проступала, пока не обрела целостность и видимость, чудная женская красота. Уже через секунду, высокая и стройная, с копной золотых волос, белокожая дева улыбалась смертным, едва касаясь босыми ногами иссушенной земли.

— Снимай обувку! — весело произнесла дева певучим голосом. — Коли я босая, то и ты без обувки будешь!

Таня вздрогнула. Посмотрев себе под ноги, она, не колеблясь, сняла кроссовки и отбросила их в сторону. Острые, жесткие стебли обломанной соломы впились в каждую клеточку стопы, причиняя колющую боль.

— До заката! — вскрикнула Полудница.

— До заката, — кивнула девушка.

Тут же рожь пришла в движение. Зашевелилась, будто живой ковер, будто море вспенилась, ощетинилась налитыми колосьями, пропуская духов, что пришли смотреть, как смертный Полудницу будет перетанцовывать. Олег опешил, когда сотни лиц и глаз появились, будто из воздуха, выступили из земли, словно ростки весенних трав. И хотя было их видимо не видимо, никто не посмел нарушить знойную тишину, что служила музыкой для невероятного танца человека и духа.

Таня морщилась, на лбу ее выступили крупные капли пота. Солнце, одуревшее от величественного безразличия, палило нещадно, жгло спину и плечи. Уже и кожа покраснела, надулась мелкими пузырями, а Полуднице все нипочем. Пляшет, хохочет, косой золотистой вертит и как встретится взглядом с Олегом, так подмигнет или улыбнется.

Острые стебли кололи ноги, стирали кожу до крови, уже и час прошел, и два, а танец все продолжался. Таня сама не заметила, как по пухлым щекам потекли слезы. Горячие от боли, они казались прохладными и свежими, когда застывший воздух едва касался их кончиками пальцев. Голова шла кругом и в какой-то момент смертная завыла громко, словно раненный зверь, от отчаяния и усталости. Ей казалось, что никогда солнце не скатится за горизонт. И брат умрет, и она сгинет.

Олег ничем не мог помочь, он метался по полю, желая хоть что-то сделать и, хотя сам пережил сотни смертей лишь недавно, сестре подобного не желал.

— Лучше бы ты не искала меня, Таня! — вскрикнул он и зажал уши руками.

С одной стороны хохотала и улюлюкала белокожая дева, а с другой, с трудом двигая израненными ногами, выла его сестра. И теперь не тугая тишина, а дикий вой и дьявольский хохот служил им музыкой для танца. Вот они, две девы, одна от ужасного горя, другая от веселой радости, танцуют, а на деле не танцем заняты, а за жизнь говорят. За его, Олега, жизнь.

Обезумев от яркого солнца, он смотрел прямиком на него и ждал, когда обагрится небо, зальется красным маревом и отпустит смертных домой. Вот уже появились розовые всполохи, вот уже воздух потерял накал и время хоть и медленно, а закапало. Олег посмотрел на свою сестру и вздрогнул. От здоровой, розовощекой женщины остались кожа да кости. Лицо осунулось, мокрое от слез и серое от усталости, оно походило на лицо старухи.

— Ой, остановись! — кричала Полудница. — Ой, помрешь ведь! — смеялась она, едва касаясь пальчиками ног острой соломы.

Но вот солнце стало оранжевым, воздух напитался вечерними ароматами мокрой травы и потемнел, как темнеет вода на глубине озера. Полудница взглянула на небо и остановилась.

— Ох. Уморилась я, — улыбаясь, проговорила она. — Твоя взяла.

Таня опустила плечи и что-то прошептала одними губами. Ноги больше не держали ее, она покачнулась, заваливаясь на бок и та самая рожь, что колола и мучила ее секунду назад, приняла исхудавшее тело, медленно, нежно, словно мать родное дитя, опуская его на землю.

— Не серчай на меня, Олежка, — ухмыльнулась белокожая дева. — Ноги заживут, как проходит все плохое. Завтра в полдень мужика ее приводи. Так научу, что вовек бутылку не тронет! А ты впредь осторожнее будь. Выучишься на своего доктора, и сам за жизнь поговоришь.

Едва последние слова ее потонули во всполохах оранжевого света, на землю ухнула темная августовская ночь. Последний жаркий выдох Олега на глазах превратился в облачко зыбкого пара и растаял. На небе висела полная луна. Парень обнаружил себя в той позе, в которой заснул. Он быстро размял затекшие от холода мышцы, облизнул губы и, подняв сестру на руки, заковылял в сторону деревни на негнущихся ногах. Впереди виднелась черная полоса межи.
♦ одобрил friday13
Автор: kangrysmen

Представляю вниманию читателей следующий случай из жизни моего дедушки, записанный под номером 2 в толстой и несколько потрепанной тетради. Записаны они в хаотичном порядке. Выстраивать по хронологии или систематизировать по другим критериям не хочется: за несколько лет их существования в виде рукописных текстов последовательность расположения прочно устоялась, и приводить истории здесь в ином порядке — это как... Затрудняюсь объяснить, — привычка, с позволения сказать. Итак, перехожу к повествованию.

* * *

Родни у нас было много, отец с матерью всегда всех радушно принимали, пусть даже иные и были, что называется, «седьмая вода на киселе». Потому на праздники и разные торжества собиралась в доме целая ватага из малознакомых мне людей, которые пили и ели во славу добрых хозяев. В подпитии они были не прочь излить чувства, поговорить по душам, дать мудрый совет или наставление. И уж очень обижались, когда ты не проявлял к ним должных родственных чувств... По-настоящему, до определенного момента, я был привязан лишь к самым близким, среди которых были мои дядя и тетя по отцовской линии. Жили они не близко, приезжали редко, мы к ним не ездили, потому что хозяйство оставить не на кого. Люди они были тихие и спокойные, вежливые. Сын их старше меня лет на пять, Егор, тоже мне нравился: спокойный, даже тихий, больше любил один посидеть, книгу почитать, чем со всеми.

Не знаю, почему так происходит, но именно с хорошими людьми чаще и случаются беды. Отец с матерью подумали, поговорили между собой, и решили меня отправить в гости к ним, чуть ли не на все каникулы. Меня спросить не посчитали нужным, ну да что уж тут, как можно было обижаться на родителей, тем более, что я и сам не был против. Сделали все быстро, на следующий день родители провожали меня на поезд. От отца — строгие инструкции, как вести себя в поезде и в чужом доме, от матери — обстоятельные указания, что и в какой очередности мне стоит из продуктов съесть, чтобы не испортилось в дороге. И еще:

— Смотри, дядю с тетей не утомляй, не балуйся. Чтобы не краснела за тебя, понял? Им и так сейчас тяжело, Егорки же не стало... Подумали с отцом, что с тобой веселее будет, отвлечься им нужно. И про то, как умер сын, не спрашивай ничего, если сами рассказать не захотят.

Новость эта, конечно, меня потрясла. Я хоть и знал уже в общих чертах, что есть смерть, но так близко с ней еще не сталкивался. Одно дело, когда в пасмурный день ты замечаешь траурную процессию и катафалк, понимая, что хоронят человека (два слова эти образуют страшное словосочетание, если вдуматься); другое, когда приходит осознание того, что хоронят человека, которого знал ты, говорил с ним, смеялся вместе с ним, прикасался к нему. И теперь его нет, в один момент просто не стало, будто никогда и не было вовсе. Ну да теперь не об этом.

На рассвете я сошел на небольшом сельском полустанке, где меня встретил дядя. Поздоровавшись по-мужски, без лишних сантиментов, мы сели в его грузовик и поехали по проселочной дороге. Дядя Вова, его так звали, внешне никак не показывал, что у них траур. На вид он был в обычном расположении духа; таким, каким я привык его видеть. Под тарахтение мотора он задавал вопросы, все больше о том, что нового в семье, в деревне, и прочее в таком духе. Причину моего приезда мы не затрагивали, делая вид, что ничего и не случилось вовсе. Оставшийся отрезок пути проехали молча, каждый в своих мыслях. Думаю, нужно было занять его разговором, отвлечь, но мне это не удалось, — даже на встречные вопросы дядя Вова отвечал неохотно.

Устроившись на сидении поудобнее, я через мутное стекло грузовика разглядывал местные пейзажи. Ничего интересного и необычного мне увидеть не удавалось, и скоро я задремал. Когда же проснулся, мы стояли посреди дороги. Дядя сидел за рулем и смотрел через открытое окно куда-то вдаль. В направлении его взгляда мне удалось увидеть только небольшое озеро, островками заросшее камышом и высокими тростниками; над водой еще клубился утренний туман, а роса на траве серебрилась в лучах восходящего солнца.

— Что там? — поинтересовался я.

Дядя вздрогнул от неожиданности, завел машину и ответил:

— Да показалось, что косулю увидел. Не бывает их тут, вот и остановился проверить.

Звук работы двигателя грузовой машины невозможно не услышать, и тетя уже стояла у калитки, едва мотор был заглушен. Она была одета в простое деревенское платье летних цветов и белую косынку. Конечно, я сразу очутился в ее объятиях. Прошлый раз они приезжали к нам около года назад, вместе с Егором. Не обошлось без восклицаний и удивлений, как же я вырос и возмужал. Может быть, так и было.

Когда вошли в дом, тетя Надя сразу засуетилась, сказала, что ей нужно закончить мытье полов. Действительно, по полу, то тут, то там, была разлита вода, только мутно-зеленоватая какая-то, грязная, где-то целыми лужами. Также внимание привлекли занавешенные простынями зеркала. Что это означает, я узнал позже. Чтобы не мешать мыть полы, мы с дядей вышли во двор.

Солнце поднималось выше и приятно грело лицо; поднялся легкий ветерок. Дядя Вова устроил мне целую экскурсию по огороду, роль музейных экспонатов выполняли грядки с растениями и овощами, он, с видом бывалого экскурсовода-агронома, рассказывал мне о полезных свойствах того или иного «экспоната», о культуре его выращивания, о том, что у каждого из них свой характер. Я, в свою очередь, внимал его рассказам с видом рвущегося к знаниям студента-ботаника. Но было действительно интересно, в какой-то степени.

Двое суток в пути не прошли даром, для восстановления сил требовалось хорошенько отдохнуть. Первым, что я увидел, проснувшись около двенадцати часов дня, стала фотография Егора на тумбе, заключенная в рамку. От беззаботного выражения ясных голубых глаз стало не по себе. Резким движением я поднялся с кровати и покинул комнату. Оказалось, я остался один. Когда осматривал дом на предмет интересных вещей или чего-то, способного помочь скоротать время одиночества, то и дело натыкался на фотографии Егора.

Дядя с тетей пришли под вечер, точнее, приехали, об их появлении возвестил шум грузовика. Они ездили по делам в районный центр, привезли продукты, какие-то таблетки. Похлопотав на кухне, тетя Надя накрыла на стол. Сели мы на летней кухне, когда солнце начало медленно опускаться за горизонт. Комары целыми полчищами пищали над нами, предпочитая лакомиться исключительно моей кровью, абсолютно игнорируя хозяев дома. Данный факт заставлял меня по-детски возмущаться такой несправедливой избирательности, что, кажется, веселило и дядю, и тетю. Скоро управившись с легким ужином, мы молча сидели и наблюдали, как остатки солнечного света растекаются по темнеющему небу, приобретая кроваво-красные оттенки. Или только я был увлечен этим процессом, а они думали о своих, далеких от меланхоличного созерцания, материях. Пожалуй, так и было. Внезапно тетя заговорила, не меняя направление взгляда, сухо и монотонно:

— Ты чай-то допей, из-за стола не вставай, пока чашка пустой не будет...

Сидели мы к близко к забору, где тропинка была уличная. Послышался близкий звук шагов, несколько человек шли. Неожиданно для меня тетя заверещала:

— Егорки-то нет нашего больше... Вот так вот раз, и нету... Как жить дальше, не знаю. Береги родителей, не огорчай, в...

Договорить она не успела, ком мгновенно подступил к горлу, из глаз брызнули слезы. Рыдание, больше похожее на вой, прекратил дядя Вова, — он быстро увел содрогающуюся супругу, попутно попросив прощения и пожелав мне спокойной ночи.

Мне и самому хотелось плакать, от увиденной истерики меня буквально трясло. Неудивительно, с детства был впечатлителен. Побродив по двору, я сумел успокоиться. И все же волновала мысль о том, что произошло, по какой причине погиб Егор. От внезапной болезни, либо же несчастный случай? Странно как-то это все, думал я. Скоро на улице похолодало, да и спать пора было, пошел в дом. Постелил себе постель, выключил свет. Довольно скоро я заснул, удобно устроившись в мягкой и прохладной постели.

Мне снилась вода, темная, даже черная, много воды. Она была абсолютно неподвижна, спокойна. Ни малейшей ряби не было на ее поверхности, ветер будто бы обходил воду стороной. Изредка гигантские облака, напоминавшие формой уродливых великанов, освобождали ночное небо, и на какое-то время на озеро сходил лунный свет, еще более усиливая страшную красоту этого места. Я находился здесь как невольный наблюдатель, откуда-то сверху, со стороны. Вдруг мне удалось различить два силуэта на воде, это люди, они плавали вдвоем. Кажется, это были молодые парень и девушка. Им явно было весело, они барахтались, дурачились. Парень обнимал девушку, она в шутку пыталась вырваться. Брызги разлетались на несколько метров от них, холодные капли касались моего лица. Все сильнее и сильнее, мое лицо стало полностью мокрым, вода стекала вниз по телу, ледяная вода обжигала холодом теплую кожу. Чувство тревоги нарастало, надо было проснуться, — тщетно. Затем я почувствовал прикосновение ледяных рук в перчатках, они будто обвили мою шею, все крепче сжимаясь кольцом. Усилием воли мне удалось вырваться из этого дурного сна, на выдохе я подскочил на кровати. Жадно глотал воздух, сердце бешено билось, отдавая пульсацией в висках. Ужасный сон.

Волосы были мокрыми насквозь, постель тоже. Едва я коснулся босой ногой пола, как почувствовал, что наступил в лужу из воды. Почему тут столько воды? Включив комнатную лампу, я отправился на поиски половой тряпки. Быстро собрав воду с полов, я поменял постель, вытерся полотенцем. Пытаясь найти рациональное объяснение феномену, исследовал каждую щель на потолке, каждое отверстие, — откуда-то эта вода натекла! Очевидно, прорвало трубу или что-то еще. На улице и намека на дождь не было. И вода сама была смешана с какой-то грязью, напоминающей то ли тину, то ли содержимое забившейся водопроводной трубы. Странно, нужно рассказать дяде, если он не спит. Как вовремя послышались чьи-то шаркающие шаги! Я вышел из своей комнаты, пошел навстречу шуму и действительно, это оказался дядя Вова. Он стоял у открытого кухонного шкафчика и что-то жадно пил из граненого стакана.

— Чего не спишь? И почему такой мокрый? — опередил меня дядя, застыв со стаканом в руке.

— Да сон приснился дурной. И, кажется, где-то трубу прорвало, у меня в комнате почти потоп был, сейчас вроде вытер, больше не течет, — отвечаю.

— Ну, может быть, кто его знает. Воду перекрою, а утром разберемся. Ложись спать, — скомандовал он, остервенело выплеснув в себя оставшееся содержимое стакана и зашагав прочь.

Нечасто мне приходилось видеть дядю в таком состоянии: всегда крайне вежливый и обходительный, сейчас он произвел эффект прямо противоположный. Следуя его примеру, я вернулся в постель.

Едва голова моя коснулась подушки, я заснул. С первых мгновений осознал, что вернулся на то же место, откуда удалось вырваться. Все та же ночь на озере, движущиеся по небу облака с необычайной скоростью, время от времени доносящийся до воды лунный свет, тишина, нарушаемая шумом с озера, в котором по-прежнему находятся те двое. Постепенно остальные декорации отошли на задний план, я мог все отчетливее рассмотреть молодую пару. Внезапно ощутил холод во всем теле, будто бы и я вошел в воду. Визги девушки, шум от их возни становились все объемней, я снова ощущал капли озерной воды на коже. Уже мог разглядеть лица. Меня начало трясти от холода и испуга, ведь парень — это не кто иной, как Егор. Здесь он улыбается, видны ряды белых ровных зубов. Но что они делали, нет, это была не игра! Егор топил девушку, оскалившись как помешанный, хватал ее голову, окунал в воду, держал все дольше и дольше. Все это под истерическое гоготанье Егора. Бедняжка пыталась вырваться, но он явно был сильнее. В один миг я оказался между ними, лицом к лицу с этой девушкой. Бледные черты красивого, утонченного лица изуродовал ужас, она жадно ловила воздух маленьким округлым ртом. Как ни старался я усилием воли покинуть этот сон, ничего не получалось. Тут исчез Егор, исчезло все, затихли звуки, сменившись нарастающим гудением, от которого закладывало уши. Такое слышится, когда окунаешься в воду с головой, задерживая дыхание. Время будто замедлило свой темп, каждое движение казалось растянутым на минуты. Видел я только ту девушку, ничего более, она стояла напротив меня в воде. С точностью до малейшей морщинки я наблюдал изменения в ее лице. Бледная тональность белого от ужаса лица постепенно сменилась на серый оттенок, по лицу пошли розовато-фиолетовые трупные пятна, кожа сморщилась, стала похожа на гусиную, глаза выкатились из орбит, стали зеленоватыми, с застывшим в них диким ужасом погибающей жизни... Я видел перед собой утопленницу, она медленно протягивала ко мне сморщенные ладони, кожа на которых распухла и была похожа на перчатки...

Каким-то чудом мне снова удалось вырваться из цепей этого ужаса, однако то, что я увидел, проснувшись, было не менее пугающим...

— Что вы делаете?! — вскрикнул я.

В комнате горело несколько свечей, тетя стояла у кровати и исступленно что-то бормотала себе под нос.

Дядя сидел на кровати, раскачиваясь вперед-назад, как маятник. Увидев меня, он еще больше оживился. Лихорадочно потер руки и произнес:

— А, проснулся. Наконец-то! Уже познакомились? Как тебе, нравится? Ха-ха-ха, она красавица, верно? Мы ей тебя, а Егорку она нам вернет! Она приходила, каждую ночь приходит! Ведь кровь-то одна в вас течет. Уж больно засиделся там с ней, домой пора!

Совершенно растерявшись, я переводил взгляд то на одного, то на другого, пытаясь уловить сдерживаемый смешок, они же шутят! Но с каждой секундой вера в неудачную и странную шутку все слабела. Никогда прежде не видел и не представлял, что люди могут быть такими, тем более те, кого ты, как казалось, знал. Чувства и ощущения мои были несколько странными, я не мог сфокусироваться на каком-либо осязаемом предмете, голова была полна абстрактными образами, все гудело. С каждым их словом я все более утрачивал связь с реальностью, комната закружилась, словно в калейдоскопе. Последнее, что я помню, это грубые незнакомые голоса, шум, возню. Дальше — полоса онемения и отсутствия внятного восприятия и себя, и всего, что есть вокруг.

* * *

Очнулся я на больничной койке в местном стационаре. Оказалось, что мне подсыпали некое вещество в чай, воздействующее на нервную систему, парализующее волю и одновременно усиливающее эмоциональную восприимчивость. Может быть, не совсем верно описал его действие, но врачи говорили что-то в этом духе. Скорее всего, мне рассказывали дядя с тетей что-то, пока я спал, что под действием вещества мой мозг превратил в мучивший меня кошмар.

Спасли меня по чистой случайности, увидел кто-то из местных, как те двое волокли меня, лишенного чувств, к озеру. Что касается того, что же произошло с Егором. Как мне рассказали, он был не совсем здоровым человеком, с детства любил над животными издеваться, вел себя странно, на человека ни с того ни с сего мог напасть, бормоча при этом какую-то чушь. Хоть и не всегда это было заметно, но периодами проявлялось. Последнее время особенно часто. А я в нем этого и не замечал даже. Но и видел-то я его несколько раз в жизни. Так вот, купались молодые девушки ночью в озере, забава у них, что ли, такая. Подруги уже на берегу сидели, а одна из них задержалась. Егор тоже по ночам бродить любил, подплыл к ней незаметно, черт его знает, может луна на него так подействовала или еще что. Подруги видели, как он топил ее, но помочь то ли не успели, то ли побоялись. А девушка эта сопротивлялась отчаянно, да с собой его на дно и утащила.

Жизнь с нездоровым, но столь любимым сыном явно не могла пойти на пользу психическому здоровью обоих родителей. А эта трагедия, гибель сына, гибель девушки по его вине — это стало последней каплей, после которой они лишились рассудка. И решили в своем безумии, что получится сына вернуть, меня на него обменяв. Жаль, конечно, их.

Вот только одного не могу понять, когда я впервые вошел в дом, потом когда просыпался, откуда появлялась эта мутная, перемешанная с тиной озерная вода?
♦ одобрила Инна
Многие жалуются, что сны либо не видят, либо видят их исключительно редко. Часто я хочу поменяться с ними местами, потому что моя жизнь превратилась в сплошной туман, который обволакивает меня раз за разом, словно липким сиропом, после утреннего пробуждения, когда я смотрю в свое до боли знакомое окно, за которым виднеется соседняя стройка и ограда сквера. Утро всегда начинается с ритуала: сначала я считаю столбики на ограде — от калитки до того места, где ограда сворачивает. Ровно двадцать три. Затем я закрываю глаза, несколько раз вдыхаю, начинаю пересчитывать снова. Двадцать три. Значит, сегодня все хорошо. Если меня опять не обманывают.

Дальше идет обыкновенный будничный день — я полтора часа трясусь в троллейбусе, прихожу в сонный офис, разбираюсь с документами, оформляю бумаги. Типичный офисный планктон. Моя должность — одна из тех должностей, типичных для государственных компаний, когда ты можешь уверенно сказать, что совершенно не нужен. И целый день проходит в полудреме, пока откуда-нибудь сверху не приходит очередной бессмысленный «запрос» — тогда у тебя, может быть, появится пара часов скучной и нудной работы. К сожалению, из таких мест обычно не уходят, однажды туда попав — стабильность затягивает, как болото. Раньше я мечтал о том, что брошу все, продам часть имущества и уеду куда-нибудь далеко-далеко. В сибирскую тайгу, например. Жить в избе посреди леса и охотиться на зайцев. А лучше — туда, где потеплее, к южным морям. Но эти мечты, разумеется, всегда оставались мечтами, пока и вовсе не исчезли.

Затем наступает вечер, на улице темнеет, и я добираюсь до дома.

Дома тоже ничего не меняется — все тот же старичок-кот, дремлющий на кресле, компьютер, на несколько вечерних часов затягивающий меня в свои сети Всемирной Паутины, легкий ужин под девизом «что нашел, то и мое» из остатков еды в холодильнике, и потом — сон.

Сон.

Треть жизни мы проводим в состоянии, подобном коматозному, периодически галлюцинируя, выпадая из реальности и погружаясь в небытие. Такая вот маленькая, симпатичная смерть, по задумке природы, необходимая нам для жизни.

Все началось примерно полгода назад, когда я по традиции выпил стакан вечернего чая, залез под одеяло и мгновенно уснул.

Утро встретило меня распахнутой настежь форточкой, приглашающей промозглый февральский ветер в мою квартиру. Чертыхаясь, я захлопнул окно и поежился. Сон как рукой сняло. Наскоро одевшись, я уселся в паровую повозку, в очередной раз ругнувшись на то, что контролер снял с меня лишние копейки (они всегда грешат этим спросонья). Приехав в офис, я поздоровался с охранником, и тот дружелюбно помахал мне щупальцем.

Стоп.

Щупальцем? Что-то тут не так. Впрочем, опять я загоняюсь, скоро совсем сойду с ума, похоже. Встряхнув головой, отгоняя ненужные мысли, я принялся за свою скучную работу. Сегодня я сортировал песок. Мне принесли восемнадцать контейнеров песка — из них три контейнера белого, пять красного, остальные — обычный зеленый песок, каким дорожки в парках посыпают. Нудный процесс сортировки и описи занял несколько часов — почему так долго? Считать количество чайных ложек песка в каждом контейнере — занятие не самое занимательное, поэтому я постоянно отвлекался от работы.

Расслабился я, только выйдя из офиса, и с наслаждением подставил лицо прохладным каплям дождя. Постепенно прохлада сменилась непривычным жаром, и я осознал, что моя кожа покрывается волдырями от ожогов — с неба лился кипяток.

В этот момент я проснулся.

Проснулся и подумал: «Приснится же такое!»

Вы подумали бы на моем месте то же самое.

Я встал, позавтракал, оделся, доехал до работы. Охранник выглядел совершенно по-человечески, что немного меня успокоило, и я зашел в свое подсобное помещение, где проводил свои восемь часов в день.

Сегодня младенцев было на редкость много. Зачем-то привезли партию дошколят — все прекрасно знают, что это не мой отдел и не моя забота, но, как обычно, пытаются скинуть на меня свои дела. Я со вздохом принялся за дело быстрыми, ловкими движениями: раз — и голова падает в ящик, два — в соседнем оказываются руки, три — и вот ножки тоже лежат на своем законном месте. Старшие ребятишки видят это и орут. Орут так, что я недовольно морщусь и иду за хлороформом — надо было начинать с них, а то до вечера будет голова болеть.

Снова просыпаюсь.

Черт, мне уже не нравится то, что со мной происходит.

Чувство, что реальность меня обманывает, не покидало до самого вечера. Но, кажется, на этот раз я проснулся нормально.

Еще где-то с неделю все было в порядке, а потом началось по новой.

И теперь еще хуже.

Каждую ночь я проживал несколько жизней. Где-то я был убийцей, где-то клерком, где-то проституткой. И каждый раз это был обычный день, самый обычный. Пока я не просыпался.

Постепенно я начал понимать законы сна — «свою» реальность всегда можно проверить, в ней найдется то, что будет гарантировать тебе, что ты в своем мире. Путем некоторых вычислений я понял, что в моей реальности это столбики на ограде. Если их двадцать три, то все в порядке. Если двадцать четыре, тридцать или пять — то живи, будь добр, свою «параллельную жизнь». Жить приходилось — просыпаться по заказу я так и не научился.

Сейчас я понимаю, что сошел с ума. Превратился в бледный скелет с синяками под глазами. В тень, оставшуюся от прежнего человека.

Двадцать три столбика.

Двадцать три чертовых столбика.

Я беру кухонный тесак для мяса, выхожу на улицу и вонзаю в голову старушке на лавочке.

Какая разница, если утром я все равно проснусь?
метки: сны
♦ одобрил friday13
25 ноября 2015 г.
Первоисточник: diary.ru

Автор: Зои Миллинер

Фотографировать я любила всегда. Получив на пятнадцатилетие от родителей «Полароид», помнится, прыгала до потолка, отщёлкивала кассету за кассетой — до сих пор в альбоме хранятся попытки запечатлеть соседскую кошку, гуляющих одноклассников и весьма компрометирующий снимок нашего физрука, целующего руку учительнице химии. Потом был одиннадцатый класс и «Кодак» (во всех окрестных фотосалонах меня уже хорошо знали), первый курс и цифровая «мыльница» — и вот к двадцати пяти годам я обзавелась неплохой зеркалкой, почитывала профессиональную литературу и искала видеокурс по фотографии и обработке снимков. Конечно, параллельно с этим приходилось работать по специальности — оператором в ближайшем банке. Несмотря на то, что на хобби оставалось не слишком много времени, хотя бы деньги на него — хобби, то есть — у меня были.

Это, собственно, необходимая прелюдия к моей истории. Случившееся настолько напоминает дешёвые фильмы ужасов, что я долго колебалась прежде, чем записать это.

Итак, началось всё со сна. Надо заметить, что я очень люблю бродить по родному городу и снимать всё, на что упадёт взгляд; за пару часов могу отщёлкать десятка три кадров, благо экономить плёнку теперь не нужно. Поэтому совсем не удивительно, что и приснилась мне точно такая же ситуация: я шла по набережной, изредка останавливаясь и делая пару-тройку кадров. Ничего из ряда вон выходящего.

Внезапно мне на глаза попалось удивительное строение, напоминающее раскрытую раковину-жемчужницу: откинутая «крышка» с закруглёнными краями и в самой «ракушке» — нечто, напоминающее сцену. В общем и целом сооружение походило на летнюю эстраду, какие устраивают в парках, и я решила забраться туда, чтобы рассмотреть всё поближе. Тем более, что людей вокруг не было, а любой из фотографов согласится со мной: нет ничего хуже, чем случайный «попаданец» в неплохой кадр.

Приблизившись к «раковине», я поняла, что немного ошиблась: всё-таки это скорее не эстрада, а каток. Нижняя часть сооружения с невысокими бортиками была полностью залита льдом необычного красного цвета, не равномерного, а словно с разводами под замёрзшей поверхностью. Ну, знаете, так бывает, когда неоднородно размешаешь в одном стакане две разноцветных краски.

Я поднялась по ступенькам сбоку и очутилась на «сцене», которая напоминала место для переодевания — несколько дощатых кабинок, как на пляжах, длинные скамьи (наверняка мои ровесники помнят такие по школьному спортзалу), железные вешалки на четыре рожка. Окошко в боковой стене было прикрыто решёткой, как в кассах, и на этой решётке висел увесистый замок. Странно — я не заметила сбоку никакой пристройки. Где же сидел продающий билеты человек?

Решив не ломать голову и не терять время, я подошла к краю катка и принялась фотографировать красный «лёд». Разводы мёрзлой воды были забавными, напоминая не то диковинные цветы, не то морозные узоры на окне, а кое-где складываясь в фигуры, и я отщёлкала не меньше пятидесяти кадров, прежде чем почувствовала ЭТО.

Взгляды. Пристальные, тяжёлые, явно недобрые взгляды заставляли мурашек скакать по моей спине стадами. Я огляделась — но вокруг по-прежнему было ни души. И при этом я ощущала, что за мной наблюдают отовсюду. С пустых скамеек, из кабинок (я была уверена, что, если наберусь смелости заглянуть в любую из них, там будет пусто), даже из-за запертой на замок решётки.

Во сне мы все храбрее, чем наяву. Поэтому, убедившись, что вокруг никого нет, я продолжала снимать и снимать до тех пор, пока не заметила ещё одну странность.

Когда я смотрела на лёд просто так, он был гладким и вполне мирным на вид. Но стоило взглянуть в объектив, и я видела вздувавшиеся то там, то здесь непонятные пузыри, будто… ну да, точно, будто вода начинала кипеть изнутри.

И даже это меня не насторожило. Я продолжала нажимать на кнопку, уже не считая, сколько кадров отсняла, словно зачарованная красным льдом. Наверное, это продолжалось бы ещё долго, не заметь я кое-что, заставившее попятиться и чуть не выронить камеру.

Женщина. Там, в толще льда, была вмурована молодая женщина, совершенно обнажённая, с очень умиротворённым лицом, раскинувшая руки и ноги — в такой позе обычно качаются на волнах. Но не сам факт её присутствия напугал меня больше всего.

Дело в том, что я чётко видела татуировку на её плече: затейливый индийский орнамент, спускающийся до самого локтя. Ровно два месяца назад я обзавелась именно таким, на том же самом месте.

В тот самый момент, когда я поняла, что женщина подо льдом — это я сама, она распахнула затянутые мутной плёнкой глаза, дёрнула рукой и слепо ударила в поверхность катка изнутри.

Не знаю, что заставило меня не возвращаться на относительно безопасную «сцену», где можно было легко спуститься по ступенькам, и бежать к краю прямо по льду. Может быть, я чувствовала каким-то шестым чувством, что бесплотные наблюдатели в этом случае не останутся в стороне? Как бы то ни было, я бежала, поскальзываясь и чуть не падая, лихорадочно прижимая фотокамеру к груди и с замиранием сердца слыша за спиной бессмысленные шлепки, точно снулая рыба бьётся об лёд…

Добравшись до края «катка», я оглянулась — как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как из тёмной полыньи в клубах пара поднимается белесая рука, слепо хватающая пальцами воздух.

Сон закончился только тогда, когда я уже добежала до людных мест и запрыгнула в автобус своего маршрута — и я очень благодарна за это своему подсознанию. Всё-таки спокойнее жить и знать, что нечто из кошмара не смогло до тебя добраться, верно?

Единственное, что меня смущает — фотографии. Их оказалось больше двухсот — тех, что я нащёлкала, стоя на самом краю помоста и глядя на красный лёд. Просматривая снимки, я заметила на некоторых, помимо замысловатых разводов, части человеческих тел подо льдом. Руки, ступни, очертания груди или лица...

Говорят, на набережной действительно открылся новый каток — пойду прогуляюсь туда, чтобы окончательно убедиться, что наяву никакая чертовщина мне не грозит.

------

Из новостей города Р***** за 5 ноября 2014 года:

«Трагедия унесла несколько десятков жизней на городской набережной. В день открытия нового катка, спонсированного мэром, неподалёку прорвалась труба подземных коммуникаций, окатив людей фонтаном кипятка. Более двадцати катавшихся буквально сварились заживо, трое госпитализированы в тяжёлом состоянии. Коммунальные службы делают всё возможное, но диаметр трубы не позволяет…»
♦ одобрил friday13
25 ноября 2015 г.
Автор: Евгений Мартынов

Наши сны — что это? Маленькая смерть? Может, пророчество или напоминание о том, что прошлого уже не вернешь, а будущее уже не изменишь? А может, наши сны — это проводники между тьмой и светом, и тот, кто умеет их разгадывать, знает, как отогнать тьму?..

Сны о покойниках. Я никогда не придавала им особенного значения. Снятся умершие, значит, помяни их, или погода изменится, а вот если зовёт за собой покойник и ты за ним пойдешь, значит, тебе на этой земле делать нечего, и конец твой скоро. Когда я слышала такие истории, мыслишки закрадывались — бонусы им за это на том свете дают, что ли? Чем больше приведешь на тот свет, тем больше у тебя шансов... ну не знаю, на еще одну жизнь на земле. Им, наверное, не очень-то и хорошо там, в эфемерном пространстве, про которое никто почти ничего не знает и в котором про тебя практически забывают, как только в землю опустят — вот и хочет душа вернуться обратно, пусть даже ценой других душ, лишь бы опять обрести внимание к себе, что ли… Те души, о которых помнят — думаю, им и там неплохо, и не рвутся они сюда. В общем, я никогда в этот бред не верила.

Что-то на лирику меня понесло… Шампанское действует, наверное, или, может, страх. Я такая — когда чего-то бояться начинаю, пускаюсь в философию, и не так страшно становится.

Помню сон — он мне с семи лет снится. Я только начинаю засыпать, и тут передо мной появляется фигура. Я чувствую, осязаю, что это старая бабка, от которой жутко несет какой-то травой. Я не вижу её лица, но мне страшно оттого, что фигура движется ко мне с полной уверенностью, что я никуда не денусь. Родители спят в другой комнате, и она об этом знает. Я хочу закричать, но не могу, не чувствую своего тела, которое мгновенно парализует. Бабка останавливается в двух шагах и тянет ко мне руки — очень длинные руки, — и шепчет, шепчет так, что мой мозг разрывается на части. Я слышу: «Душу ребенка проще всего взять, иди ко мне…» Я вижу тьму. Мне плохо, я не хочу туда, но руки всё ближе…

И тут в комнату врывается мама, по глазам бьёт включенный свет. Перед тем, как отключиться, я вижу растерянное лицо папы.

Через некоторое время прихожу в себя. Папа по-прежнему растерян, мама плачет и говорит ему, что этот рок преследует всю её семью, что её прабабка, забытая своими дочерьми и доживавшая свой век в такой глухомани, что тело её только через сорок дней после смерти обнаружили, прокляла всех женщин в своём роду, и пока не исполнится 18 лет девочке, рожденной в их семье, прабабка в любой момент может её забрать туда, в царство мертвых. Папа внимательно слушает маму, а потом… смеётся ей в лицо. Я снова отключаюсь.

Утром, как ни в чем не бывало, мама меня будит и говорит, что школу я сегодня пропущу. От мамы исходит тепло, и я забываю ночные страхи. Почти. Потому что вдруг чувствую, как в комнате появляется запах трав — мама как-то говорила, что так пахнет валерьянка.

Мне 13 лет. Ночь. Я сплю, мне снится сон: я стою посреди комнаты, и тут ко мне подходит бабка. Я её не знаю. Знаю, что она умерла давно. Я не вижу её лица, просто чувствую, что она очень-очень старая. Или нет, не старая — она древняя, древнее, чем слово, древнее, чем сама тьма. Она подходит ко мне, берет за руку, и под нами разверзается пропасть, похожая на песчаную воронку. Я не вижу лица бабки, я не чувствую боли, но мне страшно — так бывает, когда прыгнешь с разбегу в холодную воду. Словно льдом сковывает тебя невидимая рука. Ни кричать, ни дышать не могу, сил нет. Бабка довольна, я слышу шепот: «Пойдём со мной, соглашайся, надо добровольно уйти, я от тебя не отстану». Бабка становится змеёй и шепчет мне: «Пошли, пошшшли, там хорошшшо…» Меня убаюкивает, но я не иду — что-то держит меня, не даёт уйти, какое-то ощущение присутствия ангела-хранителя…

И снова внезапно на пороге моей комнаты возникает мама и орёт бабке, что не отдаст меня… Бабка смеётся тихим шелестящим шепотом, и я просыпаюсь.

Ненавижу шорох песка и шелест листвы до сих пор. Ненавижу, когда со мной разговаривают шепотом. Ненавижу свою мать, которая в последнее время пьёт, приводит своих хахалей к нам на дом, а они пьют, и голоса у них со временем становятся как песок — «шшш, не спешшши, не говори, шшш».

Ненавижу мать. Это она виновата, что отец ушел к другой, к нормальной, без видений, а не такой, как мать. Она говорит, что я вижу то, чего не видят другие. Я экстрасенс. Ха-ха-ха. Отец меня любит — может, потому что других детей нет… а может, просто любит. Он мне денег даёт всегда, на курорты возит, и эта его новая — она тоже ничего. Молодая, модная, волосы до пояса чёрные, глаза как омут, фигура — обзавидуешься. Всегда меня выслушает, что-то посоветует — про мальчиков, про тряпки... А мама вечно со своим, паранормальным нагнетает: вот такая я у неё родилась, что и жить-то мне недолго. А мне-то всего 18 лет будет через три дня.

Мама в последнее время сильно пьёт, а потом плачет всю ночь — рассказывает, что, мол, скоро её на этом свете не станет, и чтобы я её не забывала. Отец со своей новой смеются, когда я им этот бред пересказываю.

Офигенная вечеринка, да? Папа расстарался — вечеринка организована в его шикарном загородном коттедже, здесь собрались и мои, и его друзья. В общем, все, кроме мамы. Настроение у меня супер, пью шампанское. Правда, мне накануне снился сон: подходит ко мне та бабка и говорит, да ласково так, мол, пойдем со мной, пойдём, и такая она совсем не страшная, и мне так спокойно вдруг становится. И вижу, папа мой стоит, и эта его новая, и так улыбаются, и к бабке этой подталкивают, а тут мама появляется, растрепанная вся, злая, и говорит: «Её не отдам, меня бери». Папа с этой его новой отговаривают, бабке говорят про меня: «Забирай её!» Мама ни в какую. Последнее, что помню перед тем, как проснуться — мама меня от бабки заслоняет, а у той лицо от злобы искорежено, пытается за меня схватиться, но мама мертвой хваткой вцепляется в неё, и губы шепчут: «Не отдам!»

Офигенная вечеринка! Шампанское пью, и все здесь, кроме мамы. Звоню ей, звоню, а она недоступна. Я её с утра не видела. А от этой папиной, которая жена его новая, весь вечер травой какой-то разит. Что-то знакомое чувствуется в запахе, но вспомнить никак не могу. Мама, пожалуйста, возьми трубку!..
♦ одобрил friday13
7 ноября 2015 г.
Я вам расскажу не про сонный паралич, а про явление, обратное ему — про сомнамбулизм.

Детский энурез обычно сопровождается сновидением следующего рода — ребенку снится, что он находится в туалете и начинает справлять естественные потребности, при этом на самом деле он тоже справляет естественные потребности, только в кровати. Так вот, у меня все было наоборот: когда ночью я хотел в туалет, я вставал и шел в туалет и, не включая свет, справлял малую нужду. Все вроде бы нормально, за исключением того, что в это время я спал. То есть мне снился совершенно не относящийся к делу сон и я абсолютно не осознавал, что делаю в реальной жизни. Тоже вроде бы ничего особого, в мире не так уж мало сомнамбул. Но дальше — больше: в одну прекрасную ночь я заговорил во сне с родителями. Причем, по их словам, очень грязно ругался. Это продолжалось довольно долго — я ходил, говорил (иногда по-русски, иногда нет), иногда голос был совсем не похож на мой. Иногда я говорил вещи, связанные с недалеким будущим, но, как всегда бывает в таких случаях, «пророчества» были настолько туманны, что их смысл становился понятен только после их осуществления (проще предположить, что разыгравшееся воображение просто позволяло легко подогнать невнятные фразы под произошедшее). Потом я стал во сне ходить по дому и находить вещи, которые мы считали потерянными, а также родительские «нычки», где они прятали ту часть налички, которую хранили дома, и о которых мне знать ну совсем не полагалось. Просто вытаскивал эти вещи и клал их на видное место. В общем-то, мои родители относились к этому с юмором, пока однажды я не «нашел» таким образом топор (топор у нас дома, потому что родители, а впоследствии и я, ходили в дальние походы) и недвусмысленно им этим топором угрожал. Меня чуть в дурку не отправили после этого.

В общем, я был весьма докучливым сомнамбулой.

Ах да, сон. Я уже говорил, что во время этого всего я сам спал и видел сон — каждый раз один и тот же. Я шел по пустынной улице пасмурным днем в магазин, мне нужно было купить хлеб. Каждый раз я совершенно точно знал, что произойдет дальше, но мне нужно было туда, и я не мог повернуть назад. Потом меня окружали бродячие собаки. Ну, то есть, наверное, бродячие собаки — я не мог их видеть, только слышал их вой, раздающийся отовсюду. Идти становилось сложно, мой путь преграждали натянутые веревки, каждая следующая выше предыдущей. Я должен был обязательно перелезть через них, подлезать под ними было нельзя. Собаки выли все ближе и ближе, я испытывал ужас и делал то, что большая часть нормальных детей делают в такой ситуации — я звал маму. Мне на плечо опускалась рука, я каждый раз радовался — вот она, мама! Но когда я смотрел вверх, я каждый раз видел Её. Это была длинноволосая брюнетка в черном, и глаза у нее тоже были черными. Не просто черными, как обычные глаза — они все, даже белки, были черными. Я смотрел в ее глаза и слышал в своей голове голос: «Я твоя мама». После этого я был совершенно парализован и безотрывно смотрел в эти глаза — хотел вывернуться, убежать, хотя бы просто отвести глаза, но не мог даже моргнуть. Да и бежать было некуда: мира больше не существовало — только она, смотрящая мне в глаза. Все оставшееся время до пробуждения я был парализован и смотрел в эти глаза. Впрочем, проснуться сам я тоже не мог, только если случайный звук или толчок разбудят меня.

Я мог спать и по 16 часов в сутки, кстати. Это началось где-то лет в шесть (причем в шесть лет я еще ни разу не ходил в магазин один, но сон уже был). Сначала это было каждую ночь, и я каждую ночь ходил во сне. Потом стало все реже и реже, пока наконец, около пяти лет назад, я не увидел Её в последний раз. Но каждый раз, когда я видел этот сон, я ходил во сне. И я за всю жизнь не видел ни одного другого сна — по крайней мере, я не помню о них. Я хотел бы увидеть какой-нибудь сон, пусть даже тот же самый, потому что совсем не видеть снов — это довольно тоскливо.
♦ одобрил friday13
6 ноября 2015 г.
Теплая южная ночь. Дискотека в самом разгаре. Выхожу из клуба покурить и немного проветриться. Около входа какая-то безумная парочка бурно выясняет отношения. Чуть поодаль кучка подростков о чем-то переговариваются, нервничают — видать, не пустили. Возле стены — симпатичная девушка в коротком платьице. Познакомиться? Да нет, не стоит. На часы смотрит — похоже, ждет кого-то.

Присаживаюсь на ступеньки, прикуриваю, рассматриваю новую зажигалку. Поднимаю глаза… Вот это да! Передо мной стоит маленькая девочка, на вид лет пять-шесть, не больше. Гольфики, ярко-розовая футболка с забавной мышиной мордочкой на животе, светлая юбка, две косички. Обычная девчушка, хорошенькая, как все дети. Странно другое — откуда она здесь, возле клуба, да еще и темной ночью? И куда только родители смотрят? Бухают, поди, где-нибудь тут же, в кустах, а о ребенке и думать забыли. Хотя, конечно, на дочь родителей-алкоголиков эта малявочка не тянет: чистенькая такая, одежда новая, аккуратная.

В общем, стоит девочка и глазенками своими на меня таращится. Понимаю — спросить, должно быть, что-то хочет, но стесняется взрослого дяденьку. Завожу разговор первым: дескать, ты потерялась, наверное? Молчит, но не уходит. Так и смотрим мы с ней друг на друга. Снова пытаюсь выяснить, не заблудилась ли, не отвести ли к родителям, не случилось ли чего — куда там, молчит, как Зоя Космодемьянская.

Тут в кармане телефон завибрировал. Так и есть — друзья меня потеряли! Действительно, пора уже назад возвращаться, да и сигарета потухла давным-давно, но оставлять ребенка здесь одного — не по-человечески это как-то. Успокаиваю друзей, снова переключаюсь на девчушку… Вот только не на кого уже переключаться. Нет ее ни возле меня, ни где-то поблизости. Верчусь вокруг своей оси как юла — ну где-то же она должна быть, ей-богу! Спрашиваю у девушки: не видели, мол, тут малышку? Она плечами пожимает. Не видела. С тем же вопросом обращаюсь к парочке возле дверей, которая к тому времени уже, кажется, помириться успела. Тоже руками разводят: не видали, говорят, никаких девочек. Ничего не поделаешь, вернулся к друзьям.

А той ночью приснился мне сон. Та же самая девчоночка, та же одежда, те же косички… Сидит в какой-то траве и ручками землю копает. Причем так старается — прямо маленький экскаватор. Подхожу ближе, спрашиваю, ты, мол, что такое делаешь-то? Она отвлеклась, глазки на меня подняла и серьезно так говорит: «Могилку себе копаю». Я опешил и… проснулся.

Прошло еще несколько дней. Кошмар немного забылся, я списал его на впечатление, произведенное странной встречей с малышкой у клуба. И вот как-то открываю местную газету и вижу объявление — пропала девочка пяти лет. Ну и дальше, как обычно в таких случаях, имя, приметы, контактные телефоны. Перевел взгляд на фотографию, опубликованную тут же, и чуть в обморок не упал. С нее на меня смотрела та самая девчушка! Даже футболка та же самая, с мышкой. Раз сорок перечитал описания, фото до дыр засмотрел — сомнений нет, это она, я хорошо ее запомнил.

Что ж, кинулся к телефону, набрал номер, указанный в газете. Ответил женский голос. Я давай объяснять: так, мол, и так, у вас девочка пропала, а я ее видел три дня назад у клуба такого-то. И тут дама на том конце провода меня обрывает: «Простите, кого вы видели?». Я объясняю: «Девочку вашу видел. Ночью. У клуба…». «Нет, — говорит женщина, — вы, наверное, ошиблись. Не могли вы ее видеть. Мою дочь нашли. Две недели назад. Мертвую».

Короткие гудки. Я снова беру в руки газету, смотрю на дату выхода — а ведь и правда, номер-то почти месячной давности. Кое-как справившись с волнением, пошел на кухню, где тетя компот варила. Затеял какой-то разговор, плавно подвел его к тому объявлению в газете. Оказалось, действительно, месяц назад в их городе пропала пятилетняя девочка. Родители и милиция с ног сбились, на всех столбах объявления развешены были… Вскоре малютку нашли. Убитую, закопанную в сквере за тем самым ночным клубом…
♦ одобрил friday13
11 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Astreya777

Я знала, что там нельзя купаться. Для идиотов даже поставили табличку, где красным по белому вывели «Купаться запрещено!» Но когда меня останавливали запреты? Мы всю жизнь ходили на этот пруд, и никакие таблички не могли меня удержать. И Машкины жалкие возражения — тоже. Неужели, раз в жизни вырвавшись в отпуск в родную деревню, я не прыгну с тарзанки в самую середину пруда? И не уговорю сделать то же самое Машку? Да ладно!

Наша скромница, с волосами, вечно стянутыми на затылке в крысиный хвостик, тихо щемилась на бережку, пока я весело бултыхалась. Брать на слабо ее было бесполезно, а потому я с ходу надавила на совесть и радостный факт встречи старых подруг. Еще бы — в последний раз мы с ней виделись на выпускном. Причем здесь же. Она сидела тогда зареванная в своем красном платье с нелепым длинным шлейфом, которое сидело на ее костлявой фигуре, как на корове седло. Страдающая по поводу того, что первый парень на деревне и в классе Лешка Полусонкин весь вечер обжимался по углам с первой же красавицей класса Веркой Мартыновой. Не сложилось сразить его наповал своим внезапным преображением. Хрустальная мечта Золушки разбилась о пошлую реальность: как она была щербатой сутулой Машкой Зайцевой, так ею и осталась. Я притащила с собой Кольку Смирнова и бутылку вина совсем для других целей, но женская солидарность взяла верх, и Колька отправился искать утешения в другом месте. А мы так и просидели под деревом, с болтающейся на нем тарзанкой, терзая бутылку прямо из горла, то заливаясь пьяными слезами, то безумно хохоча над чем-то понятным только нам. Расстались мы под утро довольные друг другом, на целых восемь лет.

Теперь она сидела под деревом, а веревка раскачивалась над ее головой словно виселица, скрипя под моим весом. Похоже, годы Машку законсервировали: складывалось такое ощущение, что мы виделись только вчера — тот же хвост и те же кривые зубы. По-моему, даже выцветшая футболка, обтягивающая худые плечи, осталась прежней. Машка задумчиво улыбалась, щурясь на заходящее солнце. Она почти ничего не рассказывала о себе, лишь тихо кивала в ответ на мои разглагольствования.

— Ну все, твоя очередь, — я плюхнулась на траву и потянулась, нежась под закатными лучами.

— Может, не надо? — зрачки ее расширились, а на лице отразилась паника.

— Ничего не знаю, — я махнула рукой. — Давай, давай уже!

Машка осторожно стянула джинсы и полезла на дерево. И повисла на тарзанке, поджав ноги и вцепившись в веревку.

— Трусиха! — я придала ей ускорение пинком. Машка тонко запищала и вцепилась в веревку еще крепче. — У-ух!

И она, нелепо взмахнув руками, плюхнулась в воду недалеко от берега. Я снова улеглась на траву, забыв о клуше Машке, сонно мечтая о возвращении домой к банке парного молока…

Очнулась я от своих грез минут пятнадцать спустя, когда внезапно осознала, что не слышу машкиного нытья по поводу моей черствости и бездушности.

Я смотрела на гладкую поверхность пруда и не верила, что Машка могла так со мной поступить. Я орала и звала ее, пытаясь воззвать к совести. Потом начала нырять. Уже в ночи, стуча зубами, злая и мокрая, я шла домой, проклиная серую мышку Машку с ее идиотскими шуточками. Она наверняка уже давно сидела дома и все так же улыбалась в пространство своей блаженной улыбкой.

* * *

На следующее утро я проснулась поздно, с гудящей головой. И едва успела проглотить стакан почему-то совершенно безвкусного молока, как в дом влетела тетя Тая и запричитала прямо с порога:

— Господи, несчастье-то какое! Помнишь Машеньку, что с тобой в одном классе училась? Так вот — потонула она… Сегодня нашли одежду ее на озере. На том, где топляк. И ведь все знают, что туда соваться нельзя! Такая молодая, такая молодая… Мать ее, Лариса-то, убивается… Грит, она и плавала плохо — что ее туда потянуло? Это ж надо, судьбина какая… А у ней свадьба должна быть через неделю… Вот и погуляли… А еще говорят, Лешка-то на ней жениться решил только потому, что в тягости она была. Ребеночка он ей нагулял. Ну, хоть остепенился бы, а то тока пьет да гуляет, гуляет да пьет… Горе-то какое! Что ж теперь будет-то?..

Мне стало душно. Тетя Тая еще долго причитала, сетуя на жизненную несправедливость, а мне дико хотелось закричать. Задыхаясь, я добралась до своей комнаты и упала на кровать. Меня мутило.

* * *

Тело Машки так и не нашли. Тетя Тая забегала еще пару раз, рассказывая, как деревенские парни ныряли в озеро. Про милицию и водолазов. Про слезы Машкиной матери и ударившегося в запой Лешку Полусонкина. Я молчала. Почему? А потому. Потому что не вернешь. Потому что бесполезно. Потому что это их жизнь, не имеющая ко мне ровно никакого отношения. Потому что я уеду и буду вспоминать случившееся, как дурной сон. Потому что забуду. Должна забыть. Я не хотела видеть ни зареванную теть Ларису, ни пьяного Лешку. Не хотела видеть расширенных Машкиных зрачков. И испуганного лица.

Меня разбудил холод. Жара в этом июле стояла неимоверная, и я старалась ложиться спать с открытыми окнами, не накрываясь, чтобы хоть какое-то дуновение прохладного ночного воздуха коснулось тела. А тут — замерзла. Я лежала, скукожившись, стуча зубами. Ноги свело. Мышцы скрутило в тугой узел с такой силой, что от боли потемнело в глазах. А потом так же внезапно меня отпустило. Я лежала на кровати, покрытая холодным потом, обессилевшая и разбитая, хватая ртом вязкий жаркий воздух. На трясущихся ногах добралась до окна и, привалившись к подоконнику, пыталась надышаться. Я стояла в луже воды. Теплой и противной. Оставляя влажные следы, поблескивавшие в лунном свете, я доплелась до кровати, негнущимися пальцами собрала насквозь мокрые простыни с кровати. В сон я провалилась сразу, как в омут. Черный и непроглядный.

* * *

На следующий день я тихо собралась и уехала. Все-таки прошлое должно оставаться в прошлом. Ему никогда не стать настоящим. Жизнь завертела меня с новой силой, и воспоминания о неудачном отпуске благополучно осели в каком-то дальнем уголке сознания, не беспокоя и не тревожа душными летними ночами. Примерно через пару недель после возвращения домой меня разбудил звонок в дверь. Я долго лежала с открытыми глазами и бьющимся сердцем. Кто приходит в ночь глухую к одинокой девушке? Все еще надеясь, что этот кто-то просто ошибся дверью, я на цыпочках подкралась к входной двери и заглянула в глазок. Оттуда на меня смотрел чей-то глаз. Огромный, выпуклый, выцветший, с лопнувшими кровавыми прожилками.

Я завизжала и метнулась в ванную. Заперлась там и скорчилась на полу, обняв колени, раскачиваясь из стороны в сторону, стуча зубами от ужаса. Оно меня не увидело. Не увидело. Оно не могло меня увидеть. Это изнутри все видно, а снаружи… Наконец, я успокоилась, даже слегка устыдившись того, что приняла загулявшего соседа за какую-то тварь и подползла к двери, прислушиваясь. Тишина. Никто не просочился в замочную скважину и не гремел костями. Я нервно хихикнула и поднялась на ноги. Подошла к раковине, чтобы умыться, подняла взгляд и посмотрела в зеркало. И тонко заскулила.

Из зеркала на меня смотрело синюшное распухшее существо с ноздреватой вздувшейся кожей. Спутанные волосы влажно облепили бесформенное лицо. Я коснулась мокрой головы, отдернула руку и тихо заскулила, глядя на собственную ладонь с лопнувшей кожей, к которой прицепился клок волос. Я вытаскивала из себя пряди, раскладывала их по краям раковины, заливаясь слезами и подвывая. Скоро на голове образовались проплешины. Сквозь них проглядывала мертвая плоть — она не кровоточила, а лишь зияла вываренным куском мяса. Я ощупывала опухшее лицо и под моими пальцами кожа лопалась и из трещин, смешиваясь со слезами, текла мутная гнилостная жидкость.

Меня надсадно вырвало тухлой водой прямо в раковину. Я отшатнулась, увидев там извивающуюся пиявку. Я визжала до хрипа, до нехватки воздуха. Я визжала, пока не кончились силы, истекая гноем, чувствуя, как внутри меня шевелится что-то мерзкое и живое.

* * *

Проснулась я в собственной кровати, не услышав будильника. Да я и не в состоянии была идти на работу. Долго не решалась заглянуть в ванную. Волос не было. В зеркале отражалась обычная — правда, осунувшаяся, испуганная и дрожащая. Но все же — я. Живая.

Еще дольше я не решалась выйти из дома. Я тупо смотрела на лужу перед дверью в квартиру. Мне даже показалось, что запахло тиной. Болотом. Гнилью. Мне показалось. Я осторожно закрыла дверь.

На следующую ночь в дверь снова позвонили. Я лежала на кровати, не в силах пошевелиться, а звонок гремел все громче и громче, эхом проносясь по пустой квартире. Я лежала, накрывшись с головой одеялом, зажмурившись, шепча про себя молитвы собственного изобретения. А потом началось оно. Сначала я почувствовала запах тухлого мяса. Потом перестала чувствовать собственное тело. Казалось, оно раздулось, словно воздушный шарик. Язык во рту распух, выдавливая шатающиеся зубы. Из горла вместо крика вырвался лишь хрип. Я попыталась откинуть одеяло, но мышцы не слушались. Мне удалось лишь свалиться с кровати с громким чавкающим звуком. Мой живот лопнул и внутренности вывалились прямо на палас, разметавшись склизкой темной массой. Я ничего не чувствовала, кроме липкого ужаса, что пожирал меня изнутри. Казалось, еще немного и я сойду с ума. Когда мои глаза вытекли, наступила благословенная тьма. Мозг умер.

* * *

Это повторяется каждую ночь. Звонит звонок, и я умираю. Я обрезала провода. И все равно набат звонка раз за разом вырывает меня из беспокойного сна, и все начинается снова. У меня нет сил. Я устала. Что мне делать? Идти в церковь? Покаяться? Бить себя в грудь с воплями: «Моя вина!» Сбежать? А возможно ли это? Открыть дверь и спросить, что ей от меня надо? Умереть на самом деле, чтобы присоединиться к ней? Ей скучно и одиноко? Она обвиняет меня в том, что с ней случилось? Что я ее бросила? Что не спасла? Что?..

Только ей известны ответы на мои вопросы. Но я не могу заставить себя открыть дверь и посмотреть ей в глаза. Может быть, однажды утром я все же не проснусь и тогда узнаю.

Скорее бы…
♦ одобрила Совесть
11 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Урим Туммим

У меня чуткий сон. Где-то скрипнет мебель, или закапает вода из неисправного крана раковины в ванной, проедет за окном автомобиль — я слышу всё. По жизни это скорее мешает мне, потому что просыпаюсь-то я легко, а вот засыпаю — с трудом. Но я всегда просыпаюсь.

Мне снилось что-то невнятное и мутное, как отражение в зеркале, лежащем под водой. Преследовало чувство: на меня смотрят. И во сне это напугало меня настолько, что я задохнулась и проснулась в ужасе, с широко раскрытым ртом, будто собираясь закричать. Передо мной стояла размытая и тёмная фигура, зыбкая тень, и спросонья я дёрнулась назад, двигаясь дальше от края постели, ударилась затылком о стену.

— Мам, — сказала фигура, и только тогда до меня дошло, что это всего лишь моя дочь. Аня. Испугалась чего-то и пришла ко мне.

Я села в кровати, нашаривая выключатель ночника правой рукой и очки — левой. Лоб у меня взмок и чёлка неприятно прилипла к нему, пуговицы пижамной куртки были расстёгнуты до середины груди, а сама куртка сбилась на бок, простыня смялась... Да, у меня проблемы со сном. И у моей шестилетней дочери — тоже.

— Что такое, солныш?

Голос охрип. Прежде чем заговорить, пришлось откашляться и прочистить горло, сглотнуть комок слизистой слюны, но всё равно казалось, что я каркаю, как старуха. Тут я, наконец, нашла очки под лежащей обложкой вверх книжкой и надела их.

— Мама, под кроватью Бабайка. Я боюсь.

Она хмурилась и дула губы, переступала по полу босыми ножками, прижимая к груди игрушку — то ли медведя, то ли льва, а может, слона или кошку. Хоть в очках, хоть без них, а я никогда не могла понять, что это за создание и как мог он додуматься подарить нашей дочери такую дрянь. Но я всегда делала вид, что она мне нравится. Не станешь же настраивать ребёнка против родного отца, каким бы сукиным сыном он (по твоему мнению) ни был. Но этот Бабайка... Ведь это он его придумал. О чём он только думал? Господи, ну о чём и чем он думал вообще?

Я вздохнула и поднялась с кровати, сдёрнула со спинки стула халат и накинула его на плечи. Пошла в детскую, дочь шла следом за мной. Мы обе знали, что будет дальше, это был наш классический ночной ритуал изгнания Бабайки-из-под-кровати. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него. Аня в это время будет стоять у двери, обнимая своего то ли пса, то ли свинку, то ли чёрт знает кого. Потом мама выпрямится, повернётся к ней и скажет с улыбкой, что никого там нет, и не было, и не будет никогда. И Аня повторит: «Нет, и не было, и не будет никогда». После этого можно уже подниматься на ноги и, ткнувшись губами в подставленный лоб, идти к себе, чтобы попытаться уснуть.

Так всегда бывает. И каждый раз и я заглядываю под кровать с ожиданием, что уж в этот-то раз точно увижу там что-то еще, помимо старого мячика. Но там никогда ничего нет. В этот раз не было тоже.

Я пролежала больше часа, вертясь с боку на бок и вздыхая, гоняя суматошные мысли о работе, о здоровье, о бывшем муже. Насчитала девятьсот пятьдесят семь овец и сдалась, встала, решив выпить чаю. Я злилась на Аню, которая меня разбудила и из-за которой я теперь не высплюсь, злилась на мужа — это он напугал ребёнка Бабайкой, чтобы заставить её послушнее ложиться спать, раздражение соперничало во мне с усталостью, так что чай показался хорошей идеей.

Снова халат на плечи, ноги в тапки, а без очков можно и обойтись в этот раз. Я старалась вести себя как можно тише, чтобы не разбудить дочку снова. Чайник на плиту, свежая вода, огонь побольше, чтобы скорее вскипела вода, пакетик в чашку, ложку сахара, две ложки коньяка.

Ах.

Я обожаю чай. Даже дешевые пакетики, воняющие синтетическими фруктами, все эти «Ягодные миксы» и «Лимонные искры». Никогда не пью кофе, всегда только чай. Привычный химический аромат, ложка тихо звякает, стукнув о край чашки.

Делаю глоток и... просыпаюсь.

Вот я сижу в кухне, в тапках и халате. В ладонях зажата опустевшая чашка, с края её свисает нитка чайного пакетика, а на дне слоем лежит плохо размешанный сахар. Резко пахнет дешевым коньяком.

Я вздохнула. Я прикрыла глаза. Как всегда. Мой обычный ночной ритуал изгнания Бабайки-из-души.

У меня проблемы со сном. Я лунатик.

Не глядя сунув кружку в раковину, я запахнула халат плотнее и прошла в детскую. В дверях гостиной стояла фигура-тень, и в который раз я порадовалась, что во время своих сонных походов не надеваю очки. Стоит прищуриться — тень пропадёт, но щурить глаза я не стала, а вот рассматривать её никогда не было ни малейшего желания. Но я не боюсь её — я привыкла. Да и что плохого может сделать мне эта тень? Я шла в детскую, и тёмная фигура-тень кралась за мной. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него.

На полу лежит игрушка — то ли мышь, то ли собака, то ли свинка. А может, крокодил. У неё бессмысленная улыбка на морде и пуговичные круглые глаза. Она каждый раз там лежит. Каждую ночь. Каждую ночь я кладу её назад на пустую кроватку, прикрываю одеялом, поправляю несуществующую морщинку на подушке и желаю пустоте доброй ночи.

Тень ребёнка исчезает без следа. И я знаю, что после этого усну очень крепко и спокойно просплю до утра, чтобы следующей ночью снова отгонять страхи от дочери, которая умерла давно уже, умерла маленькой девочкой, оставив нас с мужем, одичавших и одуревших от горя, окончательно разрушать то, что было когда-то семьёй.

Детские страхи долго живут. И оживают в полночь. Но всегда есть мама, которая защитит даже мёртвого своего ребёнка от этих страхов, от Бабайки-из-темноты. И скажет, что Бабайки нет, и не было, и никогда не будет.
♦ одобрила Совесть