Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРИЗРАКИ»

Первоисточник: vampirecommunity.ru

Автор: Alan Vice

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Я как раз возвращался домой, сходив за хлебом, и на пару секунд остановился прикурить, когда маленькая девочка спросила об этом у меня.

— Иди к маме, — сжимая сигарету в зубах, ответил я.

— Почему ты не хочешь играть со мной?

Потому что это странный вопрос, если задаёшь его незнакомому человеку на улице, ёпт. Я всё же бросил на неё взгляд, из интересного — только платьишко под пуховичком, густые русые волосы и резиновый мячик в руках. Может, ещё цветастые резиновые сапожки. А так обычная — блядь! Я разглядываю девочек на улице! — ничем особо не примечательная девчушка. Мне понравился мячик. Красный, с полосой, из плотной резины — у меня тоже был такой давным-давно в детстве. Я порадовался, что они всё ещё где-то есть.

— Иди поиграй где-нибудь ещё, — я постарался придать голосу максимально усталую интонацию.

Девочка так и стояла, а я развернулся и пошёл домой. Нечего тут. Подумал, что стоило бы добавить, что не стоит пытаться играть с незнакомыми дядями — иногда это заканчивается гаражами и порванным пуховичком. Но, в конце-то концов, на что ещё нужны родители, если они не объясняют таких элементарных вещей? Я кивнул сам себе в знак согласия и полез в карман за ключами. Давно ли я сам себя называю «дядей»?

ДА ЧТО ЗА?! Она стояла прямо позади меня. Шла за мной всё это время и смотрела всё так же.

— Почему ты не хочешь играть со мной?

Потому что я редко обижаю людей, ещё реже — детей, и уж совсем никогда детей женского пола, но сегодня вечером, если я хочу, чтобы ты ушла, мне предстоит нарушить это незыблемое правило. Я поглубже затянулся «впышак» или «не в затяг», то есть, не затягивая дым в лёгкие, а оставляя его в ротовой полости. Так, иногда даже того не замечая, делают, когда жажда никотина уже удовлетворена, а сигарета ещё не кончилась, или когда хотят создать эффектное облако сизого дыма. Так вот, я затянулся, выпустил тугой струёй то самое облако чуть выше и правее линии взгляда и выложил всё, потихоньку наращивая ярость своего тона:

— Потому что я не хочу прослыть педофилом, потому что я устал, потому что не в настроении, потому что мне не нравится, когда меня преследуют, и больше всего — потому что ты прилипчивая и уродливая! Да! Ты — уродливая! А сейчас беги домой и плачься мамочке! А ещё раз тебя здесь увижу — клянусь богом, под жопу напинаю!

Всё, вот теперь я попал. Я уже через полсекунды понял, что перегнул палку так, что она хрустнула, как пальцы дистрофички. Если сейчас она и правда заплачет, я не знаю, сколько буду её утешать. Может, куплю ей чего-нибудь, может, до дому провожу, не знаю, но уже в тот момент я чувствовал, как краснеют мои уши и щёки. Не успела улечься злость, мне уже стало стыдно за всё сказанное разом. В конце-то концов, она просто хотела поиграть, а здоровенный лось раза в два её старше наорал на неё. Каков герой! Черт...

Но она не плакала. Совсем. Как будто совершенно не слышала мои слова. Она даже смотрела как-то... отстранённо. Словно и не тут была вовсе. Она снова задала этот вопрос:

— Почему ты не хочешь играть со мной?

И тут волосы у меня встали дыбом. Моя спина похолодела, но сердце и разум взорвались новой вспышкой ярости:

— ПОТОМУ ЧТО!!!

Я выкрикнул это и быстро-быстро открыл дверь подъезда и захлопнул её. Так захлопнул, что послышался мат жителей квартир первого и, возможно, второго этажей. Я изо всех сил сжимал ручку двери и тянул её на себя — моя фантазия уже наделила девочку невероятной силой, мне казалось, что сейчас она будет вырывать дверь, преследовать меня, я увижу в её глазах красные глаза демона.

Но реальность оказалась похлеще фантазий: девочка по ту сторону двери молчала, и я молчал. Но потом услышал, как она медленно-медленно начала скрести ногтями по железу. И от этого звука у меня волосы на руках зашевелились. Я убежал к лифту.

Спустя десять минут я уже заваривал себе на кухне чай, накладывал в тарелку ужин и вроде бы полностью успокоился. Короче, решил я про себя, это троллинг. Малявка жестоко потроллила меня, и наверняка её дружки всё это снимали и вечером выложат на «Ютуб». Я посмеялся в голос. Ну надо же, а ведь она отлично держалась. Какой взгляд, какое отсутствие эмоций. Она напомнила мне мою давнюю соседку — как-то у неё спёрли коврик из-под двери, так она настолько безэмоционально назвала воров суками, что казалось, матерится не человек, а толковый словарь Ожегова. И вот тут так же — сухо, просто, как чистый лист туалетной бумаги, без дерьма.

Я побренчал ложкой в кружке чая, и резкий звук оборвал мой свет и покой. Весь мир померк, и страх вышел из всех окон сразу. В соседней комнате распахнулась балконная дверь. И раньше, бывало, открывалась, но только одна створка — внутренняя. Она плохо держится закрытой, потому что дерево двери уже основательно разбухло. Теперь распахнулись обе, и в квартире как-то сразу начало холодать.

Я уже не знал, чем закончится вечер, так что взял покрепче в руку кухонный нож и направился в комнату. Смех ушел — я был максимально серьезен в тот момент.

Закрытые шторы колыхались от сквозняка, отчасти скрывая балкон и выпирающие наружу балконные двери. Я помедлил, прежде чем немного отодвинуть ткань. Моя фантазия рисовала на балконе фигуру ожившего мертвеца, призрака или похуже — той девчонки. Но, к счастью, ни того, ни другого, ни третьего там не было. Мне нужен был повод выйти на балкон и всё проверить, так что я сходил к столу за сигаретами (редко держу их в кармане, когда я дома) и вышел. Покурив, я снова немного пришёл в себя, протёр глаза и решил, что на сегодня, пожалуй, невроза хватит.

Люк был открыт.

Люком я называл заваленный деталями хозяйского шкафа лаз в помещение над балконом. Что-то вроде холодного «погреба» или типа того. Если я ещё не упомянул — квартира была на последнем этаже, и над балконом был ещё «балкон», только полностью со всех сторон закрытый — туда вёл только лаз с приваренной к нему железной лестницей, который, как я уже сказал, теперь был открыт.

«Что за дерьмо?» — подумал я. Теперь становилось уже то ли жутко, то ли интересно, так что я не сильно мучился вопросом «лезть или не лезть». Покрепче взяв нож, который я так и не выпускал из руки, я кое-как полез по дрожащей лестнице наверх. Просунув голову внутрь и ничего не увидев из-за кромешной темноты (давно спустился вечер, так что снизу не шло света), я залез ещё на пару ступенек повыше, оперся локтем на край лаза, свободной рукой достал зажигалку и чиркнул пламенем, чтобы осмотреться.

В ту же секунду я кубарем слетел вниз.

Она была там. Девочка. Смотрела прямо на меня — её лицо было в полуметре от моего. И если вы думаете, что это много, отмерьте полметра ради интереса — это охеренно близко. Я пулей вылетел с балкона, схватил нож обеими руками и направил остриём в ночь. Я дышал, как беговая лошадь — мне было страшно. Это вам не детское «до усрачки», тут я в полной мере испытал, каково это, когда фекалии затягиваются как можно глубже. Мне было реально плохо; в какой-то момент я понял, что весь дрожу, всем телом.

Она была там. Я знал — она где-то там. Не просто наверху, а ТАМ, у меня в доме, на моём балконе, она там.

Я чуть не плакал, зубы стучали о зубы, и я не мог уже ни о чём думать, только лихорадочно задавался вопросом: «ЧТО ЭТО, БЛЯДЬ, ТАКОЕ?!»

— Почему ты не хочешь играть со мной? — донёсся голос прямо с балкона.

— ПОШЛА ТЫ!!! ПОШЛА ТЫ В ЖОПУ!!! ПОЧЕМУ ТЫ МУЧАЕШЬ МЕНЯ?!! — я сорвался на крик. Крик этот отозвался глухим эхом в затянувшей всё тишине. Я не слышал соседей, я не слышал счётчика над входной дверью. Я не слышал шума с улицы. Ничего. Я даже сердца своего не слышал, только что-то сдавливало горло и голову. Стало очень... очень холодно. Я чувствовал взгляд, я чувствовал, что она смотрит на меня, но саму её я не видел.

Я оборачивался по сторонам, направляя лезвие во все углы комнаты. Она могла быть уже совсем рядом. Я чувствовал, что на меня давит её взгляд, давит откуда-то сверху. Я медленно, очень медленно, не переставая стучать зубами, поднял голову, и глаза и рот раскрылись широко от непередаваемого ужаса.

Вместо потолка в моей комнате было лицо девочки. Весь потолок занимало огромное лицо. И она вопрошала снова:

— ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ?

Я завизжал, как девчонка, и упал на спину. Её лицо вытягивалось навстречу мне. Ещё минута, и она бы раздавила меня своим огромным лицом. Я успел разглядеть только пустоту её глазниц.

— ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ?

Потому что я кричу, я на четвереньках выбегаю из своей комнаты в коридор, потому что твоё лицо вытягивается вслед за мной, не спускает взгляда с меня, потому что я вдруг чувствую, как с потолка коридора меня хватает за волосы твоя холодная рука, потому что рука твоя растёт из ещё одного рта на потолке, потому что и пол и стены уже захвачены тобой, и последнее, что я вижу — это твой мячик на моём кухонном столе, а потом челюсти твои смыкаются, и ты откусываешь мою голову и руки своими огромными зубами своего огромного рта.

P. S. Конечно, раньше я вас не замечал, вы бы хоть мебель подвигали. Кстати, когда, говорите, вы умерли?..
♦ одобрил friday13
11 ноября 2015 г.
Он затянулся сигаретой и выпустил колечки дыма. Они, медленно тая, уплыли в потолок.

— Страх, говоришь? Страх тут ни при чем. Когда я говорю «меня пугают» или «я боюсь», это не значит, что это страх. Точнее, не такой страх, к которому ты привык.

— А какой страх? — мальчик с непониманием смотрел на Него. — Я боюсь монстров под кроватью. Ну, то есть боялся. Я боюсь двойки. Но это один страх. Хоть и разных вещей. Я потею, у меня трясутся ноги и, наверно, эти, поджилки, не знаю, где они, но они точно трясутся. А как это не такой страх?

Он посмотрел с усмешкой на мальчика. Мелкий, синяки под глазами, тощенький. Умный парень, но еще ребёнок.

— Вырастешь — поймешь, — Он снова затянулся сигаретой.

— Все так говорят. Объясни.

Мальчик обиделся и сидел надутый, но интерес заставлял его спрашивать Его и дальше.

— Когда она говорит, мне больно. Нет, не так. В языках людей слишком мало слов, чтоб это описать. Я не потею, не трясусь. Я просто хочу вдавиться глубже в пол, в стену, просочиться сквозь поры земли и спрятаться от этого визга, от этого грома. Это обливает как раскаленной карамелью... Ты же трогал расплавленную карамель?

— Трогал. Больно, — мальчик поморщился. — Но она сладкая.

— Именно! Сладкая. Боль и сладость, эти руки, этот голос. Страх как на американских горках, но тебе хочется исчезнуть, — Он задумался. — Нет, снова не то.

— А... — начал было мальчик, но в коридоре раздались мягкие, крадущиеся шаги. Мальчик застыл, глядя на дверь комнаты. Дверь медленно раскрылась.

— Мой масик маленький, пупсик, печенька любимая, ты моя конфеточка. Чего не спишь, малипусик?

— Я об этом, — прошуршал Он, спешно утекая в темноту гардеробной.

— Мам, монстр под кроватью сказал, что у него от тебя страх сладкий. Это как?

Мама крепко прижала сына к себе, целуя его в лоб и лицо:

— Спи, малыш сладенький, монстров не существует, моя прелесть нежная. И кто накурил под окном, что так воняет в комнате?
♦ одобрила Совесть
11 ноября 2015 г.
Кто-нибудь знает, что такое предчувствие смерти? Мне, скажу, приходилось с этим сталкиваться. И, как правило, всякий раз оно оправдывалось. Леденящая, тягучая тоска накатывает, чувство потери, скорби. Невыносимый внутренний холод — это ощущение я ни с чем не спутаю.

И вот оно вновь меня посетило. Нашла тоска, я не хотела ни с кем разговаривать, но четко знала — кто-то должен покинуть этот мир. Самое страшное в этом чувстве было то, что я ощущала его совсем близко. Я чувствовала его рядом, и оттого мне казалось, что должно это произойти с кем-то из моих родственников или друзей. Длилось это мучение три дня до той самой ночи.

Легли спать. Я на диване, муж на полу — ему было жарко. Спокойно уснули. И вот ночью я просыпаюсь. Смотрю — четыре утра. Совершенно не понимая, что меня разбудило в такое время, я приподняла голову и начала осматривать комнату (плохая привычка, скажу вам). И тут вижу, как от стены идет в мою сторону мужской силуэт, серый, едва различимый. Ссылаясь на темноту и не привыкшее к ней зрение, решила, что это муж. Силуэт, тихо пройдя мимо меня (на тот момент я почему-то не обратила внимания на отсутствие звуков), подошел к балкону. Думаю — покурить пошел. Говорю ему: «Не открывай балкон, замерзну». А тот постоял молча у балкона и сел у моих ног. Посидел немного и двинулся обратно, в сторону стены. И тут я удосужилась посмотреть на то место, где спал муж. И он там спал! Самым странным было то, что я даже не испытала страха. Возможно, спросонья так ничего и не осмыслила.

Через два дня жители нашего подъезда ощутили неприятный запах разлагающегося мяса. Откуда этот запах, никто, естественно не понимал. И оказалось, что это наш сосед умер три дня назад ночью. Стояла сильная жара, труп стал быстро разлагаться. А комната, где спал сосед, была как раз смежная с нашей.
♦ одобрил friday13
6 ноября 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Довелось мне на днях стать свидетелем одной необычной картины. Представьте тамбур в подъезде на первом этаже. В этом тамбуре две квартиры под номерами один и два. В первой квартире скоропостижно умер человек. Умер он в пятницу. В субботу у него похороны. А в квартире под номером два в эту же субботу празднуют свадьбу. И поменять-то ничего нельзя. Нельзя подойти к усопшему из первой квартиры и, дружески тряся его за плечо, сказать: «Товарищ, не могли бы вы воскреснуть на один день? А то тут у соседних товарищей свадьба сегодня. А вы своим, простите, печальным видом в двусмысленной позе весь вид портите». Ровно так же нельзя сказать гостям из второй квартиры, прилетевшим и понаехавшим черт-те знает откуда: «Извините, гости дорогие, сегодня не можем. Вот, перед покойным неудобно. Вы уж летите назад домой, а дней так через сорок тогда назад к нам. Нет, ну подарки вы можете оставить, что уж их таскать туда-сюда, особенно вон те белые конверты, которые у вас в пиджаках спрятаны...»

Да... Вот таким вот непостижимым образом они и разошлись. Покойного из первой квартиры медленно и чинно унесли в последний путь под надрывный плач жены и дочки, который слился со звонким и радостным звуком клаксонов из прибывших к подъезду вульгарно разукрашенных лентами машин. И только взгляд отца невесты, встречавшего дочь в подъезде с караваем и бессмысленно пинавшего валявшуюся на полу подъезда зеленую еловую лапу, был каким-то отрешенным и печальным. А хотя, быть может, мне показалось. Я наблюдала за происходящим, глазея в окно кухни в родительской квартире. А мама еще не успела вымыть на зиму окна...

И такое бывает. Кто скачет, а кто плачет... Вакханалия какая-то.

Ну да ладно. Собственно, вот сама история.

Умершего дядю я знаю. Это отец моей подруги. К слову сказать, семью брачующихся я тоже знаю, но, опять же, мы не об этом. Покойный был человеком военным, тяжелого, сурового характера. Никому в доме спуску не давал, даже собаке. Ну, о нем либо хорошо, либо хватит. А вот двумя этажами выше той самой злополучной первой квартиры живет еще одна моя подруга, зовут её Ирина.

И вот позавчерашним вечером позвала она меня к себе. У её дочери скоро день рождения (ну вот, опять про праздник), и мы обсуждали разные мелочи (дома праздника не будет). В общем, время пролетело, я засобиралась домой. Ирка изъявила желание меня проводить, мы вышли на улицу, закурили. В этот самый момент за железной дверью подъезда что-то с шумом бухнуло. Что-то большое и, судя по всему, довольно тяжелое. И голоса. Ну мы, прикинув, что это какой-нибудь поздний пьяный, на всякий случай отошли подальше. Дверь открылась, и каково же было наше удивление, когда мы увидели в проеме Аньку, в буквальном смысле слова катившую перед собой здоровое серо-коричневое кресло. Сзади Ани, пытаясь помочь и постоянно мешая, путалась ее мама.

— Привет.

— Привет.

— А куда кресло-то, Ань? На ночь глядя...

— На мусорку.

Сердобольная Ира предложила дамам просто оставить кресло на углу дома, авось кто подберет, но две мадамы в один голос выдали категорическое «нет» и покатили его в сторону свалки.

Вообще, картина была красочная, скажу я вам. Вечер, кресло, дамы в черных платках, это кресло катящие, учитывая, что с момента похорон и девяти дней еще не прошло.

— Ремонт, что ли, затеяли на ночь глядя? — спросила я, когда Аня остановилась с нами покурить.

— Да какой там ремонт, — невнятно проговорила она, держа зубами сигарету и роясь в карманах в поисках зажигалки. — Достал он уже в этом кресле сидеть! И днем и ночью, как проходишь мимо его комнаты, так оно скрипеть начинает. А по ночам ходит он там взад и вперед, то сядет в него, то встанет, то вздохнет там, а один раз как заорет ночью: «Анька! Открой мне дверь!» А в ночь после похорон мать в туалет пошла. Дверь в комнату открыта была, мама обернулась, а он в кресле своем... Сидит, в трико, в майке, как будто не умирал, на руку облокотился, словно дремлет... Я ей скорую вызвала — с сердцем плохо было. Вот и решили — сколько можно. Нравится ему в этом кресле сидеть, пусть вон идет за ним и сидит там.

Я подавила в себе жуткое желание сострить, спросив, что будет, если завтра утром, открыв входную дверь, они увидят перед собой это злосчастное кресло, и зычный голос из ниоткуда вдруг произнесет что-то вроде: «А ну, куры! Как выкатывали, так и закатывайте!» Потому что на этот подъезд в этом месяце неуместного веселья все же хватит.
♦ одобрил friday13
6 ноября 2015 г.
Теплая южная ночь. Дискотека в самом разгаре. Выхожу из клуба покурить и немного проветриться. Около входа какая-то безумная парочка бурно выясняет отношения. Чуть поодаль кучка подростков о чем-то переговариваются, нервничают — видать, не пустили. Возле стены — симпатичная девушка в коротком платьице. Познакомиться? Да нет, не стоит. На часы смотрит — похоже, ждет кого-то.

Присаживаюсь на ступеньки, прикуриваю, рассматриваю новую зажигалку. Поднимаю глаза… Вот это да! Передо мной стоит маленькая девочка, на вид лет пять-шесть, не больше. Гольфики, ярко-розовая футболка с забавной мышиной мордочкой на животе, светлая юбка, две косички. Обычная девчушка, хорошенькая, как все дети. Странно другое — откуда она здесь, возле клуба, да еще и темной ночью? И куда только родители смотрят? Бухают, поди, где-нибудь тут же, в кустах, а о ребенке и думать забыли. Хотя, конечно, на дочь родителей-алкоголиков эта малявочка не тянет: чистенькая такая, одежда новая, аккуратная.

В общем, стоит девочка и глазенками своими на меня таращится. Понимаю — спросить, должно быть, что-то хочет, но стесняется взрослого дяденьку. Завожу разговор первым: дескать, ты потерялась, наверное? Молчит, но не уходит. Так и смотрим мы с ней друг на друга. Снова пытаюсь выяснить, не заблудилась ли, не отвести ли к родителям, не случилось ли чего — куда там, молчит, как Зоя Космодемьянская.

Тут в кармане телефон завибрировал. Так и есть — друзья меня потеряли! Действительно, пора уже назад возвращаться, да и сигарета потухла давным-давно, но оставлять ребенка здесь одного — не по-человечески это как-то. Успокаиваю друзей, снова переключаюсь на девчушку… Вот только не на кого уже переключаться. Нет ее ни возле меня, ни где-то поблизости. Верчусь вокруг своей оси как юла — ну где-то же она должна быть, ей-богу! Спрашиваю у девушки: не видели, мол, тут малышку? Она плечами пожимает. Не видела. С тем же вопросом обращаюсь к парочке возле дверей, которая к тому времени уже, кажется, помириться успела. Тоже руками разводят: не видали, говорят, никаких девочек. Ничего не поделаешь, вернулся к друзьям.

А той ночью приснился мне сон. Та же самая девчоночка, та же одежда, те же косички… Сидит в какой-то траве и ручками землю копает. Причем так старается — прямо маленький экскаватор. Подхожу ближе, спрашиваю, ты, мол, что такое делаешь-то? Она отвлеклась, глазки на меня подняла и серьезно так говорит: «Могилку себе копаю». Я опешил и… проснулся.

Прошло еще несколько дней. Кошмар немного забылся, я списал его на впечатление, произведенное странной встречей с малышкой у клуба. И вот как-то открываю местную газету и вижу объявление — пропала девочка пяти лет. Ну и дальше, как обычно в таких случаях, имя, приметы, контактные телефоны. Перевел взгляд на фотографию, опубликованную тут же, и чуть в обморок не упал. С нее на меня смотрела та самая девчушка! Даже футболка та же самая, с мышкой. Раз сорок перечитал описания, фото до дыр засмотрел — сомнений нет, это она, я хорошо ее запомнил.

Что ж, кинулся к телефону, набрал номер, указанный в газете. Ответил женский голос. Я давай объяснять: так, мол, и так, у вас девочка пропала, а я ее видел три дня назад у клуба такого-то. И тут дама на том конце провода меня обрывает: «Простите, кого вы видели?». Я объясняю: «Девочку вашу видел. Ночью. У клуба…». «Нет, — говорит женщина, — вы, наверное, ошиблись. Не могли вы ее видеть. Мою дочь нашли. Две недели назад. Мертвую».

Короткие гудки. Я снова беру в руки газету, смотрю на дату выхода — а ведь и правда, номер-то почти месячной давности. Кое-как справившись с волнением, пошел на кухню, где тетя компот варила. Затеял какой-то разговор, плавно подвел его к тому объявлению в газете. Оказалось, действительно, месяц назад в их городе пропала пятилетняя девочка. Родители и милиция с ног сбились, на всех столбах объявления развешены были… Вскоре малютку нашли. Убитую, закопанную в сквере за тем самым ночным клубом…
♦ одобрил friday13
28 октября 2015 г.
Первоисточник: www.yaplakal.com

Автор: RadioYouth

Доброй ночи! Меня зовут Карл, и я довольно неплохое привидение. Я ещё довольно молод, мне ещё нет и двухсот лет, но за это время я успел во многих прекрасных своей мрачной атмосферой местах побывать: старые замки, затхлые подвалы, брошенные особняки. Мама говорит, что здесь когда-то жили люди, но я ей не верю: она просто пытается меня напугать, ведь ни одного я так и не видел.

Хотя я встречал призраков, которые утверждают, что видели людей так же, как меня. Говорят, что выглядят они безобразно, вместо прекрасного полупрозрачного силуэта они состоят из странного вида материи бежевого цвета, которая переплетает их по всему контору. У них куча хаотично движущихся отростков, которые они задействуют при движении, подачи сигналов или для добычи красной жидкости у своих соплеменников. Это их, как говорят, основной ресурс.

Странно всё это. Им так необходима эта жидкость, что они поколениями извлекают её друг у друга, используя своё воображение для изготовления самых причудливых инструментов себе в помощь. Но говорят, когда источник этого ресурса иссякает, человека закапывают. Интересно, что они делают под землёй? Набираются сил, наверное.

Моя прекрасная матушка под высохшим вязом рассказывает мне историю за историей о людях, повстречавшихся таким, как мы. Ходят слухи, что при встрече они издают леденящую нашу энергию вопль, от которого наши ауры бледнеют. Позже в этом месте они собираются толпой и идут на поиски. Крадутся, ищут, бормочут непонятные проклятья, размахивая скрещёнными палками и освещая это место яркими вспышками света. Безумие!

Рассказывает она шёпотом, как отворится дверь и появится их безобразный силуэт. На двух конечностях имеются щупальца, пребывающие в постоянном движении, в овальном, покрытом шерстью, отростке раскрывается отверстие, откуда они издают свои инородные звуки. Они появляются внезапно, также внезапно и растворяются, оставляя после себя чуждые нам следы эктоплазмы. Так моя мама щекочет мне нервы, рассказывая мне эти страшные истории, от которых моя оболочка подрагивает в такт каждому слову.

Я люблю бояться. Некоторые смельчаки специально вызывают людей. Поскольку они любят всё блестящее, то достаточно подобных вещиц разбросать побольше и ждать… Слушать… Но будь бдителен, о блуждающий призрак, ибо твоя бестелесность может оказаться в опасной близости от тех, кто источает зло!

Но больше всего я боюсь жизни. Говорят, что это ждёт каждого из нас — жизнь после смерти.

Интересно, что там? Может, мой дед Вильгельм прав, и все мы окажемся в огромном затхлом здании со множеством скрипучих дверей, которые отворяются в гигантские комнаты, подёрнутые пылю и плесенью, а в окна будет постоянно биться мелкой дрожью дождь, прерываемый колыбелью раската грома. И там будут все, кто ушёл от нас: и моя прабабка Эльга, и мой дед Свон, преждевременно нашедший жизнь.

О, прекрасное место! Лишь бы там не было этих… людей. С их раскрывающимися шумными отверстиями, злобными лицами, странным желанием обладать красной субстанцией, без которой они не могут существовать, цветастым тряпьём на держащим форму теле и яркими цацками для устрашения.

Слышу шорох! Хммм… что-то жутко стало мне от этих историй. Пожалуй, слишком много свидетельств их существования. Покину я лучше это место, пока на свою беду людей не накликал.
♦ одобрила Совесть
В конце четвертого курса меня выставили из общежития за пьяную ссору с комендантом. Во время срочных поисков недорогого жилья мне подвернулся неплохой вариант с коммунальной квартирой недалеко от университета. Недолго думая, я отдал последние деньги за скромную комнату, в которой не было ничего, кроме кровати. Выбирать не приходилось, я был рад тому, что не остался на улице.

Трое соседей по коммуналке — двое мужчин и женщина — оказались одинокими пожилыми людьми. Жили в той квартире они уже довольно давно и дружно, поэтому походили на одну семью.

Егор Степаныч, бывший баянист сельского дворца культуры, был у них заводилой. Периодические совместные ужины с приглашенными гостями — ровесниками моих соседей — часто заканчивались танцами под баянную музыку. Я охотно соглашался ужинать вместе с ними, но после того, как наедался, делал вид, что мне надо заниматься уроками, и уходил в свою комнату, потому что смотреть без тоски на эти кухонные гуляния не мог.

Через пару минут в мою дверь могла постучать Раиса Васильевна, другая соседка, принести на тарелке колбасную нарезку и попросить разрешения еще немного пошуметь на кухне. При этом она лукаво подмигивала, и от нее исходил запах сливовой настойки, которой мои немолодые соседи иногда любили побаловать себя. Раиса Васильевна была, что называется, прикольной бабушкой. Раньше она работала редактором какого-то журнала, поэтому была знакома с самыми разными людьми. Многие из них до сих пор поддерживали с ней хорошие отношения и регулярно заходили в гости. Всех своих друзей она называла корефанами. Она и меня так звала.

Самым серьезным соседом был Анатолий Витальевич. В отличие от Егора Степановича и Раисы Васильевны, после выхода на пенсию он продолжил работать. Вахтером в детской художественной школе. Несмотря на всю внешнюю солидность и важность, которую он придавал своей походке, Анатолий Витальевич мог быть довольно душевным человеком, особенно после двух бокалов сливовой настойки.

Все трое относились ко мне очень хорошо. Поначалу я старался избегать общих ужинов и разговоров на старческие темы, но потом просто влюбился в пиры, устраиваемые Раисой Васильевной, и не заметил, как стал частью коммунальной семьи. «Эй, корефаны, кто есть собирается — милости прошу!» — кричала она из кухни. Первым обычно приходил Егор Степаныч. Потом подтягивался Анатолий Витальевич, деловито усаживался за свой стул и заворачивал полотенце за ворот рубашки. Мне иногда требовалось персональное приглашение: у себя в комнате я часто сидел в наушниках и ничего не слышал. Приходил кто-нибудь из гостей — я неизменно ссылался на уроки и шел к себе в комнату во избежание расспросов о том, когда же я, наконец, найду себе невесту. Через какое-то время ко мне по привычке заходила Раиса Васильевна, приносила на тарелке колбасную нарезку с хлебом, будто я ничего не ел, дышала на меня сливовой настойкой и, как всегда, просила прощения за то, что они шумят на кухне.

Прошло полгода. Я привязался к своим жизнерадостным соседям и поправился на несколько килограммов благодаря кулинарным талантам старушки из комнаты напротив. Зимой я уехал на подработку, оставив комнату за собой.

Два месяца вне дома пролетели незаметно. Я соскучился по коммунальным застольям и возвращался домой с улыбкой на лице. Я открыл дверь квартиры своим ключом и услышал, что на кухне кто-то разговаривает. За столом сидели Егор Степаныч, Анатолий Витальевич и еще двое незнакомых мне мужчин. Я поздоровался и сказал, что присоединюсь к ним чуть позже, как только переоденусь.

Я зашел в свою комнату и начал выкладывать вещи из чемодана. Минуту спустя в дверь постучали — это была Раиса Васильевна. Я был рад ее видеть. «Ну, ты что, корефан, даже не обозначился?» — улыбаясь, спросила она. Я ответил, что не видел ее на кухне. «Ты давай переодевайся и приходи к нам», — сказала она и по-дружески хлопнула меня по плечу. Через какое-то время я зашел на кухню.

«А где Раиса Васильевна? — спросил я. — Только что звала меня на кухню, а сама ушла». Никто не ответил. Все смотрели на меня странным взглядом. Анатолий Витальевич прокашлялся и произнес: «Раису Васильевну-то… Схоронили мы ее, в общем, две недели тому назад». Я хотел что-то сказать, но осекся, когда увидел на подоконнике ее старую фотографию с черной лентой в углу. Рядом стояла рюмка водки, на ней лежал кусок хлеба.

На следующий день я съехал из коммунальной квартиры.
♦ одобрил friday13
21 октября 2015 г.
Автор: Александр Матюхин

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом.

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
18 октября 2015 г.
Автор: Мария

Осень того года выдалась необычайно холодной. Погода стояла мерзкая, слякотная, одним словом, отвратительная.

Я рисовал понятные только мне узоры на запотевшем стекле нашего новенького автомобиля, который мчался по мокрой дороге, то и дело подпрыгивая на кочках. Настроение присутствующих соответствовало погоде, да и повод поездки был самый что ни на есть печальный — умер мой дедушка. Мне же в силу возраста понятие смерти было еще не знакомо, всей его трагичности я не понимал, как и не понимал, почему на меня время от времени без повода спускают собак.

В день похорон небо тоже было затянуто тучами. Детей (меня, старшую сестру и пару родственников) оставили дома, поэтому мы жгли во дворе опавшие листья. Я возился в луже и уже изрядно замерз, когда сестра отправила меня в дом. Скинув ботинки на пороге, я, шмыгая носом, стал бродить по комнатам, осматривая излюбленные дедушкины места. Его место за столом, где он часто держал меня на коленях и кормил из ложки супом, потому что по-другому я супы есть отказывался. Его кровать по соседству с бабушкиной, его кресло перед телевизором. Вот кресло-то меня и насторожило.

Старенький телевизор, который принимал только один канал, стоял на тумбе в углу. Дед садился смотреть его в свое кресло посреди комнаты, это было его место. После смерти кресло убрали туда, где оно не мешало бы свободно передвигаться по комнате, но теперь оно снова стояло в середине.

Мне стало не по себе, я заторопился к двери, хотя всем видом старался показать (неизвестно кому), что я ничего не заметил и уж тем более не испугался. В дверях столкнулся с ребятами, это и вернуло меня в сознание. Пока сестра возилась на кухне, разогревая чай, я ни на шаг не отходил от нее. А вечером, когда дома все собрались, кресло уже стояло на своем новом месте.

Я проснулся ночью от озноба. Разбудил маму и перебудил, наверное, всех обитателей дома. Меня напоили чаем и пилюлей, которая нашлась не без труда (у бабушки было все, кроме жаропонижающего).

Утром я бы проспал до обеда, если бы мама не разбудила меня. Родственники уехали рано утром, а родители, сестра и бабушка собирались на рынок. Конечно, меня с собой брать никто не собирался, поэтому все уже стояли в куртках, а отец заводил машину во дворе. Никакие мои уговоры на маму не подействовали, я остался дома один.

Я ушел в себя со своими мыслями, но характерный звук моего пустого живота вернул меня в реальность. Закутавшись в одеяло, выбрался с кровати и прошел на кухню. На столе меня ждал завтрак, чай еще не остыл. Схватив стакан, я направился по своему обыкновению к телику, ведь есть за столом в мои привычки не входило, как и у всех современных детей. Но замер на пороге.

Кресло вновь находилось в центре комнаты. Теперь я был уверен, никто бы не стал намеренно его туда передвигать. Не помню, как вернулся за стол, но теперь я уже словно был приклеен к стулу. Ни за какие коврижки, ни под каким предлогом я бы не встал и не пошел в ту комнату. Голос диктора новостей раздался из гостиной, и у меня из глаз брызнули слезы. Сейчас я бы списал эту аномалию на возраст телевизора. Как известно, старые вещи живут своей жизнью. Но тогда я сидел, не чувствуя себя, размазывая длинным рукавом рубашки, в которую ночью мама нарядила меня, сопли и слезы по лицу, стараясь не издавать не звука. Я устремил свой взгляд на буфет.

Обыкновенный такой старенький буфет с зеркальной задней стенкой. В нем отражалась добрая часть гостиной и телевизор с креслом в том числе. Я отчетливо его видел.

Старое кресло, с желтой потертой спинкой и… седая голова. Голова моего дедушки. Она наполовину виднелась из-за спинки и была неподвижна. Телевизор в действительности был включен. Казалось, в тот момент я перестал дышать. Я не отрывал взгляда от отражения, хотя уже был готов отдать богу душу. А он все сидел в своем кресле неподвижно.

* * *

Отец закрывал ворота, когда мама заставила меня вздрогнуть. Я получил за босые ноги, меня погнали в постель. Набравшись смелости рядом с мамой, проходя мимо, я мельком заглянул в гостиную. Телевизор был выключен, кресло было вне моего обзора, а значит, оно опять стояло в своем новом углу.

Я никому никогда не рассказывал про этот случай. Мой дедушка был самым добрым человеком на свете, который любил меня безмерно. Он ушел внезапно, просто не проснулся. И, может быть, тогда был мой последний шанс увидеть его, а я им не воспользовался…
♦ одобрила Совесть
11 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Урим Туммим

У меня чуткий сон. Где-то скрипнет мебель, или закапает вода из неисправного крана раковины в ванной, проедет за окном автомобиль — я слышу всё. По жизни это скорее мешает мне, потому что просыпаюсь-то я легко, а вот засыпаю — с трудом. Но я всегда просыпаюсь.

Мне снилось что-то невнятное и мутное, как отражение в зеркале, лежащем под водой. Преследовало чувство: на меня смотрят. И во сне это напугало меня настолько, что я задохнулась и проснулась в ужасе, с широко раскрытым ртом, будто собираясь закричать. Передо мной стояла размытая и тёмная фигура, зыбкая тень, и спросонья я дёрнулась назад, двигаясь дальше от края постели, ударилась затылком о стену.

— Мам, — сказала фигура, и только тогда до меня дошло, что это всего лишь моя дочь. Аня. Испугалась чего-то и пришла ко мне.

Я села в кровати, нашаривая выключатель ночника правой рукой и очки — левой. Лоб у меня взмок и чёлка неприятно прилипла к нему, пуговицы пижамной куртки были расстёгнуты до середины груди, а сама куртка сбилась на бок, простыня смялась... Да, у меня проблемы со сном. И у моей шестилетней дочери — тоже.

— Что такое, солныш?

Голос охрип. Прежде чем заговорить, пришлось откашляться и прочистить горло, сглотнуть комок слизистой слюны, но всё равно казалось, что я каркаю, как старуха. Тут я, наконец, нашла очки под лежащей обложкой вверх книжкой и надела их.

— Мама, под кроватью Бабайка. Я боюсь.

Она хмурилась и дула губы, переступала по полу босыми ножками, прижимая к груди игрушку — то ли медведя, то ли льва, а может, слона или кошку. Хоть в очках, хоть без них, а я никогда не могла понять, что это за создание и как мог он додуматься подарить нашей дочери такую дрянь. Но я всегда делала вид, что она мне нравится. Не станешь же настраивать ребёнка против родного отца, каким бы сукиным сыном он (по твоему мнению) ни был. Но этот Бабайка... Ведь это он его придумал. О чём он только думал? Господи, ну о чём и чем он думал вообще?

Я вздохнула и поднялась с кровати, сдёрнула со спинки стула халат и накинула его на плечи. Пошла в детскую, дочь шла следом за мной. Мы обе знали, что будет дальше, это был наш классический ночной ритуал изгнания Бабайки-из-под-кровати. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него. Аня в это время будет стоять у двери, обнимая своего то ли пса, то ли свинку, то ли чёрт знает кого. Потом мама выпрямится, повернётся к ней и скажет с улыбкой, что никого там нет, и не было, и не будет никогда. И Аня повторит: «Нет, и не было, и не будет никогда». После этого можно уже подниматься на ноги и, ткнувшись губами в подставленный лоб, идти к себе, чтобы попытаться уснуть.

Так всегда бывает. И каждый раз и я заглядываю под кровать с ожиданием, что уж в этот-то раз точно увижу там что-то еще, помимо старого мячика. Но там никогда ничего нет. В этот раз не было тоже.

Я пролежала больше часа, вертясь с боку на бок и вздыхая, гоняя суматошные мысли о работе, о здоровье, о бывшем муже. Насчитала девятьсот пятьдесят семь овец и сдалась, встала, решив выпить чаю. Я злилась на Аню, которая меня разбудила и из-за которой я теперь не высплюсь, злилась на мужа — это он напугал ребёнка Бабайкой, чтобы заставить её послушнее ложиться спать, раздражение соперничало во мне с усталостью, так что чай показался хорошей идеей.

Снова халат на плечи, ноги в тапки, а без очков можно и обойтись в этот раз. Я старалась вести себя как можно тише, чтобы не разбудить дочку снова. Чайник на плиту, свежая вода, огонь побольше, чтобы скорее вскипела вода, пакетик в чашку, ложку сахара, две ложки коньяка.

Ах.

Я обожаю чай. Даже дешевые пакетики, воняющие синтетическими фруктами, все эти «Ягодные миксы» и «Лимонные искры». Никогда не пью кофе, всегда только чай. Привычный химический аромат, ложка тихо звякает, стукнув о край чашки.

Делаю глоток и... просыпаюсь.

Вот я сижу в кухне, в тапках и халате. В ладонях зажата опустевшая чашка, с края её свисает нитка чайного пакетика, а на дне слоем лежит плохо размешанный сахар. Резко пахнет дешевым коньяком.

Я вздохнула. Я прикрыла глаза. Как всегда. Мой обычный ночной ритуал изгнания Бабайки-из-души.

У меня проблемы со сном. Я лунатик.

Не глядя сунув кружку в раковину, я запахнула халат плотнее и прошла в детскую. В дверях гостиной стояла фигура-тень, и в который раз я порадовалась, что во время своих сонных походов не надеваю очки. Стоит прищуриться — тень пропадёт, но щурить глаза я не стала, а вот рассматривать её никогда не было ни малейшего желания. Но я не боюсь её — я привыкла. Да и что плохого может сделать мне эта тень? Я шла в детскую, и тёмная фигура-тень кралась за мной. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него.

На полу лежит игрушка — то ли мышь, то ли собака, то ли свинка. А может, крокодил. У неё бессмысленная улыбка на морде и пуговичные круглые глаза. Она каждый раз там лежит. Каждую ночь. Каждую ночь я кладу её назад на пустую кроватку, прикрываю одеялом, поправляю несуществующую морщинку на подушке и желаю пустоте доброй ночи.

Тень ребёнка исчезает без следа. И я знаю, что после этого усну очень крепко и спокойно просплю до утра, чтобы следующей ночью снова отгонять страхи от дочери, которая умерла давно уже, умерла маленькой девочкой, оставив нас с мужем, одичавших и одуревших от горя, окончательно разрушать то, что было когда-то семьёй.

Детские страхи долго живут. И оживают в полночь. Но всегда есть мама, которая защитит даже мёртвого своего ребёнка от этих страхов, от Бабайки-из-темноты. И скажет, что Бабайки нет, и не было, и никогда не будет.
♦ одобрила Совесть