Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРИЗРАКИ»

Первоисточник: shilovalilia.ucoz.ru

Автор: Лилия Шилова

На кладбище мы еще младшеклассниками ходили. Бутылки собирали, костры жгли — в общем, весело было. Да тут и недалеко оно, прямо за гаражами, «Красная Этна» называется, по одноименному заводу назвали. Вот завод переименовали после войны в Автозаводской, «Автоваз», значит, а кладбище так оно и осталось.

Впрочем, по кладбищенским меркам кладбище это молодое, основано в 1932 по причине невозможного переполнения Крестовоздвиженского погоста, от которого в летние жаркие месяцы исходила вонь невозможная, поскольку в те лихие голодные двадцатые-тридцатые годы на свои 2,5 санитарных аршина мало кто мог рассчитывать. Вот и хоронили покойничка без попов, аж «пятки из-под земли торчали». Однако, на Красном или «Краске», как сразу же окрестили это кладбище горожане, хоть и без попов, кого ни попадя не хоронили, а только важных коммунистических деятелей, так что порядок и рядность соблюдались изначально.

Обычно считается, что те, кто живет у кладбища — самые счастливчики, поскольку доказано, что в загрязненной городской обстановке именно у кладбищ бывает самый чистый воздух. Только к «Красной Этне» это не относится. Представьте себе треугольник, густо поросший лесом времен раннего палеолита, вместо ограды, положенной каждому мало-мальски порядочному погосту, с двух сторон огороженный сплошным рядом гаражей, а с третьей глухой стеной и трассой, с которой с полного разгона на автомобиле можно было прямиком ворваться из этого мира в тот, насмерть впечатавшись в глухую бетонную стену, правильный треугольник, который с одной стороны прижимает тот самый «Автоваз», бывшая «Красная Этна», и давшая погосту название, с другой свалку человеческих останков теснит городская свалка, грязная предшественница Палатинского полигона, с третьего угла отчаянно наступают бойни местного мясоперерабатывающего завода, о котором во все времена ходила недобрая слава, что он также подпольно служит в качестве «креманки» — городского крематория, ибо в Нижнем Новгороде до сих пор не имеется ни одного крематория, однако потребность в захоронении родственного невостреба от этого факта нисколько не умаляется.

И вот когда все эти предприятия начинали дружно дымить, город накрывало огромной, вонючей портянкой.

«Свалка горит!» — радостно кричали мы, ребята, и, похватав рюкзаки, бежали на перегонки на свалку. Горящая свалка — явный признак, что на неё привезли что-то ценное, от чего надо было срочно избавиться, пока народ не растаскал. Случалось, что мы уходили с неё с рюкзаками, до отказа набитыми абсолютно новыми кедами или женскими чулками, что в те времена было огромным дефицитом.

Мы даже песню про то сложили:

Где крысы серою толпою,
Где кучи с мусором горят,
Шли разудалою гурьбою,
Шесть рюкзаков на трех ребят.

Вообще, та свалка была настоящим паломничеством отбросов человеческого общества. Здесь можно было встретить кого угодно: от бомжей и пьяниц до бывших тюремщиков и выпускников психиатрических лечебниц. В тугие девяностые годы случалось видеть и благообразных старичков, интеллигентно проковыривающих палочкой груды мусора. И неудивительно — во времена тотального дефицита на свалке можно было найти все что угодно. От бутылок, игрушек — особенно моих любимых оловянных солдатиков, этикеток с баночного ГДРвского пива, которые мы, ребята Брежневской эпохи, почему-то так страстно любили коллекционировать — до старых икон и подержанных презервативов. С моей страстью коллекционирования здесь непочатый край.

Это можно сравнить разве что с тихой охотой. Дело нехитрое: иди, смотри себе под ноги — что-нибудь полезное да отыщется. Над головой чайки кричат — аж ушам больно. Грудь спирает от дыма, так что невольно начинаешь закашливаться. А ты идешь смотришь, может быть там, или там, — и вот оно! Схрон.

Мы, тогдашняя ребзя, тоже были не промах, свои хлебные места на свалке столбили, при случае и конкурентов могли отпугнуть. Найдем бывало дохлую собаку, кишками вывернем, да и прибьем к кресту, присобачим, значит — это наш знак. Люди уж не ходили — боялись. Или крыс наловим, досками надавим, да по деревьям развесим — нам весело, а про кладбище разную чертовщину в газетах печатали. Вот народ и боялся сдуру. А мы себя гордо называли «красные дьяволята», как раз по названию погоста «Красная Этна», ну, как в фильме том о «Неуловимых», неуловимыми и были, борзой ребячьей упиваясь. Только вместо кукушкой — кошачьими голосами наперебой выли. У кого лучше получится. Всю округу распугивали.

Одно страшно — возвращаться. Особенно если завозился на свалке до темноты. Идти обратно домой приходилось по «Великому Мусорному Пути» — небольшой тропинке между гаражами и кладбищем. Но трусить перед ребятами неудобно — пальчики крестиком за спиной зажмешь — и вперед.

Об этом пути недобрая слава ходила. Случалось, что мальчишек ловили и поднасиловали тут же, между могил.

Один раз у меня с Мишкой такое было. Зимой ещё. Встретили нас тогда трое. Двое мужиков здоровых и баба с ними.

— А ну, шкед, вываливай, что в рюкзаках!

Тут уж не то, что рюкзак вывалишь — из трусов сам выпрыгнешь, лишь бы не трогали. Вывалили, что было, аж карманы со страху вывернули, а у меня пятерка была, что родители на школьные обеды на неделю дали. Пришлось отдать.

Так, видно, компании этого мало показалось. Баба та рассердилась тогда, нахлобучила мне шапку на глаза, так что я ничего не видел, а потом забила мне один карман мокрым снегом, а в другой камень холодный положила, сунула руки, проволокой связала, да толкнула вперед, и ну командовать камень — снег, снег-камень. Я посреди могил бегаю, да об углы оградок больно натыкаюсь, путаясь, где холодный камень, а где мокрый снег. А им что веселье — хохочут, как я споткнулся о надгробный камень, да нос разбил. А вот Мишка молодец, толстый, что бутуз, однако и с закрытыми глазами в лабиринте могил ловко лавировал. Но и этого ведьме мало показалось, не хотела отпускать нас без «десерта». Велела мужикам снять с нас штаны.

Мы с Мишкой что щенки заскулили:

— Дяденьки, не надо, мы же все вам отдали!

Тогда баба та нас усадила голыми жопами в снег, да и приказала считать до ста, пока мужики нас за плечи держали. Так и считали, пока жопы не заиндевели. Тогда мужики, сняв штаны, помочились нам прямо в лицо и, «согрев» нас пинками под зад, со смехом велели убираться прочь, чтобы впредь никогда нас здесь не видели. Мы с Мишкой так и дернули, ног не чуя.

Да, всякое бывало замечательное, что теперь и вспоминать не хочется. Но один случай запомнился мне особенно хорошо. С него-то и жизнь моя перевернулась. С тех пор как магнитом на кладбище потянуло. И теперь с замиранием сердца я хочу поведать его вам.

Это случилось 4 марта 1979 года. Наша школа №184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и не просили — требовали старых бумаг для третьего звена. Давали неохотно, но давали. А в тот день, как назло, выборы в госсовет были, так что людям не до нас. Полдня без толку протаскались, и ничего. Мы уже отчаялись совсем. Не принесем макулатуры — весь класс из-за нас месяц заставят убирать пришкольную территорию. Таков уж обычай нашей школы был. Не справился с заданием — иди, огребай собачьи кучки. Мы уже отчаялись совсем, как Мишка предложил нам сходить к соседнему дому — авось повезет.

Обежали все подъезды — ну, как назло, ничего. Дрянной коробки на помойки не сыщешь. Видно, уж наши конкуренты постарались. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.

Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Так часто бывало. Метро рядом с домами копали — «Автозаводская». Так и бывало: то свет вырубят, то воду, то газ, а то все сразу. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.

У подъезда уж крышка гроба стояла. Какой-то внутренний голос подсказывал, что идти туда не стоит. Но мы, ребзя, храбрились друг перед другом. Стыдно было отступать. Постучав каждый по крышке три раза для храбрости, мы вошли в подъезд.

В подъезде, на лестнице, стоял железный ящик, густо выкрашенный зеленой краской. Мы, пацаны, знали эту нехитрую уловку взрослых и охотно пользовались ей, сбивая кирпичами хилые замочки. Обычно в таких ящиках хранили всё — от картошки, лыж, колясок и велосипедов до макулатуры. Все, что отчаянно не вмещалось в малометражные квартиры обывателей. Странно, на этот раз ящик оказался почему-то не запертый. Ржавая крышка со скрипом отворилась, и мы увидели, что он до отказа был забит всевозможной литературой. Были тут и мои любимые «Наука и жизнь», и уж совсем редкие, дореволюционные издания «Вокруг света», которые не в каждом антикварном магазине сыщешь. Не помня себя от радости, я стал набивать ими рюкзак.

Выйдя из подъезда с ворованной кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.

Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Мои товарищи, бросив меня, быстро в лопатки почесали в разные стороны, а вот мне, груженому тяжелым рюкзаком, в котором помимо ворованных журналов были ещё и учебники со школы, тяжеловато было улепетывать. До сих пор проклинаю себя за то, что не хватило тогда ума скинуть тяжелые рюкзаки да бежать налегке. Впрочем, как мне показалось, мужики те сразу погнались за мной, не за кем другим. Вскоре меня схватили за плечо. По-взрослому заломали руки. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.

Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и, велев надкусить его и надкусив сама, поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу. Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано.

Так я сделал раз, другой и третий. Мать Наташи взяла меня за голову. Было заметно, что она не столько скорбела, сколько заметно нервничает, потому что её холодные, шершавые ладони тоже тряслись, как в лихорадке. Однако она поспешила успокоить меня.

— Не бойся, — услышал я тихий шепот над своим ухом. — Жив останешься.

Её голос, показавшийся мне знакомым, утешил меня. Я действительно перестал бояться и теперь с любопытством разглядывал «общество». Большинство из них были люди молодые — не старше 30 лет, по крайней мере, стариков я не заметил, ну, кроме Наташиной бабушки.

Ободрив таким образом, мне велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память — «я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить» или «яко птица и змий». Что это тогда значило, я не знал, но со страху повторял так старательно, так что от зубов отлетало.

Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего с красной оторочкой платьица. Все ещё помню мое желание поджечь гроб вместе с покойницей. Чтобы заполыхал факелом, как в фильме «Черная Бара». Держа в голове свой коварный замысел, я придвинул горящую свечу как можно ближе к Наташиному синему платьицу, ожидая, что вот отсюда-то и займется сейчас пожар, но капли воска, схватываясь на лету мартовским ветреным морозцем, застывали на лету в причудливые фигурки. Её бабушка словно догадалась — перехватила мою руку.

— Не балуй, — услышал я злобное ворчание старой ведьмы.

Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Помню, как долго возился с холодным пальчиком мертвой Наташи. Твердый. Словно пластмассовый. Я так яростно одевал кольцо, что он вдруг отломался, что фарфоровый. Да, до сих пор чувствую это ужасное состояние. Кольцо маленькое, не лезет, я натягиваю. Палец покойницы вдруг отламывается от руки — бескровно, но как отбитая ручка от чайника... Наверное, тогда очень перепуган был, вот и померещилось. Хотел взглянуть, да проворная бабка уже успела закрыть Наташу покрывалом.

Не выпуская моей сжатой в кулак руки, которую старуха, бабушка Наташи, держала зажатой в своей теплой костлявой ладони, чтобы я не мог снять его, мы двинулись к автобусу. Краем глаза я заметил, что мой рюкзак тоже погрузили в автобус — это почему-то успокоило меня. Мы отправились на кладбище. Казалось, что автобус едет целую вечность, хотя кладбище находилось всего в двух шагах. Возможно, мы сделали не один крюк. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому по крайней мере сорок дней не рассказывать об этом происшествии.

Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег под какой-то куст. На 10 рублей, что по тем временам для пионера было целое состояние, я накупил книг про животных и монгольских марок.

Странное дело — родители, обычно беспокоившиеся по поводу моих долгих отлучек, будто совсем не заметили моего отсутствия, хотя я вернулся поздно вечером.

Прошло 40 дней. Я уже было почти и сам забыл об этом странном происшествии, но ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться мне чуть ли не каждую ночь, распевая нескладные песенки. «Прикол» состоял в том, что наутро я помнил их наизусть. Дальше моя мертвая невеста потребовала от меня во сне, чтобы я начал изучать магию и обещала научить меня всему. Требовалось лишь мое согласие. Я, естественно, был против. Летом я уехал в деревню, и ночные «посещения» прекратились.

Они возобновились в первую же ночь, когда я вернулся в город. Наташа являлась ко мне как бы в дымке, вскоре я начал чувствовать ее близость по специфическому холодку. У меня начались галлюцинации, по ночам я стал бредить. Два бреда врезались в мою память особенно хорошо: у меня вдруг начинали расти руки, и я обхватывал земной шар по диагонали, по экватору; нет, то был не глобус или мяч, что можно было бы представить себе, а именно земной шар, тяжелый, холодный, мокрый, и он давил на меня все сильнее и сильнее, безжалостно, всей своей мощью, или же я начинал падать в пропасть, в которой вертелись какие-то стеклянные треугольники, я падал и натыкался на угол каждого из них. Позднее в умных книжках я прочел, что это называется геометрическим бредом. Несколько раз Наташа грозилась, что если я не начну изучать магию, она надавит мне на виске на какую-то точку и отключит сознание. И однажды, когда я, набравшись храбрости, выдвинулся к ней своей тощенькой мальчишечьей грудкой и гордо сказал: «Я — пионер, а пионеры не колдуют», выполнила свою угрозу и отключила — я умер. Просто исчез... на время.

Боялся засыпать. Мать решила обратиться к детскому психиатру. Отец возражал — тогда это чуть ли не позором считалось. Однажды, после одного из «посещений» Наташи, после того как она второй раз «отключила мое сознание», я «проснулся» с диким воплем. Мать трясла меня, но я никак не мог прийти в себя, а только орал, чтобы выбраться из этого страшного состояния небытия. Потом я не спал три дня. Дошло до того, что я не ложился спать без матери, опасаясь посещения «ночной гостьи». Все же решено было обратиться к врачу, тайно вызвав его на дом. Я помню ещё, как мама обругала папу, который всячески противился врачам, матом, прямо «по матушке», что никогда не делала ни до, ни после этого случая. Но тут обругала. Врач, на тот момент самый именитый профессор медицины в городе, к которому обратились за помощью мои родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Пришел, оттянул веко, взглянул мне в глаз и хихикнул: «Прижилось». Что прижилось — не объяснил. Потом он сказал, что ничего делать не надо и с возрастом это пройдет само, напоследок добродушно пригрозив мне, что если я и впредь буду «трогать себя», у меня на ладошках вырастут волосы, и тогда все узнают.

Так продолжалось около года. Наконец, Наташа объявила, что если я и после этого не хочу изучать магию, она меня бросает. Дескать, впоследствии я буду искать ее и домогаться, но будет поздно. Тогда, в 1980-м, я был готов на что угодно, чтобы избавиться от ночного наваждения. Наташа научила меня, как «передать» ее одной из моих одноклассниц, на которую я имел зуб за то, что её тетрадки всегда противопоставляли моим, как образец аккуратности. Для этого надо было добыть волосы той некрещеной девочки, на которую я хотел «перевести» заклинание, чтоб она обязательно тоже была Наташей...

Я так и сделал. Училась с нами одна Наташа, так она еврейка, иудейка, стало быть, не крещеная. Ненавидел я её, потому как родители всегда ставили мне её в пример, да и сама она часто смеялась, когда учительница отчитывала меня за слипшиеся от соплей тетрадки. Не знал я тогда, что заклинание это имело «побочный эффект». Но, прочтя пару несложных заклинаний над её тлевшими в черной свечи волосами, я совершил несложную магическую церемонию — и навеки распрощался с покойной Наташей Петровой, получив вместо этого... неумеренный интерес со стороны той самой одноклассницы, которая преследовала меня как Хельга Арнольда, не давая прохода аж в мальчишеском туалете, куда я прятался от неё, хотя появляться девчонкам в мальчишечьем туалете считалось величайшим позором. В конце концов, я и приспособил её носить мне пирожки из дома. Благо её мать пекла замечательно, не то, что моя. Нет, не думайте, мама моя — добрый, заботливый человечек, только вот руки у неё не из того места растут, готовить совершенно не умела. Не знаю, что произошло с Наташей, но от бывалой отличницы не осталось и следа, девушка на тройки сползла, стала рассеянной, бестолковой. За то на меня учителя не надивились — хоть тетрадки мои по-прежнему клеились от соплей, пятерочки из школы чистоганом таскать начал. Раньше один стих нашего любимого поэта Горького неделю учил, а теперь стоило мне прочесть страницу, как все наизусть запоминал. Волшебство, да и только. Как в сказке про Электроника. А ведь ещё с год назад мать со слезами на глазах и коробкой конфет под мышкой перед завучем плакалась: «Маленький Толенька, вот и тяжко ему с учебой». Меня-то родители как раз к 1 сентября «приурочили», вот и отправился в школу «по первое число», хотя жалостливая мать всегда считала, что годок надо было бы обождать.

В конце концов, я решил избавиться от этой приставучей дуры, сказал, что не люблю её, потому что она толстая, и вообще уродина. На следующий день от неразделенной любви девушка вскрыла себе вены в ванной. Её спасли и увезли в психиатрическую лечебницу. Туда ей и дорога! Я же был очень доволен, что хоть таким образом, но наконец-то избавился от мертвой и живой невесты, и теперь все свое освободившееся время мог посвящать учебе.

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка ее скончалась в 1990 году, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик синеньких цветочков. Маленьких, синих мускари — верных друзей кладбищ. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой. Но всякий раз, когда у меня неприятности или я чувствую упадок сил, я прихожу к моей Наташе, подолгу разговариваю с ней, и всякий раз возвращаюсь с кладбища бодрым, здоровым, полным сил к новой работе.

И все же мой странный «брак» с Наташей Петровой мне пригодился. Когда в эпоху перестройки я все же решил изучать магию, знающие люди не отказались учить меня, как только я поведал им эту историю. Уже став убежденным язычником и достаточно опытным некромантом, я жалел, что не воспользовался в детстве легко дававшимися мне в руки эзотерическими знаниями.
♦ одобрил friday13
12 марта 2015 г.
Случилась эта история со мной в период прохождения срочной службы в рядах советской армии в конце 80-х годов в одном из гарнизонов Башкирской АССР. В то время я был на первом году службы и посему особых привилегий не имел. Для солдат-первогодок существовал такой порядок: кто не успел подшиться с вечера, записывался у дневального по роте, чтобы тот разбудил для этого ночью, и обязательно после 02:00 ночи. А после отбоя в 22:00 все должны «упасть» в кровать и не бродить по роте. Однажды и я не успел вовремя подшиться и попросил перед отбоем дневального разбудить меня в 02:00.

Дело было зимой, на улице стояла морозная и лунная ночь. У нас воинская часть была небольшая, в виде одного небольшого барака, который состоял из коридора, заканчивающегося спальным помещением, где вдоль стен стояли двухъярусные кровати, а посередине между кроватями коридор («взлетка»). Дневальный обещание выполнил, разбудил. Я заметил, что весь состав роты спит, не исключая дежурного по роте, и как-то странно — без храпа, как обычно. Один лишь дневальный нес службу, да и то задремал после того, как разбудил меня.

Подшившись в умывальнике, я запрыгнул к себе на второй ярус, повернулся на подушке лицом к проходу и… вдруг прямо перед собой в проходе увидел мужчину, стоявшего ко мне в профиль и смотревшего в окно (в проходе между кроватями у нас было узкое окно). Лунный свет падал на него из окна. Опешив, я стал рассматривать его, а сам боюсь пошевелиться. Сначала мне в голову пришла мысль: может, это какой-то родственник приехал к солдату и ищет его, но тут же опроверг свою мысль — как он смог пройти сначала через КПП части и через дневального, сидевшего возле выхода?

В первую очередь мне в глаза бросилась небольшая бородка, лацканы черного пиджака, и тут волосы на моей голове зашевелились, когда я стал рассматривать его лицо: глаза-то оказались без зрачков — одни белки! И это хорошо было видно при лунном свете. Я всем телом вжался в кровать, стараясь не скрипеть пружинами, холодный пот прошиб меня от макушки головы до пальцев ног. Тем временем «гость» повернулся ко мне затылком и стал внимательно рассматривать солдата, лежащего напротив, после чего нагнулся и стал так же внимательно рассматривать спящих под нами на первых ярусах сержантов. На меня, кстати, он так и не посмотрел. После чего он резко выпрямился (я от этого резкого движения даже вздрогнул) и «поплыл» — да-да, именно бесшумно поплыл в конец спального помещения.

Откуда только я набрался храбрости, не помню. Я молнией спрыгнул с кровати устремился за ним, но увидел лишь, как он «заплывает» в последний проход. Я побежал туда, но… в том последнем проходе было пусто. Спрашиваю сонного дневального: «Что за мужик недавно зашел в роту?». Тот лишь посмотрел на меня, как на полоумного.

Времена были советские, поэтому я никому не стал рассказывать о произошедшем: не хотелось в дурдом попадать. Лишь позже я рассказал об этом одному из солдат одного со мной призыва, а тот и не удивился, сказал, что слышал от старослужащих про привидение, периодически посещающее казарму. Как выяснилось, это привидение было бывшим старшиной роты, который повесился на территории части 15 лет назад. Его из дома выгнала жена, и из-за того, что ему некуда было деваться, он некоторое время проживал на территории части, тут же пьянствовал вечерами. Так как покойный был любителем карточных игр, то он часто играл с солдатами в карты ночью, будил их (особенно когда бывал поддатым) и, видимо, в ту морозную ночь вернулся в казарму в поисках партнера по игре. Но почему он был в гражданской форме — непонятно. Видимо, его так схоронили, в черном костюме.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: 4stor.ru

Старенькая соседка из нашего дома поведала моей маме, что когда пришла похоронка на отца, ей было четыре годика. У неё была сестра постарше на три года. В те военные годы люди на заводах работали по полторы-две смены. Мать приходила домой только ночевать, валилась с ног. Дома накапливалась грязная посуда, кастрюли, а мама мыла их пару раз в неделю, сама же находила силы только на приготовление пищи.

Так вот, в один прекрасный вечер мама приходит и спрашивает:

— Зачем же вы сами мыли посуду? Вы ж не умеете, перебьете все!

А дети отвечают:

— Мама, а это не мы, это папа помыл!

Мама чуть со стула не свалилась.

— Ах вы, врушки такие! Ишь, чего придумали, ничего святого нет для вас!

Тут девочки и рассказали ей, что никакие они не врушки, что днем позвонил в дверь папа, они увидели его в глазок и сильно испугались, им стало страшно, ведь мама говорила, что он убит, а он все звонил и звонил. Но папиного гнева боялись, видно, больше. Пришлось впустить. Папа зашел молча, младшую сразу на руки взял, носил по квартире (точь-в-точь, как делал всегда это при жизни), но ей было дико страшно, она сидела на его руках вся съежившаяся (маленькая, а все-таки понимала, что тут что-то не так). Когда он ее носил и проходил мимо старшей дочки, то старался ее ущипнуть (именно так он с ней поступал и при жизни). Потом пошел на кухню, убрался там и перемыл всю посуду. За все время не проронил ни слова. После этого открыл дверь и ушел.

Мама, выслушав девочек, залилась вся слезами. Сказала — бедный ваш папочка, как же он жалеет вашу устающую маму, если даже с того света приходит помогать! Мама рыдала, хотя сама никак не могла объяснить случившееся. Ошибки же быть не могло, папа действительно был убит и захоронен, были свидетельства очевидцев, близких их семье людей. А спустя несколько дней, когда вновь накопилась посуда, папа снова пришел и снова носил младшую на руках по квартире, старшую щипал и потом прибирался на кухне. И снова ничего не говорил. Если девочки что-то спрашивали, то он только молча улыбался. Его визиты повторялись время от времени, уже нечасто, но всегда в отсутствии матери. Девчонки тряслись от ужаса, им всегда было страшно. Но тем не менее всегда его впускали, не могли ослушаться родителя.

А спустя какое-то время рано утром по их улице шли демобилизованные раненые солдаты — их привезли откуда-то, и все они в ужасном состоянии — настоящие скелеты, грязные, жутко изможденные. Может, это были освобожденные из плена или концлагеря, просто девочки толком не поняли или забыли со временем — помнят только, что женщины из разных домов разбирали их к себе на побывку. Вышла и их мать тоже, и ее внимание привлек самый последний солдат. Он из всех был самый-самый несчастный, весь перебинтованный, но самое главное — все были в сапогах, а он вообще босиком шёл. У неё аж сердце защемило. Мама подбежала к нему и повела в свой дом. Первым дело вымыла его, перебинтовала, накормила, уложила отдыхать, постирала его одежду и ушла на работу.

Следующим утром он должен был уходить. Мама дала ему в дорогу хлеба, но самое главное — отдала ему папины сапоги, которые держала как память об отце. В ближайшую ночь она увидела покойного мужа во сне. Он ей сказал всего одну фразу: «Вот теперь я спокоен».

С той поры визиты покойного прекратились.
♦ одобрил friday13
27 февраля 2015 г.
В комнате моей бабушки Марины висит портрет в овальной раме. На нём молодая пара: девушка лет девятнадцати с добрыми глазами, а рядом с ней молодой офицер польской гвардии, очень красивый.

— Это кто? — спросила я у бабушки в три года.

— Это моя мамочка Нина и папа Вася, но я его никогда не видела.

— А почему?

— Потому что он был в партизанском полку и прятался в лесах. А когда я родилась, пришёл посмотреть на дочку, но сосед его выдал. И фашисты пришли в дом, обещая расстрелять всю семью, если он не выйдет. Он спустился с чердака, где прятался. Его забрали в концлагерь. И с тех пор его больше не видели. Говорят, он погиб где-то в Австрии.

Моя прабабушка Нина умерла за много-много лет до моего рождения. Её похоронили в далёком Владимире-Волынском где-то на Западной Украине. Всё, что я знала о ней, так это только то, что она была очень хорошая и добрая, прожила тяжёлую жизнь и умерла, когда ей ещё не было пятидесяти в один из своих дней рождения.

Я смотрела на эти красивые молодые лица. И на уровне своего трехлетнего сознания очень жалела почему-то именно прабабушку Нину, которая в свои двадцать лет осталась одна, без мужа, с двумя детьми на руках, у сгоревшего дома посреди зимнего леса на польско-украинской границе. А вокруг была война, и надо было выжить.

Когда мне было пять, моя семья переехала на новую квартиру. И меня, привыкшую спать рядом с мамой, отселили в отдельную комнату, потому что мама теперь нужна была младшему брату, который только появился на свет. Я очень злилась, но это днём. А ночью меня мучили кошмары. Обычно они выползали из-за шкафа. За стеной выла соседская собака. Я думала, что ей тоже страшно, как и мне. Я не пряталась под одеяло и не закрывала глаза, понимая, что это не помешает им запрыгнуть на кровать.

Однажды я проснулась среди ночи. Из-за шкафа лилось тёплое золотисто-розовое свечение. Оно переместилось на верхнюю полку шкафа, а оттуда — на стол. Мохнатая собака со злобным усатым человеческим лицом зарычала и попятилась в обратную сторону от этого свечения. А скользкая зеленая ведьма, которая за пару минут до этого хваталась за край моей простыни, взвизгнула, завертелась волчком и лопнула, словно мыльный пузырь. Остался только неприятный болотный запах.

На столе стояла маленькая пожилая женщина размером в ладонь, с волосами, собранными в пучок на затылке. А рядом с ней тоже женщина — молодая, высокая, очень худая, с русыми волосами. Я хорошо запомнила их лица.

— Я твоя бабушка Нина, — сказала старшая, но голос прозвучал не в пространстве комнаты, а скорее в моей голове. — А это моя соседка — её тоже Ниной зовут.

Она ещё что-то говорила, но я забыла. Помню только, что она прогнала мои кошмары и просила их не бояться. А наутро я никак не могла сопоставить ту, которая приходила ночью, с той, которая была на портрете. Но у меня не возникало сомнения, что ночью ко мне приходила именно моя прабабушка Нина.

Прошло ещё пять лет, и память о происшедшем навсегда выветрилась бы из моей головы, если бы не один случай.

Мне уже было десять. Моя семья переехала на Западную Украину. Однажды в страстную пятницу мама собралась в соседний город Владимир-Волынский проведать могилу своей бабушки. Она решила взять меня с собой. Пасха в том году была ранняя, в марте, поэтому в пять утра, когда мы с ней стояли у ворот кладбища, ещё даже не рассвело. Я смотрела на эти ворота в виде каменной белой крепости с чёрными окошками метров семь в высоту, и у меня захватывало дух.

Мама никак не могла вспомнить, в каком конце кладбища находится бабушкина могила — последний раз она была здесь ещё в детстве. Оглядываясь по сторонам, мы в растерянности прошли пару метров. Тут мама сжала мою руку и громко сказала: «Бабуленька, маленькая моя, проведи нас к своему дому!». Рядом чувствовалось чье-то присутствие. И вдруг неведомая сила потянула нас в сторону от тропинки, напролом через кусты, ограды и могильные холмы.

Через пару минут мы стояли перед скромным памятником с каменным крестом наверху. Мама удивленно смотрела по сторонам: «Я бы ни за что на свете не нашла это место. Вокруг столько новых могил...». «Спасибо, родная, что провела нас», — сказала она, погладив холодный мрамор. А я подняла глаза на памятник. С фотографии на меня смотрела моя прабабушка Нина с усталым добрым лицом. Моя прабабушка Нина, которая однажды пришла ко мне из-за шкафа, прогнав ночные кошмары. Воспоминания раннего детства заново ожили в памяти. Та же причёска, то же лицо. То же платье.

— Эта фотография сделана незадолго до того, как бабушка умерла, — сказала мама, — она сильно болела. Ей удалили глаз.

— Я знаю. Когда мы с ней виделись, она прикрывала его.

— Ты не можешь этого знать, — сказала мама. Я промолчала.

Рядом с бабушкиным памятником стоял покосившийся крест, заросший плющом. На табличке еле различимо на польском языке было написано «Доктор Нина Троицкая» — её спутница и соседка в вечности.
♦ одобрил friday13
26 февраля 2015 г.
Первоисточник: pikabu.ru

В то время, когда наша власть менялась, а зарплаты выдавали продуктами, нам, совсем тогда малым пацанам, хотелось хоть что-то заработать. Мы выживали как могли: жгли на свалках найденную медь, разгружали вагоны по ночам и помогали людям по мелким делам. Тогда нас радовала любая копейка, а настоящая дружба сплачивала и держала вместе. Весной у нас был особый заработок. Вокруг всё таяло, по дорогам, которые и без того были в плачевном состоянии, было невозможно проехать. Мы терпеливо ждали, когда кто-то застрянет, и помогали нерадивому водителю выбраться из дорожного плена, дружно выталкивая машину на более менее ровную поверхность. Промокали насквозь, но всегда оставались с каким-то доходом. Нам постоянно что-то перепадало. Люди понимали, что мы стараемся не просто так. Да и они оставались в плюсе — двигались дальше по своим делам, не теряя своего драгоценного времени. Было, конечно, такое, что денег нам не давали, но тогда либо угощали чем-то, либо просто извинялись, объясняя, что денег нет. Бывает. Денег тогда не было ни у кого. Да и мы их не требовали, конечно. Это была наша инициатива. Многие могут нас обвинить в какой-то корысти, но повторюсь — тогда было сложное время.

В то утро мы как обычно стояли и наблюдали за дорогой. Недалеко от нашей компании застрял очередной бедолага на дорогой тогда иномарке. Он сам высунулся в окошко и позвал нас на помощь. Мы с радостью побежали помогать, предвкушая какой-то заработок. Изрядно вымотавшись, нам наконец удалось вытолкать его из ямы. Водитель открыл окно и, громко рассмеявшись, крикнул нам тогда: «Спасибо, нищеброды!». После этого он резко дал по газам и уехал, оставляя нас по пояс в грязи.

Прошло уже много лет. Время поменялось, и мы выросли, оставаясь всё такими же крепкими друзьями. Иногда нам на глаза попадалась та самая иномарка, и мы, уже с улыбкой вспоминали произошедшее в нашем нелёгком детстве.

Сейчас, работая водителем скорой помощи, я понимаю, что судьба у каждого своя. В тот день поступил неотложный вызов. Я с бригадой тут же выдвинулся на место происшествия. Машина влетела в столб. Та самая, когда-то ненавистная нам машина. Водитель был ещё в сознательном состоянии и лишь что-то бормотал про себя. Когда его подняли на носилки, он сумел повернуть голову в мою сторону и вполне ясно произнести: «Видишь, как оно бывает. Прости, пацан». Его не довезли. Он скончался по дороге.

Это не конец истории. То, что произошло дальше, до сих пор не укладывается у меня в голове.

В очередной раз нас вызвали к женщине, у которой случились преждевременные роды. Проблема в том, что роженица проживала в деревне, которая находилась в нескольких километрах от города. Дорога как всегда была нечищеной, и я очень боялся застрять, ведь со мной ехали две молодые девчушки, которые ничем бы мне не помогли. Мои опасения оправдались — мы встали на полпути. А дальше наступило отчаяние, смешанное с бесконечными звонками от дежурного.

Если бы я был тогда один, то никогда бы не поверил в то, что случилось. Я почувствовал резкий толчок, и наша «буханка» начала двигаться. Обернувшись, я увидел испуганный взгляд двух недоумевающих девушек. Они смотрели на мужика, который с нечеловеческой силой толкал машину. Никто так и не понял, откуда он появился и как ему одному удавалась всё это проделывать. Когда он поднял голову, испугался уже и я. Это был он — тот самый водитель. «Прости, пацан», — пронеслось тогда в голове, когда я вспомнил его умирающим после аварии. Он посмотрел на меня с улыбкой и указал рукой в прямом направлении, давая понять, что мне нужно заводить машину. Я повернул ключ и скованными ногами надавил на педаль. Машина тронулась вперёд, оставляя позади мои тревожные мысли и заснеженную фигуру покойного.
♦ одобрил friday13
21 февраля 2015 г.
В больнице, в которую я попала, мне было очень скучно. Первые пять дней я ни с кем не говорила (люди смотрели на меня, как на инопланетянина) — просто делала все, что мне скажут врачи, а по вечерам фотографировала всякие закоулки, чтобы обрадовать вас какими-нибудь фотографиями. Как видите, безуспешно.

На шестой день, когда время показывало около 02:00, я фотографировала тускло освещенные коридоры, с досадой понимая, что ничего не поймаю. Я уже закрыла объектив и решила уйти в палату, но на меня кто-то натолкнулся сзади.

— Извините.

— Да забей...

Какой-то мальчуган. Я тогда подумала — ну и пес с ним, обернулась. Там никого не было. Я начала заглядывать в темные щели, на лестничную площадку, за дверьми, где он мог спрятаться, но никого не обнаружила. Тогда я подумала, что мне показалось. Хотя еще долго сомневалась — ведь я отчетливо слышала и чувствовала его. Признаться, мне стало немного весело при осознании того, что в этом был какой-то ужас.

— Вот это да! — вслух произнесла я и улыбнулась.

Почему-то после этих слов коридоры показались мне бесконечными, воздух стал напряженным и холодным. Я уже без улыбки стала вглядываться в самый конец коридора. Появился какой-то странный гул. Я почувствовала, что я не одна.

Потом я услышала смех. Обычный, детский, в конце коридора, где лампа не работала и было темно. От этого смеха холодок пробежал по спине. Собравшись, я стала двигаться в ту сторону, чтобы проучить маленького шалунишку.

— Чего так поздно играешь-то?

— Когда нас выпишут? — послышалось в ответ.

— Что?..

Что-то с силой толкнуло меня в дверь ближайшей палаты, да так, что я выронила камеру. На меня упали какие-то предметы, когда я ударилась об, как я поняла, шкаф. И в темноте я увидела его. Знаете, в тот момент мне было плевать на фотографии, на любопытство. Я хотела кричать, но меня охватил ужас. Я лишь размахивала руками, чтобы он не подходил ко мне.

— Когда нас выпишут? — снова спросил он.

У него было что-то жуткое с глазами, все лицо в венах... рот был гигантским, похожим на жуткую дыру. Вы не поймете, вы не видели. Мне показалось, что я умру от страха. Я зажмурилась и начала биться в дверь палаты. Наконец, я оказалась в том темном коридоре, быстро подобрала свою камеру и рванула вверх к главному холлу. Я точно запомнила, что, когда я обернулась, он парил за мной, отчего я побежала с вдвое большей скоростью.

Оказавшись в палате, я включила все источники света, заперла окна и двери, задернула занавески и, выпив снотворное, укуталась в одеяло. Все это я сделала с нереальной скоростью.

Кто-то начал стучать в дверь.

Я вслух сматерилась и закрыла уши. Мне хотелось плакать, а может, я и плакала — перед глазами стояло его жуткое лицо. Я шепотом просила его уйти, оставить меня в покое, зажмурила глаза и не хотела ничего видеть. Не помню, когда прекратились стуки и как мне удалось уснуть.

С того дня я просила медсестер делать мне капельницу со снотворным в девять часов. Я расспрашивала о таком пациенте, но никто не знал про него. Разве что охранники сказали, что здесь часто меняется охрана, потому что никто долго не выдерживает ночной смены здесь.
♦ одобрил friday13
18 февраля 2015 г.
В какой момент на моей шее появился этот ошейник? Сколько времени ушло на то, чтобы найти второй конец цепи, который был вбит в потолок большой комнаты в моей квартире? Сколько времени прошло до того момента, как я осознал, что длины цепи хватает на то, чтобы передвигаться только по комнатам, бродить по коридору, касаться окон вытянутой вперед рукой, пытаться ухватить ручку входной двери — впрочем, безрезультатно?.. Наверное, я заперт здесь уже много времени (по моим ощущениям, так как часы стоят). Небо за окнами сумрачно-серое и всегда затянуто полотном свинцовых туч. Сколько раз, вися на этой цепи, я пытался вырвать ее из потолка? Без толку. Потом хотел повеситься — не вышло. Нет, не потому, что я боялся смерти, а потому, что после того, как я провисел четверть часа на кое-как смотанной из цепи петле, я понял, что дышал до этого «по привычке». Потому что человеку нужен воздух — теперь же, как оказалось, не нужен.

Раньше пять дней в неделю, двенадцать месяцев в год, за редким исключением, я возвращался в эту квартиру, и никаких проблем не возникало. Но иногда я остро осознавал, что внутри никого — что, повернув ключ и отперев дверь, я войду внутрь и буду там один, и тогда накатывало и накрывало неслабо. Иногда даже приходилось выкурить пару сигарет перед тем, как войти. Кстати, а когда они кончились? Если бы я мог видеть будущее, я бы взял зарплату, накупил бы на все деньги блоков какой-нибудь «Явы» и забил бы сигаретами весь балкон. Это было бы крайне полезно в сложившейся ситуации, ведь я даже окно открыть не могу, не то, что, надев кеды, махнуть в ларек за сигаретами. Беда, ничего не скажешь.

Краски со временем начали тускнеть, и вот уже пару… месяцев, скажем, я наблюдаю весьма насыщенную серо-серую палитру, пестрящую всеми оттенками серого с примесью серого. Для меня эта квартира казалась спасением от улицы, с вечным для улиц быдлом, алкашами, людьми в целом, но спасение заканчивалось тогда, когда я переступал порог. Тишина... Сразу отпереть окна, чтобы было слышно «внешний мир», включить музыку, а если темно, то свет, занять себя чем угодно. Я даже не заметил, что в какой-то момент стены начали смыкаться, коридор стал уже, окна — меньше, темнота — гуще. Я просто занимал себя чем угодно, не обращая внимание на такие «мелочи», а потом — бах! — и просыпаешься, прикованный цепью к потолку, один, вообще один, а по лестнице изредка шныряют бывшие соседи, слышны разговоры дворовых спиногрызов и пьяные крики алкоголиков — в общем, все то, что дико раздражало при прошлой жизни, или, наверное, вообще при жизни; то, что теперь дарит надежду и хоть как-то иллюзорно спасает от одиночества.

Хоть бы кто-нибудь, кто-нибудь пришел бы, сказал простое «привет» и заговорил бы со мной, это было бы восхитительно, теперь я столько могу рассказать, столько выслушать… Мечты. Забыл сказать, что когда я недавно взглянул в единственное в квартире зеркало, я с полчаса истошно орал, вернее, хрипел или сопел — таким звуком обычно озвучивают внезапно оживших мертвецов во всяческих второсортных ужастиках, так что собеседник при встрече, скорее всего, наделает в штаны и скроется за горизонт меньше чем за минуту. Еще одно «обидно» в огромный список разочарований в загробной жизни. Поэтому я с помощью инструментов, валяющихся на балконе, цепи и пары-тройки железяк сделал кандалы, чтобы хоть как-то задержать потенциального собеседника и расположить к диалогу с собой. В конце концов, если он исчезнет, кто-то же начнет его искать? Придет сюда — и хлоп, еще один собеседник, а потом еще, и еще, и еще... Ребята, здесь же так уютно, я тут очень часто убираюсь, надо же чем-то себя занимать, посидим, поговорим о чем угодно, пожалуйста, я так скучаю по речи… Тишина, одна тишина, одна серость, и никого…

Стоп, кто-то шерудит в заржавевшем дверном замке. Только открой, только войди! Друг, я столько могу рассказать!..
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
— Впервые это случилось год назад. Я проснулся от звука щелчков лампы в прихожей. Она мигала, периодически включаясь и выключаясь. Лампа с датчиком движения. Ты же знаешь — я сейчас живу один...

Мой собеседник заметно нервничал. Последний раз мы виделись два года назад на похоронах его жены. И сейчас он словно пытался донести до меня нечто особенное и сокровенное. Признаюсь, начало меня заинтриговало. Мы сидели на кухне, откуда было видно ту самую лампу. Я с интересом ожидал продолжения. И он продолжил:

— Так вот, живу я один, поэтому неожиданная активность этой лампы меня несколько смутила. «Технические неполадки, замыкание», — приходили мысли в голову. Лампа продолжала мигать, оставляя меня в темноте на несколько секунд. Тут меня словно током прошибло. Запах! Отчётливый запах газа. Я бросился на кухню, чтобы проверить заглушки на плите. Так и есть — я забыл выключить газ. Стоя у открытого окна и думая, что бы могло со мной случится, я вдруг заметил, что лампа больше не мигает. «Спасибо», — сам не знаю зачем, бросил я тогда в темноту неизвестно кому или чему, благодаря которому произошло такое совпадение. Лампа вновь загорелась на несколько секунд и погасла, оставляя меня наедине со своим некогда атеистическим разумом.

«Володя, смотри, что я купила! Знаешь, какая штука удобная! Вечно ты свет в прихожей не выключаешь, простофиля!». Жена. Жена лампу купила. Я как сейчас помню — когда повесил её, Наташка туда-сюда под ней прыгала и махала руками, радуясь, как ребёнок новой игрушке. Вот ты думаешь — я «сумасшедший, вновь себя нашедший»? Нет, ошибаешься. Я же проверил всю проводку, я лампу поменял! Ничего не изменилось.

Ты думаешь, почему бабы у меня нет? Привёл я как-то одну. Лампа мигала тогда неистово. Понял, что не к добру. Выпроводил тогда новую знакомую. Сейчас не вожу сюда никого из женщин. Мне и моей хватает, — сказал он с улыбкой. — Сейчас уже привык даже. Мигает лампа — иду проверять, что не так. И всегда что-то найду. То воду забыл выключить, то мусор уже гниёт...

Помогает мне, родная. Помогает. Не один раз жизнь уже спасла. Помню, однажды собрался с друзьями на дачу. Выхожу уже и замечаю вдруг, что лампа мигает. И как чувствую, что Наташка рядом стоит и руками машет, отговаривает будто. Не вижу, а чувствую. Постоял-постоял, да домой зашёл. Всё на сердце легче стало. Сгорела дача ночью... Со всеми сгорела. Так и живём.

Друг замолчал, внимательно глядя на меня. Я не знал, что сказать. Так и сидели в тишине, каждый думая о своём. Переведя взгляд в тёмную прихожую, он вдруг неожиданно произнёс:

— Наташа, ты здесь?

Через мгновение лампа замигала, заставляя моё сердце учащенно биться.
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Есть у меня приятель. Зовут его Леонид, и он копатель. Ходит по лесам, полям и болотам с металлоискателем, извлекает из земли кусочки забытых историй, фрагменты давно оборвавшихся жизней и отголоски эха прошедшей войны. Состоит мой знакомый в поисковом обществе, объединяющем таких же, как он, энтузиастов. Ребята делают много хорошего, а также разного такого, что приносит им небольшую прибавку к зарплатам. Выезжая «в поле», часто находят старинные монетки, складные ножички и прочие предметы коллекционирования, иногда попадаются необычные и редкие находки. В общем, роют ребята по разику в месяц, под настроение.

Видимся мы с Ленькой нечасто, но иногда, когда ему необходима моя помощь, приятель вытаскивает меня из будничной суеты на кружечку пива, излагая суть проблемы: то у погибшего в годы Второй Мировой немца письмо в кармане отыщут — приносит, чтоб я перевёл, то приблуду какую-нибудь непонятную притащит — сидим, кумекаем, что за неведомый артефакт.

Вот в один из таких выходов, Ленька и рассказал мне пару историй, которые хочу пересказать, немного сдобрив художественной обработкой.

Дело было весной 2012 года. Группа, состоящая из Леонида, его приятеля Миши и двух братьев Жоры и Толика, отправилась на коп в Полтавскую область. Толик где-то разжился немецкой картой 1942 года, где были отмечены укрепрайоны со всеми подробностями, как было принято у щепетильных германцев. Хотели попытать счастья в том районе — поискать останки пропавших без вести солдат для перезахоронения, ну и артефактов там всяких — для коллекции или для музеев. Ехать из наших мест туда довольно долго, но к вечеру, наматывая на колеса «буханки» липкую апрельскую грязь, группа добралась до ближайшей к месту предполагаемых раскопок деревни.

Деревней, по словам Лени, это место называлось весьма условно. Пять дворов, да семь зданий. Хуторок, а не деревня. Как выяснилось потом, до ближайшей остановки проходящей маршрутки от хуторка было 1,5 км по прямой. Одним словом, глушь. Но дело позднее, крапает мелкий, холодный дождик (как у нас говорят, «мжычка»), а ночевать в машине не хотелось. Кто хоть раз пробовал ночевать в машине, тем более — в советской, тем более — в апреле, тот знает, о чем я. Для непосвященных: это очень холодно, тесно и душно одновременно, т.к. если заглушить движок, железо очень быстро остывает. Решено было проситься на ночлег в дома.

Хуторяне в большинстве своем оказались людьми осторожными, но не злыми. В дом на ночь не пускали, но продуктами помогли с лихвой: в распоряжении копателей оказались три кольца колбасы, бутыль самогона, мешок семечек и связка сушеной рыбы. Один из местных старожилов по имени Дед Митро (Митрофан Олегович по паспорту) предложил ребятам заночевать в своей летней кухне («клуня», по-нашему), попутно конфисковав для совместного употребления самогон и колбасу.

За столом разговорились: дед вещал о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах, сняв сапог, продемонстрировал искалеченную якобы миной ногу, и клятвенно пообещал провести ребят на место, где «фрицы стояли», махнув рукой в неопределенном направлении. Потихоньку члены экспедиции стали отходить ко сну. Дед Митро всё не унимался, рассказывая разные бывальщины и небывальщины.

Когда перевалило далеко за полночь, за столом оставалось всего трое: старик, Леня и Миша. Беседы потянулись к темам мистическим и таинственным: дед вещал про чертей, болотников, и про то, что его соседка, баба Рита, дескать, ведьма. Живет одна, ни с кем не общается — сумасшедшая, словом, баба. Ребята тихонько посмеивались над старичком, но дед Митро вещал красочно и колоритно, и Леня подначивал его рассказывать больше.

Когда старик, наконец, захрапел прямо за столом посреди очередного рассказа, парни отправились на боковую, расстелив на дощатом полу спальные мешки. Траванули пару анекдотов про сиси-писи на сон грядущий, поржали вполголоса, притихли, и тут с улицы послышался стук топора о полено. На улице, в непосредственной близости от клуни, кто-то мерно колол дрова. Хрясь-тук–бам… По словам Лени, не было еще и четырех утра. Миша тоже расслышал странный для такого времени звук. Дед Митро пошевелился на стуле, пробормотав сквозь сон нечто нечленораздельное, в чем явно угадывался матерок, и снова смачно захрапел, запрокинув свою седую лохматую голову. Немного успокоившись и пожав плечами, ребята провалились в сон.

Наутро, проснувшись и позавтракав яичницей с остатками вчерашней колбасы, компания выдвинулась к лесу. Дед Митро шел впереди, с важным видом покуривал самокрутку, с лёгкостью преодолевая раскисшую за ночь трясину грунтовки в громадных и латаных резиновых сапогах. Старик был одет, для своих мест, «по-праздничному»: галифе с лампасами, чистый турецкий свитер, новая по виду кепка и поношенная армейская куртка-штормовка иностранного производства модного цвета флектарн. За ним гуськом, ступая след-в-след, тянулись Миша, Леня и Жора с Толиком, нагруженные металлоискателями, щупами, лопатами, совками, палатками, котлом и всем, чем положено в таком случае. Хуторяне с интересом взирали на процессию издалека, так как дом Митрофана Олегыча стоял почти на отшибе — между ним и лесом стояла только еще одна хатка.

Миновав крайнюю хату, дед Митро сплюнул, и стал крутить новую самокрутку. Через метров 20-30 Миша не выдержал:

— Дед Митро! А что, у вас тут так рано дрова колят?

— Ааааа…. — протянул старик с кислым видом, и махнул рукой.

— Да просто спать не давали до утра, ироды! Нет, ну дед Митро! Что, нельзя попозже дров наколоть, вот скажи? — Не унимался Мишка.

Дед развернулся, и с прищуром уставился на Мишу, затянувшись свежей самокруточкой.

— Та то такой рубака, шо только ночью рубает. Сечешь? — Для пущей убедительности старик постучал пальцем по козырьку своей модной кепки и кивнул, выдохнув в усы густой, белый табачный дым.

Дверь крайней хаты скрипнула, и ребята обернулись: по двору семенила крошечная, сгорбленная старушка в меховой жилетке и белом платочке, черты ее лица терялись в глубоких морщинах, а во рту определенно недоставало около трех десятков зубов. Старушка подошла к поленнице, о которую был оперт здоровенный топор-колун, набрала охапку дровишек и засеменила назад в дом. Чвакающие шаги Митрофана Олеговича заставили ребят отвлечься от занимательной пасторальной картины и продолжить путь. Но, ступив всего пару шагов, Толик, замыкавший колону, громко вскрикнул «Эй!», и Леня обернулся. Старушка стояла на пороге, одной рукой прижимая к груди поленья, а другой грозила друзьям, сжав сухонький кулачок. Около Толика в грязи валялось полено…

— Ритка, твою мать! А ну, кыш, клята! — Взревел дед Митро, и старушка тотчас скрылась в недрах дома, хлопнув старой, облупившейся дверью. Дед сплюнул в грязь и махнул рукой, призывая продолжить поход.

Свой поход «экспедиция» завершила к полудню. В лесу, где было не в пример суше, нашли хорошую, чистую поляну, разбили лагерь, и дед Митро, побыв с молодежью еще пару часов и с видом знатока поизучав работу металлоискателя, отправился восвояси. Копать планировалось четыре дня, а после того — вернуться к деду, заночевать и возвращаться уже домой.

Первые два дня ребята занимались поиском, обнаружили множество мелочей в древних блиндажах, делали какие-то свои записи, но не суть. Суть была на третий день. Компания села обедать. Расселись у костра, сварили в котелке нехитрый супец из тушенки и грибов, поели. После обеда решили расходиться и продолжать поиски. Жора включил свой металлоискатель и поводил им над землей посреди лагеря, проверяя заряд. Металлоискатель дал чёткий сигнал. Жора приподнял бровь:

— О, кажись цветняк! И неглубоко! — Хохотнул он, и отстегнул от пояса трехскладную саперную лопатку. Осторожно копнув пару раз, и отбросив в сторону землю, парень присвистнул. Его друзья склонились над ним, изучая содержимое неглубокой ямки.

— По ходу ментов надо вызывать. Как положено, чтоб все чики-пики. — Тихо проговорил Толик. Леня кивнул, а Миша жесткой щеткой стал очищать кости на дне ямки от рыхлого грунта.

— Вроде руки, — бормотал Миша, аккуратно скребя щёткой старые кости. — гляди, вот пальцы… ёёёёёё… ментам уже звонил?

Парень ткнул щёткой в узел из толстого медного провода, которым были стянуты кости рук у запястий. С другой стороны кости предплечий были очень ровно сколоты, как будто отрублены.

Леня набрал «102» с мобильного, назвал посёлок, сослался на Митрофана Олегыча, описал ситуацию. Милиция обещала приехать из района утром, с судмедэкспертом и прочими причитающимися специалистами, и попросила огородить место находки и ничего не трогать. Леонид пожал плечами, Толик и Миша наскоро обнесли ямку заграждением из трёх веточек и веревочки.

Остаток дня ребята провели у костра, начало смеркаться. Из рюкзаков достали алкоголь и самые вкусные припасы — отметить окончание раскопок. Заранее договорились вернуться сюда через пару недель, продолжить поиски глубже в лесу. Посреди веселой попойки, Жора вдруг насторожился.

— Пацаны, там, кажись, идёт кто-то.

Друзья проследили за взглядом Жоры, и вскоре различили между деревьев тусклый огонек фонаря. Петляя между деревьев, он приближался к поляне со стороны хутора. «Наверное, кто-то из местных. Может, дед Митро?», — подумал Леня. Еще пару минут копатели сидели, уставившись в ночную тьму, в которой, подпрыгивая и подергиваясь, плыл желтоватый огонек фонарика. Приблизившись на расстояние метров десяти, огонек замер, и в темноте кто-то прокашлялся.

— Доброй ночи, мужики! — Зазвучал незнакомый голос. — Это… я тут… разрешите присоединиться?

Миша встал и посветил на незнакомца лучом мощного патрульного фонаря. Чуть поодаль от поляны стоял мужчина лет сорока, гладко выбритый, коротко стриженный, в поношенных, мятых туфлях, грязных брюках и белой майке, поверх которой было накинуто побитое молью коричневое пальто на пару размеров больше, чем следует, так, что фонарик скрывался где-то в недрах длиннющего рукава.

— А ты откуда будешь? — поинтересовался копатель.

— Да местный я, с деревни. Мужики, пустите погреться, а? Местные все про вас толкуют, а мне интересно стало, я ж тут… это… ну, пустите, а? А то баба моя все житья не дает, а я… У меня вот!

Мужичок поднял руку, и ребята увидели авоську, в которой болтались две банки с домашними соленьями — помидорами и овощным салатом типа лечо. Перекинувшись парой фраз вполголоса, порешили мужичка приютить и обогреть.

Слово за слово, разговорились, узнали, что мужичка зовут Костя, что живет он на хуторе с женой, и что она его немилосердно эксплуатирует, а он ей и слова поперек сказать не может. Мотивировали его за рюмкой чая, чтоб взял себя в руки, чтоб не был тряпкой, чтоб наорал на жену, в конце концов. Мужичок все отводил взгляд, взмахивал иногда рукавом по-скоморошьи, и было видно, что разговор ему неприятен, но пожаловаться на свою долю ох как охота. Под натиском копателей, поселянин чуть не расплакался. Налили ему водки в стальной стаканчик.

— Да у меня с собой тут… — замялся мужичок, и из раструба рукава показалось горлышко грязной бутылки, наполненной чем-то мутным. Мужичок зубами выдернул пробку, выплюнул ее в костер, и сделал несколько богатырских глотков. Потом еще несколько. Он поставил опустевшую бутылку наземь, занюхал сальным рукавом пальто и поник.

Чтобы как-то отвлечь гостя от тягостных мыслей, начали показывать Косте находки: пробитую каску, жетон немецкого офицера, с десяток пуговиц россыпью… Немного перебравший «горькой» Толик проговорился и о странной находке. Не со зла, конечно — просто чтобы гость ненароком в ямку с костями не наступил, когда домой засобирается. Костик заметно оживился, и попросил показать ему кости, долго их рассматривал, а потом, потерев грязным рукавом подбородок, изрёк:

— Даааа, дела… Ну, засиделся я у вас, пацаны, пора и честь знать.

С этими словами Костик достал из кармана советский динамо-фонарик (пока крутишь динамо, он светит и жужжит), и, попрощавшись с копателями, направился в сторону хутора. Толик и Жора уже спали, сморенные алкоголем, а Леня с Мишей остались у костра, провожая взглядом отдаляющийся отсвет Костиного фонарика…

Наутро из района приехала милиция: судмедэксперт, кинолог, дознаватель, следователь и ещё куча народу. Милицию сопровождал дед Митрофан, пара хуторских мужиков и любопытные собаки, лаявшие на милицейскую овчарку. Ребят опросили, сняли «пальчики», проинспектировали рюкзаки на предмет запрещённых предметов и «веществ» и, прочитав лекцию о вреде копания в земле, отпустили на все четыре стороны.

В компании деда Митро копатели вернулись на хутор. Дед был необычно молчалив и курил папиросу за папиросой. На расспросы отвечал только: «Щас сами все увидите, хлопчики». Процессия вышла из леса. Светило солнышко, щебетали весенние пташки, пахло сеном и свежевспаханной землей, а по небу проплывали одинокие облачка. Не сразу обратили они внимание, что у крайней хаты, где жила баба Рита, стоит серый УАЗ-«буханка» с красным крестиком и милицейская «Нива». Дед замедлил шаг:

— Ну, шо там, начальник? — Поинтересовался он у долговязого милиционера в фуражке, что-то записывавшего в блокнот. — Сама померла, или черти забрали?

Милиционер скривил кислую мину, и сделал неопределенный жест вокруг шеи, вывалив набок язык и закатив глаза.

— А могли и Вас…

Дед цыкнул зубом и бросил на землю окурок.

— Могли… Да не смогли…

Через час вся компания уже укладывала вещи в свою собственную «буханку» и собиралась покинуть сонный хутор под Полтавой. Леня стоял рядом с дедом Митро и курил «L&M», поделившись сигареткой со стариком. Старик оторвал фильтр и потягивал сигаретку.

— Ночью ее задавили, Ритку-то . Пришел, вишь, какой-то мужик, и проводом ее и придушил,— рассказывал старик, шевеля усищами. — Проводом, прикинь! Вот. Ее как докторы забирать стали, у ней вся рожа аж синяя была, язык — во!

Дед Митрофан вывалил язык на всю длину, закатил глаза и надул щеки, изображая лицо мертвеца, и издав при этом неприличный звук.

— А все почему? А? А потому что Костку, агронома, мужа своего в могилу свела, и после смерти покою ему не давала, вот те истинный крест! Все его гоняла по хозяйству. Ведьма клята! — Дед перекрестился и сплюнул себе под ноги. — Вот ее Бог и покарал. Ну, что? Погрузились? Ну, бывайте!

Пожав мозолистую руку деда и пообещав вернуться через пару недель, копатели расселись по местам, и «буханка», ведомая Толей, затряслась по проселочной дороге прочь от крохотного хуторка. Ехали молча, радио мурлыкало какую-то попсовую песенку, а за окном менялся весенний пейзаж, погружая парней в дремоту. Тишину первым нарушил Леня:

— Слушай, Миха, я тут подумал…

— Чего?

— Помнишь, когда мужичонка этот приходил?

— Ну, помню, а что?

— Ты слышал, как динамо у этого Кости в фонарике жужжало?

— Нееет.

— И я — нет. Ни когда пришёл, ни когда уходил, так?

— Выходит так.

— Но оно же всегда жужжит в таких фонарях, верно? Когда его крутишь.

— Еще бы! Как бешеный шмель. Совьет-тэк же.

— А руки ты его можешь вспомнить? Ну там, грязь под ногтями, пальцы волосатые?

— Ты к чему клонишь-то?

— Да так, ни к чему…
♦ одобрила Happy Madness
12 февраля 2015 г.
Это со мной случилось в прошлом году. Приехал пожить на дачу летом, ибо надоел город, да и на природе захотелось отдохнуть. Ночевал в комнате на диване, смотрел телевизор. И в какой-то момент краем сознания понял, что что-то изменилось в комнате, стало не так. Услышал, как заскрипели половицы, будто кто-то ходит, но никого не было видно. Немного испугался, но виду не подал, но и не засыпал больше.

Утром всё было как обычно. Наступала жара, и я перебрался с улицы обратно в дом. Зашёл в комнату, где ночевал, и тут среди жаркого дня повеяло прямо-таки ледяным морозом — я аж поёжился и накинул на себя хлопчатобумажную робу. После этого сел на диван и стал играть на телефоне, и тут снова послышались чьи-то мягкие шаги, приглушённые, и снова повеяло холодом. Мне волей-неволей пришлось выйти на улицу и греться на солнце.

Так до ночи я и пробыл на улице. Когда пришло время ложиться спать, я вернулся в дачу и лёг как обычно, даже заснул. Проснулся оттого, что у меня начали коченеть ноги, в лицо веяло морозным дыханием, а на груди будто кто-то лежал. Встал, прошёлся по дому, лёг опять, чувствуя, как болит грудь в том месте, где лежало это «нечто».

Утром, как человек любопытный и допускающий возможность сверхъестественного, я решил заглянуть под дачу, чтобы выяснить причину поскрипывающих половиц, и чтобы развеять сомнения в причастности к этим явлениям потусторонних сил. Как раз под комнатой, где я спал, обнаружился скелет кошки, которая, по-видимому, издохла ещё позапрошлой осенью.

После перезахоронения скелета все неопознанные шумы и похолодания в комнате пропали.
♦ одобрил friday13