Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДВЕСТИЯ»

9 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то похвасталась я свекрови об успехах моего сына (ее внука) в рисовании. Ходили мы на тот момент в кружок. В ответ она сказала, что, мол, ничего удивительного, он в дедушку, я поддакнула, что да, мой дед учился в Академии художеств, но свекровь сказала, мол, значит в прадеда и в деда (в свекра).

Про то, что свекор рисует, я слышала впервые. На что свекровь ответила, что вбил себе в голову дурь и зарыл свой талант. Может, добился бы чего-то. Художники хорошо зарабатывают, мог бы и на пенсии рисовать на заказ. Я, естественно, пристала, чтобы она объяснила, что сие значит.

И свекровь рассказала такую историю.

Свекор с детства рисовал все и всех. С натуры, фантазии, хотя и вырос в деревне. И пусть нигде не учился, рисунки получались очень профессиональные. Учиться на художника не пошел, так как родители считали, что это баловство.

Поступил в институт на вечерний, женился на первых курсах. И, помимо работы на заводе, брал через знакомых халтуры — чертил, рисовал портреты по фотографиям…

Как-то предложили нарисовать портрет-картину-эскиз (не знаю, как правильно назвать) для памятника с маленькой фотографии для паспорта.

Нарисовал, понравилось не только заказчикам. Его нашел через этих заказчиков художник, работающий на кладбище, который сам отказался от этой работы, и предложил ему рисовать эскизы. А тот художник уже переносил их на памятники. Платил копейки, но «работодатель», видно, решил сбросить на него всю бумажную подготовительную работу, поэтому на количестве выходило прилично. Работал так несколько лет, потом кладбищенский художник начал пить, и их совместная трудовая деятельность постепенно сошла на нет.

Дома не говорил, что рисует покойников. Это потом рассказал.

Как-то приехал он к родителям провести отпуск, и захотелось нарисовать ему портрет матери. Нарисовал маслом во весь рост в натуральную величину, шикарный такой. Вся деревня бегала, смотрела. Даже председатель и агроном пришли оценить. Оценили так, что агроном захотел групповой портрет всего семейства, а председатель — оформление доски почета и агитационного уголка. В общем, просьбу председателя он выполнил, а семейство агронома запечатлел в набросках и забрал картину домой дописывать.

Буквально через месяц свекру пришлось вновь приехать в деревню на похороны матери. А когда приехал в отпуск, привез законченный семейный портрет агронома.

Заказчик остался очень доволен, портрет вышел выше похвал. Односельчане бегали смотреть. Агроном был такой довольный, что даже сделал «день открытых дверей».

Потом делились впечатлениями: «Как живые», «Я прям испугался: открыл дверь, а они сидят напротив все. А потом глядь — это картина»...

Тут отец пристал: «Мать нарисовал, стоит как живая, нарисуй и меня рядом». Нарисовал такой же огромный портрет и отца.

Уехал домой, через некоторое время звонит отец:

«Агроном со всей семьей на машине разбился».

Поехали на похороны.

Вынесли гробы взрослые, детские, и тут родственники выносят громадный портрет счастливого семейства и ставят впереди. Народ так и отшатнулся.

Бабки стали шептать за спиной что-то про проклятую картину.

Вернулся он домой сам не свой. Свекровь говорит, стал себя винить и повторял, что и отца уже тоже нарисовал.

Видно, по селу нехорошие разговоры пошли. Отец звонил, переживал. Агитационный уголок, говорил, спалили. Года не прошло, пришла телеграмма о смерти отца. Свекор даже не удивился, сказал только:« Я же говорил».

На похоронах — та же история. Стоит в хате гроб, а у стенки портреты матери и отца во весь рост, как живые. Увидел, истерика началась. Бросался на картины, братья держали.

Бабки опять за спинами пошептали, сопоставили, перечислили — мать, агроном с семьей, отец…

Приехал домой в полной депрессии. Объявил, что карандаш больше в руки не возьмет. Про халтуры для памятников рассказал. Считал, что эти эскизы покойников всему причина. Стал вспоминать, сколько портретов на заказ нарисовал для неизвестных людей, через знакомых знакомых, и неизвестно, что с теми людьми стало.

Не могли вспомнить до тех халтур для кладбища, умирал кто-то из опортреченных или нет. Но еще такие большие и реалистические портреты до тех случаев не рисовал, может, и в этом дело.

Я еще спросила: «А вас и детей что, не рисовал?».

На что свекровь ответила: «Карандашные наброски делал, а маслом нет... сапожник, как всегда, без сапог».

Кстати, любил пейзажи рисовать инопланетные и с искаженной перспективой (или не знаю, как правильно описать, просто повторяю слова свекрови), пугающие, свекровь сказала, что к стенке их всегда поворачивала, не по себе было. А если долго на них смотрела — начинала болеть голова до тошноты. Но пейзажи нравились определенному кругу и их быстро покупали, разбирали.

Один неприятный случай свекровь вспомнила, когда еще до женитьбы свекор параллельно со свекровью дружил с девушкой-художницей.

Свекор нарисовал такой «пейзажик». Свекровь его видела и красочно мне описала, я попыталась представить, но понять и мысленно увидеть не получилось. Белая огромная луна, если всмотреться, то видно четкую маленькую, а вокруг как бы ореол бледнее. Вблизи маленькие пятнышки разных оттенков. Создается впечатление, что она огромная, выпуклая и в движении из-за этих пятнышек, впереди море — лунная дорожка (тоже из пятнышек), в которую переходит дорога на обрыве, все под таким углом, что видно, что обрыв, но одновременно дорога как бы продолжается в лунной. На море — большой бумажный кораблик из листика в клеточку, который как бы касается бортом обрыва, но такого на самом деле не может быть. И вроде как бы он на воде, но вершина почему-то смотрит на зрителя, чего просто не может быть. Все перспектива искаженная, но как бы реально. От этого, как сказала свекровь, начинает болеть голова. И по дороге как бы идет (не касаясь ногами дороги) одинокая обнаженная девушка с длинными волосами, которые прикрывают наготу. Нарисована она как-то так, что девушка одновременно и на обрыве, и на лунной дорожке. Эта девушка непонятно как нарисована. Если присмотреться вблизи, то она как бы из ломаных кусочков, а если не вдаваться в детали, то она и на лунной дорожке, и на обрыве, и создается впечатление, что она движется (как так нарисовать, я не представляю). Все это в бело-зеленоватом лунном свете и очень пугающе, реалистично. Еще как-то от освещения она менялась, оживала, что ли (со слов). Свекрови эта картина не понравилась, а у той девушки-художницы вызвала восторг, она сказала, что это она, и картина про нее, и выпросила ее себе в подарок. Повесила этот ужас у себя в комнате.

Через пару недель друзья были в гостях у этой девушки-художницы и стали свидетелями кошмарной сцены. Девушка сидела на диване и задумчиво смотрела на картину. Ребята о чем-то разговаривали за столом под чай с тортиком. Вдруг девушка вскочила, схватила со стола нож и стала резать и бить эту картину в какой-то дикой ярости. Ее пытались унять, потом у нее из носа просто хлынула кровь. Все испугались, картину выбросили. Почему девушка себя так повела, она не смогла объяснить.

И потом произошел последний случай, который все решил.

Друг у него был закадычный, еще с детства, с одной деревни, потом в одном институте учились на одном факультете и курсе. Стал друг его успокаивать, стыдить, просить не зарывать талант и рисовать хотя бы нормальные пейзажи и натюрморты. Но свекор отказывался наотрез, говоря, что и яблоки с вазами, его кистью нарисованные, принесут несчастья.

Как-то друг стал спорить, что все это выдумка и самовнушение. И заставил свекра нарисовать его портрет и удостовериться, что все совпадение.

Свекор поддался уговорам.

И чем все закончилось?

Через год друг умер от лейкоза.

Что было с художником — словами не передать, свекровь сказала, что думала, что и он за другом последует или с ума сойдет. Сидел ночами и рисовал свой портрет. Наказывал себя так или убивал. Наверное, штук сто нарисовал.

Потом все собрал: и картины старые, и наброски, и кисти, и краски, и все сжег на пустыре.

С тех пор даже детям елочку в альбом на рисование ни разу не нарисовал.

Я в шоке была от ее рассказа. Даже и не знала, что сказать. Свекровь была уверена, что все просто совпало. А мне было не по себе, столько совпадений... Свекровь еще о его сюрреалистических картинах сказала, что «такое рисовать может только человек с поломкой в голове». То, что свекор незаурядная личность, я и так видела (чего стоила его феноменальная память, как все шутили, «память разведчика»: запоминал таблицы, графики, схемы, формулы за пару минут, просто на них посмотрев). Про записную книжку в голове со всеми датами и телефонами я уже не говорю. Два высших образования, руководящие должности, потом все бросил, пошел в моря. Немного эксцентричный, но никаких сдвигов или «поломок в голове» за ним не замечала.
♦ одобрил friday13
13 января 2015 г.
Автор: Эдгар Аллан По (перевод К. Бальмонта)

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -
О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -
Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши спасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал...» Тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма — и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, -
Эхо — больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это ветер, — усмирю я трепет сердца моего, -
Ветер — больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел — и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, -
Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда -
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: «Никогда».

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, -
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
Страшным криком: «Никогда».

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты — иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, -
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет — никогда!
♦ одобрил friday13
7 января 2015 г.
Скажу сразу — я человек ни во что не верящий и не верующий. Но пара странных историй у меня есть.

Первая история произошла в далеком 1998 году зимой, в первые две пьяных недели после Нового года. Я тогда был, как сейчас сказали бы, членом ОПГ. Но в то время это было в порядке вещей. Не поделили мы тогда серьезные деньги, и вот возвращаюсь я в подпитии домой. Никаких наркотиков я тогда не употреблял. Подхожу я к своему подъезду, вижу приятельницу, которая выгуливает собаку, и направляюсь к ней. Все вокруг абсолютно спокойно, и вдруг сзади прямо мне в ухо кричит истошный женский голос: «БЕГИ!». Напугать меня сложно, а уж по пьяни я вообще бесстрашный дурак. А тут я буквально в панику ударился. Резко оглядываюсь — никого. И тут опять мне в ухо вопль: «ДА БЕГИ ЖЕ, БЛ***!» Я так рванул с места — Форрест Гамп нервно курит в сторонке... Уже потом знакомая мне рассказала, что сразу после моего абсолютно беспричинного (с её точки зрения) старта из моего подъезда за мною выбежали двое, и еще двое выскочили из припаркованной рядом машины. Безуспешно пытались догнать. Убить бы меня тогда не убили, но покалечили бы точно.

Второй случай произошел недавно, 12 января 2010 года. Через 12 лет — и опять между Новым и Старым годами. Ехал я к друзьям на Старый Новый год. Шесть часов за рулем, и еще около 100 километров впереди. На улице плюс семь градусов, дорога сухая, прямая, ровная и пустая. Видимость — сказка. Еду, слушаю Высоцкого, и вдруг с заднего сидения слышится грустный женский голос: «П***ц». «Накаркает же, дура», — раздражённо подумал я про себя... и тут до меня дошло, что я один в машине. Смотрю в зеркало заднего вида (у меня длинная лыжа) — никого. Меня бросает в пот, я отпускаю газ, переставляю ногу на тормоз (у меня коробка-автомат) и еду несколько секунд, не зная, что делать. И тут меня выбрасывает с дороги на скорости за сто двадцать. Двухметровая насыпь — и внизу поле. Машина кувырком, два с половиной оборота, кузов в хлам. Сам я повис вниз головой на ремне.

Вытащили меня практически сразу. Небольшое сотрясение и сильный удар в грудину... Мелочи. Но когда я на следующий день увидел свою машину, то подумал, что вчера я второй раз родился.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2014 г.
Автор: Александр Дюма-отец

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»:

------

... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге.

В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя.

Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать.

Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну, хорошо, я действительно болен, и болезнь моя, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, объясните, пожалуйста. Глаза у вас ясные, голос спокойный (он взял его руку), пульс прекрасный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я вижу его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам все расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел подле своего приятеля.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
14 декабря 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Папа у меня в молодости, скажем так, имел очень большую популярность у прекрасного пола. Как рассказывала мне моя бабушка — идешь, значит, по деревне, если увидел большую толпу девок, без сомнения знай, что он в центре. Был он жизнерадостным, общительным — в общем, душой компании. Но всему хорошему, по закону подлости, рано или поздно должен прийти конец. А причина этому, как вы могли догадаться — девушка, которая начала в прямом смысле этого слова преследовать моего отца. Приехала она в деревню недавно, ну и влюбилась до беспамятства. А папа у меня был ветреным, свободу очень любил, ну и к серьезным отношением абсолютно не был готов. В нее будто бес вселился, преследовала его везде, закатывала буйные сцены ревности (хотя он с ней почти не был знаком). Бывало, стоит он с девчатами, ну, анекдоты травят и т. д., а она тут как тут и давай ругаться, мол, чем я хуже их, я люблю тебя, я буду тебе лучшей женой в мире, мы созданы друг для друга и все в этом роде (по рассказам отца, девка была очень красивой, но что-то в ней его пугало). Не знал он уже, что делать да куда деваться, пока наконец не пришла ему «спасительная» повестка в армию. Он и сам никогда бы не подумал, что поездка в армию будет для него таким счастьем. Пришло время проводов, все как полагается — пьянка, гулянка, пляски, гитара, пока «ложку дегтя» бес не послал. И все по старому сценарию — слезы, «буду ждать, не забывай меня, с другими девками не гуляй» (напоминаю, он с ней даже толком знаком не был).

Уехал он в армию, а письма штабелями идут. Он-то надеялся, что за два года она, может, поумнеет и забудет, но не тут-то было. И по совету товарищей-сослуживцев он посылает ей письмо, мол, нашел я тут девушку, домой не собираюсь, женюсь да останусь (а домой он и вправду не собирался, сами понимаете, деревня и все такое, письмо это написал, чтобы не ждала понапрасну). Проходят недели две-три, и в один вечер на построение не пошел, так как себя плохо чувствовал. Лежит один в казарме на своей кровати, вдруг видит — в дверь заходит она. Он в шоке, хотел подскочить, чтобы узнать, что она тут делает, но понимает, что не может пошевелить даже языком. Молча, не издавая ни малейшего звука, она подходит, белая как снег, в ночной рубахе, залезает на кровать, садится ему на живот, прикладывает руки на его лицо — а они холодные как лёд, — улыбается и зажимает глаза большими пальцами. Так сильно, что чуть не выдавила их, и держала, пока в казарму кто-то не вошел. Тут тело отца «отпустило», и он начал кричать. Испуг удвоился, когда, открыв глаза, он понял, что абсолютно ничего не видит. Товарищ подхватил его и бегом в санчасть, а отец кричит: «Уберите ее от меня! Уберите!».

Врачи в недоумении — не знают, что с ним и почему зрение пропало. Слава Богу, спустя часа три зрение вернулось, но чувство слабости и усталости не покидало его с тех пор ни на минуту. За три месяца отец похудел на 18 килограмм.

Пришло время дембеля, и он решает вернуться домой, так как сил не было искать работу и снимать квартиру. Приезжает в деревню и узнает, что девушка та повесилась у себя в саду несколько месяцев назад, и, что самое удивительное, в той же ночной рубахе, в которой он ее видел.

Но и на этом еще не все. Несколько дней спустя приходит к моему дедушке старичок. Пока отец был в армии, как-то раз к ним в дом пришел нищий милостыню просить. Дед его пригласил в дом, накормил, напоил, да и подружился. Старик был довольно странным, носил носки разного цвета, на обе ноги одевал только правую обувь. Дед подумал, что у него просто нет других и предложил свои, на что тот поблагодарил и отказался, мотивируя тем, что ему нельзя, что он должен так носить.

Дедушка рассказывал: «Бывало, залезет в яму с одним хлебом и кувшином воды и две недели не вылезает оттуда. А что самое интересное, яма оставалась чистой, не было отходов пищеварения».

Ну так вот, видит тот старик моего отца и говорит:

— Мил человек, а как ты еще живой ходишь?

И просит бабушку срочно принести ему таз и ведро холодной воды. Бабушка интересуется:

— Зачем вам это?

На что он отвечает:

— С того света сына вашего вытаскивать будем, на нем проклятье самоубийцы, с собой она хочет забрать его, преследует, вон за спиной стоит.

Бабушка побежала, принесла все, о чем он просил. Тот велел отцу раздеться, а дедушке наказал все вещи сына сжечь (даже армейскую) подальше от дома, да так, чтоб дым ни на какого не попал. После чего отца поставил в центре таза и начал поливать его водой. Все были в шоке: на отца лил чистую воду, при этом что-то быстро говоря, а стекала черная, как смоль, и так до тех пор, пока не пошла чистая. Ритуал проводил три вечера подряд. После этого к отцу вернулись силы, и он обратно начал быстро набирать вес.

Папа винил себя в смерти той девушки, но тот старик поругал его:

— Не она, а ты жертва! На ней с рождения клеймо самоубийцы стояло, в ней бесы сидели. С тобой или без, но итог у нее был бы один, а у тебя же все будет хорошо. Женишься, и будет у тебя три сына.

Так в итоге и вышло — нас три брата. Ну а старика того после разговора с отцом больше никто не видел. Кем он был? До сих пор не понимаем.

Вот такая история. Верите или нет, но грех такими вещами шутить.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: vk.com

Автор: Ахматова Кристина

Истошный вой перепуганного жирного котофея, который уже прекрасно понимал, что произойдет через секунду, был наполнен отчаянием и безнадежностью. Променад по верхушке старой этажерки был обыденным и безопасным делом. До сегодняшней ночи. До неприличия раскормленная полосатая тушка накренила угол пыльного книгохранилища, которое, секунду поколебавшись, будто бы в раздумьях, ахнула вниз, увлекая за собой голосящего Митьку.

— Ах, ты, паразит облезлый! Говнюк шерстяной, скотина ползучая! Ты что ж ты натворил, гон**н мохнатый!?

Хозяин, придя в себя после минутного шока, в ярости прыгал по разбросанным книгам, пытаясь изловить мечущееся по квартире животное. Заложив сумасшедший вираж, кот пробуксовал на повороте и скрылся в темноте спасительной кухни.

Плюнув на виновника полуночного пробуждения, мужчина включил свет и застыл посреди комнаты, тоскливо рассматривая творящийся бардак. Кряхтя и отдуваясь, он водрузил на прежнее место опустевшую этажерку, и негромко матерясь, стал подбирать и складывать в стопки бывшее содержимое полок.

Книги были хоть и старые, но добротные. Самые молодые повидали СССР, а их более старшие собратья были отпечатаны еще до революции. Советские классики, энциклопедии, зарубежные детективы, справочник венеролога, стопочка Стругацких, Байрон, мифы древней Греции и старинные «Жития святых», методично загружались на прежние места, пробуждая такие же пыльные воспоминания о далеком детстве, в котором эта этажерка была огромным Эверестом, где хранились удивительные вещи.

Раскрывшийся «Справочник пчеловода», выронил из своих недр несколько десятирублевых купюр с профилем Вождя. Мда, значит, бабушка и вправду зря устроила скандал деду почти тридцать лет назад, обвиняя бедолагу в хищении семейной заначки. «Путешествие Нильса с дикими гусями» с трогательной надписью на обратной стороне пожелтевшей корочки. «Дорогому Сереженьке в день его рождения от бабушки и дедушки». Немного защипало в глазах, наверное, от пыли.

А вот продолговатая серая книга толщиной в две ладони знакомой не казалась. Туго обшитая засаленной мешковиной, она вызывала некоторую брезгливость, словно была найдена не на дедовской этажерке, а в выгребной яме. Сергей покрутил в руках находку и раскрыл на первой странице. На тонкой, слегка желтоватой бумаге красовался довольно красивый профиль мужчины средних лет, затем шло изображения грудного ребенка, застывшего в беззвучном крике, еще ребенок, и еще. Портрет двух женщин-близнецов, снова мужчины, как одни, так и со спутницами всех возрастов и причудливо одетых, как с картин многовековой давности. Художник был явно один и тот же, все портреты были выполнены в одном стиле и цветовой гамме. К середине блокнота одежда и головные уборы персонажей стали более современными. Молодой мужчина с тяжелой челюстью и в широкополой шляпе показался Сергею знакомым, а вот его сосед по странице — гладко причесанный старик в кителе времен Великой Отечественной, был абсолютно узнаваем. Дед Петро — ветеран и долгожитель на зло всем лишениям, был родным прадедом Сергея. Переворачивая страницу, правнук боевого офицера, был почти уверен, что он увидит на следующем развороте. Бабушка и дедушка. Они слегка улыбались и смотрели друг на друга с соседних листов.

А вот и отец. По обыкновению приподняв одну бровь, он словно с нескрываемым удивлением смотрел на засаленный уголок неопрятной обложки. Со дня его смерти не прошло и года…

Непослушные пальцы с трудом перевернули страницу. Последний портрет. Легкая небритость, неглубокая царапина под левым глазом, рубашка-поло. Рядом, положив вихрастую голову на плечо, сидит мальчуган лет десяти, на великоватой футболке с морским якорем можно разобрать надпись «Добро пожаловать в Крым», точь-в-точь такая же, которую он купил сыну в летнем отпуске.

Страх медленно поднимался откуда-то из-за грудины, заставляя неметь конечности и расфокусировать зрение. Блокнот выпал из слабеющих рук, и последнее, что запомнил Сергей, это неприятное жжение у левого глаза, от столкновения лица со спинкой детской кровати.

— Волконский, ты что, нажрался? — пронзительный женский голос вывел обладателя звучной фамилии из забытья.

В комнате ярко светило солнце, освещая последствия ночного происшествия и неподвижное тело с серой книгой в руках. Одним рывком поднявшись на ноги, Сергей сбивчиво объяснил приехавшей от родителей жене, что натворил её пушистый любимец и как он заснул, ностальгируя над старинными печатными изданиями.

Недоверчиво принюхавшись, супруга успокоилась и тут же снова всполошилась.

— Тёмка всю дорогу не замолкал, ты же ему сегодня карусели обещал! Всё-всё, подъем, собирайтесь! Тё-ё-ё-ё-м-а-а-а!

Из кухни вылетел измазанный киселем сын и стал радостно нарезать круги вокруг все еще оглушенного отца.

Пока глава семьи торопливо засовывал остатки книг по полкам, супруга, не менее торопливо, наглаживала свежие рубашки для воскресного похода в парк.

— Вот, одевайтесь! — на диван полетели выглаженные рубашка-поло с логотипом «Лакост» и бело-синяя футболка, зазывающая в солнечный Крым.

— Марин… Мы никуда не пойдем!

Сергей мужественно выдержал слезы сына и крики жены, но выполнять обещание наотрез отказался. Сославшись на расстройство желудка, он закрылся в туалете до самого вечера и заворожено смотрел на последний рисунок в затертом блокноте.

Тихий стук в дверь, и робкий голос жены вывел Сергея из полукоматозного состояния.

— Сереженька… Открой, пожалуйста.

Не понимая, что могло послужить причиной столь резкой смены настроения супруги, муж послушно проследовал в комнату и был усажен перед телевизором.

На экране, обеспокоенный ведущий местных новостей, стоял на фоне груды искореженного железа, к которой все подъезжали и подъезжали кареты «Скорой помощи».

— Сегодня, в парке имени Свердлова, произошла трагедия. Около 14.00 по местному времени, обрушился аттракцион «Колесо обозрения», сбив несколько соседних аттракционов и обрушив подземный этаж парковки. Количество жертв…

Марина, не выдержав, зарыдала и бросилась на шею мужа. Утешив супругу, Сергей украдкой открыл безымянную книгу на последней странице. Чистый лист с неравномерной желтизной захрустел под нервными пальцами, и только портрет отца, как будто бы с облегчением, смотрел на пустую страницу.
♦ одобрила Совесть
22 ноября 2014 г.
Мы с другом в юном возрасте ходили в старый спортзал в свободное время и играли там в баскетбол. В тот день, как обычно, мы созвонились с другом и договорились пойти побросать мяч в кольцо. Пришли в спортзал, но тренер, который вел как секцию баскетбола, так и волейбола, сказал, что ему нужно срочно уехать по делам. Мы восприняли это спокойно — наша секция не раз играла и без тренера. Так как еще никто, кроме нас, не пришел, мы решили поиграть вдвоем для разминки. После очередного броска друга мяч случайно попал в выключатель. Свет отключился, в спортзале стало темно, но мы оба увидели на стене ярко-белое светящееся пятно, хотя никаких источников света в помещении не было. И в этом пятне была отчетливо видна тень повешенного человека, который висел то ли на суку, то ли на какой-то перекладине. Мы страшно испугались и убежали. Потом разговаривали с другом, но и так и не смогли понять, что это могло быть.

А через неделю друг повесился. Все родственники и друзья были в шоке — у него не было никаких проблем, и он не оставил предсмертной записки. А мне до сих пор иногда становится жутковато в этом спортзале — я и сейчас время от времени хожу туда.
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Автор: December

Со слов моего деда, эти события произошли в середине 1970-х годов, в его родной деревне, что находится на юге Сибири. Деревня и поныне населена и исчезать с лица земли не собирается. Мой дед, зовут его Андрей, в ту пору работал мотористом в колхозе. Работы хватало за глаза, особенно в пору посева и сбора урожая, деньги платили очень хорошие, хоть и приходилось в буквальном смысле жить в полях.

Поздней сухой весной бригада, где трудился мой дед, заканчивала работы на отдаленном поле. Работали без выходных уже почти две недели, но никто и не подавал виду, что устал, никто не позволял себе схалтурить или уйти с поля раньше коллектива. Быт был организован здесь же: легкий деревянный навес, под ним большой общий стол с лавками, пара умывальников. Недалеко стояли бытовки на колесах, где все и ночевали. Поле соседствовало с густым лесом, который постепенно переходил в непроходимую тайгу. Так вот, однажды, когда они всей бригадой после долгого трудового дня сели за стол ужинать, к ним из леса вышла женщина. Дед описывал ее как высокую и худую, с необычными чертами лица: «Вроде лицо и красивое, нос, глаза на месте, ямочки на щеках, улыбается, но смотришь на нее и понимаешь, что будто не человек это». Одета она была в серую длиннополую одежду из какого-то грубого домотканого сукна. «Такой одежи я уж лет 30 не видывал, это ж еще при царе наверно так одевались, тяжело жилось, видать, тогда» — говорил дед.

Вся бригада словно оцепенела, все разом отложили ложки и уставились на незнакомку. Та постояла немного в тени сосен и подошла прямо к столу. Кто-то из ребят молча подвинулся и предложил незнакомке присесть, другие гостеприимно налили полную миску борща и поставили к освободившемуся месту. Но незнакомка даже не посмотрела на предложенное угощение, она громко вскрикнула и направилась к одному из тракторов. Тут оцепенение, видимо, прошло, так как бригадир, беспокоясь за сохранность казенного имущества, сказал ей: «Куда это ты, милая моя, лыжи-то навострила? Смотри мне, не озоруй, а то знаем мы ваших. Ходят, мол, дай дядя за рулем посидеть, а сами по карманам в спецовке шарют».

Далее буду описывать события словами деда Андрея.

Мы тогда еще посмотрели на старшого, мол, ну что с тебя, убудет что ли, пусть ходит, не унесет же она этот трактор в подоле. Но Иван Савельич разошелся: «Уходи, — говорит, — отсюда! Ты с какой деревни? Вот на тебя напишу жалобу, что мешаешь людям работать!». А она даже не глянула на него, подошла к трактору и давай нюхать его. Ну, вот прямо картина, стоит деваха, нос свой к двигателю прислонила и нюхает. Ну, мы прямо заржали тогда все разом, словно отпустило нас что-то. Кто-то закричал ей: «Глупая, ты ж солярки-то щас нанюхаешься, потом блевать будешь. Уйди, дура безмозглая!». Ну, в общем, давай ее по-всякому, и про еду забыли, и про все на свете.

А девка-то постояла так, словно и не слышала она нас, потом подняла голову и в поле сиганула бежать, да так быстро, что даже ног не видно было. Мы все повскакивали с лавок и бегом к трактору, а ее и след простыл, даже травы примятой не видно. Только Арсеня наш, с Ивановской который, разглядел у пруда уже ее. Как и не бежала будто, стоит себе и на нас зыркает. Ну мы чот поорали ей, да за ужин обратно сели. Как сели, так и ахнули: борщ весь скис, аж зеленой плесенью покрылся. Хлеб в черных пятнах, аж брать страшно. Кто-то в голос на повариху давай орать, той аж дурно стало, унесли несчастную в бытовку. Стоим вот всей ватагой вокруг стола и чешем репы, что за чертовщина такая. Тут кто-то из наших и спрашивает: «А Иван Савельич-то где?». Оглянулись — и правда, нету бригадира.

Давай звать его, сбегали к поварихе до бытовки, нету там его. Вот только недавно с нами был, орал на эту дуреху и словно сквозь землю провалился. Трое парней кинулись по ближайшим кустам, может, живот прихватило от борща у старшего, но и там тоже нету. Орали, орали, все без толку. Ну прикинули уж, что сам найдется, не маленький чай. Борщ, само собой, на землю вылили, хлеб в костер поскидывали. А жрать-то охота, весь день, считай, на работе. Из продуктов только картошка осталась. У поварихи натурально отшибло весь разум, только лежит да охает. Залили в нее 100 грамм водки и оставили отлеживаться.

Ну, посовещались мужики, да и решили до деревни съездить за харчами, километров 12 в одну сторону, на тракторе часа за полтора-два управиться можно, да заодно фельдшера для поварихи привезти. Вроде решить-то решили, но чего с бригадиром-то делать — не понятно, пропал ведь человек. Ну, тут я, вроде как самый старший после Савельича, и решаю: в общем, езжай, Арсеня, на моем тракторе, а мы тут останемся, да бригадира дожидаться будем. Отцепили плуга, завели трактор, сел, значит, Арсеня в кабину и тут же выскочил оттуда весь белый. Ноги говорит. Ноги из-под трактора торчат, с другой стороны. Там как раз тень от деревьев, только с кабины и разглядишь.

Подбегаем: точно, лежит кто-то под трактором. Кинулись ближе — бригадир наш там. Мы его за ноги давай дергать, мол, Савельич, вылазь оттуда, потом взяли втроем да вытащили его волоком. Бледный весь, лицо все маслом машинным закапано, но вроде живой, дышит. Мы водой его давай плескать, по щекам бьем, не приходит в себя. В бытовку, к поварихе отнесли, а Арсеня тут же по газам в деревню, за фельдшером и участковым.

Про бабу эту чудную и забыли уже все, потом спрашивал своих — никто не помнит, стояла она так же в поле, иль нет. Прошло наверно с полчаса, выходит из бытовки бригадир, очухался, значит. Лицо все отекшее, словно с попойки. Мы, значит, сидим все за столом, смотрим на него, молча курим. Савельич подходит к нам и говорит: «Уезжать надо отседа, мужики. Место тут плохое, беда будет». Мы ему: «Иван Савельич, шли бы вы обратно, отлежались бы в тенечке, щас вот Арсеня фельдшерицу привезет, посмотрит вас». Про милиционера как-то промолчали все, мало ли чего. Так он хвать сразу первого попавшегося за грудки, Сенька это был, Валерки твоего другана дед, да закричит ему в лицо: «А ну, тать твою растак! Собирай железяки, да бегом отседа, в колхоз. Все!!» У меня аж душа в пятки ушла, никогда таким не видел старшого.

Ну, мы поглядели друг на друга, папироски потушили, да давай вещи собирать. Кто-то полез навес разбирать, так Савельич закричал: «Брось его! Давайте соляру забирайте всю и технику».

Я к нему подхожу и спрашиваю так негромко, мол, чего случилось-то? Он посмотрел на меня и снова: «Беда будет, уходить надо».

Какая беда, где, когда — ничего от него не добился, молчит, да по сторонам зыркает. Потом и вовсе побежал к полю, как раз к тому месту откуда эта баба убежала. Постоял, значит, поглядел вдаль, в сторону пруда, потом к нам вернулся. Мы уже к тому времени были готовы выдвигаться. И тут-то все увидели тучу! Шла она сперва медленно, со стороны леса. А потом ветер налетел такой хлесткий, ну точно быть урагану. Подумали — уж не про эту ли беду говорит наш бригадир? Ну да, радости мало, навес сорвет, да одежду забытую пораскидает по всем гектарам, но ведь не в первой же это. Тех, кто в страду работал не первый год, этим не испугаешь.

А тут еще трактор, который баба та нюхала, не заводится. Уж все завелись, на дорогу потихоньку выползать начали, а он ни в какую. Дергают, дергают его, значит, он только чихает и все. Уж не помню чья была машина-то. Савельич, значит, подбежал и кричит снова: «Бросай его, ехать надо!». Схватил того мужика за шиворот и потащил к дороге. Ну, уж никто и тут спорить не стал, да и надоел этот балаган всем, домой так домой! А трактор потом заберут, никуда не денется.

Ветер уже сильный был, уж подлесок к земле начинал пригибаться, и туча эта все ближе и ближе — вот-вот хлынет. Это мы уже порядком отъехали, километра три-четыре, как вдруг запахло дымом. Вот так резко и сильно, а потом смотрим — глазам не верим, снег повалил. Я назад-то оглянулся, а там все красно! Тайга горит за нами, а то не снег, а пепел валит! Ой, что тут началось, все по газам дали, справа-то поле целинное сушняка, а слева-то лес стоит, вот как догонит нас пожар, тут и останемся. Смотрю, повариха в прицепленной бытовке крестится и на поле показывает, а там тоже огонь скачет — отрезает, значит, нам дорогу.

Ну, выехали, значит, мы уже к реке, там огню не достать уж нас. Трактора поближе к воде подогнали, моторы не глушим, а сами из кабин повыскакивали, смотрим на это зарево и бригадира давай выпытывать — откуда узнал про пожар? Ведь ни дыминки не было.

Ну, он уже успокоился, беда миновала, стало быть, и рассказать можно.

«Погубить, — говорит, — она нас хотела ведь, девка-то эта. Уж и не знаю, кто это такая, ведьма иль дух какой злой, но не получилось у нее ничего».

Мы все рты пооткрывали, слушаем его, значит, дальше.

«Пошел я к ней, значит, разобраться, кто она такая, и чего ей надо. Убежала-то она от нас далеко и прытко, даже и не видел никто, как так вышло. Пошел я через поле, она все машет и машет мне рукой, зовет, видимо. Я ей кричу, мол, иди сама сюда, не злимся мы на тебя. Она не обращает внимания и все тут, машет и машет, потом давай в меня пальцем тыкать и чего-то прикрикивать, видимо, что б торопился, шел к ней. Прибавил я шагу, сам иду и чувствую, на сердце тяжело становится, будто кто-то изнутри меня начинает потихоньку сдавливать. Тут мне и страшно стало, и уж решил плюнуть на нее, да назад повернуть, но не могу, словно тащит она меня к себе. Ни головы повернуть назад, ни рукой помахать уже не могу. Только ноги сами передвигаются. А баба эта, смотрю, заулыбалась так страшно, рукой своей все сильнее замахала и клокочет что-то про себя. Лицо жуткое, словно из бумаги мятой большой комок вместо головы. Рот огромный и круглый стал, вроде как у рыбы какой, глаза серые, мутные, словно из слюды — вот так уж близко к ней подошел я. От страха давай вспоминать молитвы да заговоры, да ни помню ни одной, хоть и крещеный. В голове только «Господи, спаси, убереги от нечистого», да матушку свою покойницу вспомнил, она у меня набожная была, начал в памяти перебирать, как мы в церковь ходили, какие слова там говорили. Уж как давай я все эти слова церковные про себя повторять, потом уж и молитву «Отче наш» вспоминать начал, забубнил ее шепотом. Чувствую, как тяжесть уходить-то начала, ноги подкосились, упал я аккурат на колени и давай тут же крестится. Уж как я только не крестился, и слева-направо, и наоборот, и руками обеими по очереди. И помогли молитвы со знаменьем — завыла чудище и в пруд кинулась, там и пропала, даже рябь по воде не пошла. А я все стою на коленях, в себя, значит, прихожу, и тут слышу гудит сзади, как будто огонь в печи, и дымом пахнет. Встал я на ноги, обернулся назад, а там горит наш балаган, вместе с техникой, поле горит, тайга полыхает! И меня тут же огнем накрыло. Ничего не помню потом. Как уж под трактором очутился, ума не приложу. Как в себя пришел и понял, что живой, то долго думать не стал, не зря мне видение это явилось. Стало быть, не зря!»

Уж мы тут и креститься, и молиться давай, бригадира хлопаем по плечам, спаситель наш. Не знаю, сколько времени мы там на берегу стояли, уже и с других полей подъехали бригады, увидев зарево-то наше. И Арсеня с подмогой из колхоза прикатил. А пожар долго еще бушевал, весь лес выгорел, поля и наш балаган начисто сгорели, только груда железа от брошенного трактора осталась, до сих пор тама стоит, никто даже на металлом не утащил — боятся.

Уже позже, знающие люди предположили, что баба эта была дух злой, вроде как полуденница называется. Раньше предкам нашим всячески вредила эта нечисть, поэтому и пахали, и сеяли по древним правилам, в самый зной не трогали поля — знали, что это самое время для духов полуденных. Уживались раньше предки наши с духами и жителями лесными, а с приходом новой власти подзабыли небось, вот и пыталось «это» нас прогнать иль сгубить. Видать, уж сильно мы ей докучали.

Но самое страшное, что не спасли молитва да крест Ивана Савельича от злой полуденницы. Поле это, хоть и сгорело начисто, и засеивать его не стали, но на следующий год колхоз его все-таки прибрал к хозяйству. Я уже в этот год работал помощником главного механика на базе МТС, а Иван Савельич все так же бригадирствовал. Так вот, мужики говорят, проснулись утром, а его нету, пол дня искали — нашли в пруду том, утонул, бедолага. Будто ночью полез купаться и утоп, а пруд-то — куры ноги полощут в нем. Дозвалась, видать, полуденница!
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Автор: Плюшка

Я спускаюсь по широкой лестнице куда-то глубоко вниз. Ступени каменные, очень узкие, кое-где есть большие щербины. Об этом я узнаю в самый последний момент — когда нога внезапно проваливается в воздухе. По бокам мигают старые флуоресцентные лампы, но по-моему, они освещают лишь сами себя. Мне приходится одной рукой держаться за холодную скользкую стену, чтобы не упасть.

Меня колотит сильная дрожь. Это все холод и страх. На мне только пальто поверх пижамы. В ступни впиваются мелкие камешки, иногда я чувствую как по пальцам проползло что-то стремительное и многоногое. Тогда я кричу от ужаса, отчаянно размахивая руками на краю ступени, балансирую — лишь бы не упасть. Мне нельзя умирать, только не сейчас.

Я что-то ищу. Кого-то.

Лестница наконец закончилась. Здесь, внизу, освещение получше — я могу разглядеть низкий потолок. Это похоже на тоннель, выход из которого теряется в неизвестности. пахнет сыростью, у меня под ногами влажно чавкает грязь. Я уже не думаю о всех тех мерзких маленьких насекомых, которые могут жить в этих нескончаемых лужах, могут незаметно залезть ко мне под кожу, могут отложить там яйца, могут… Я просто бреду вперед, дрожа и всхлипывая. Мигающие лампы остались далеко позади, меня окружает густая непроницаемая тьма. Я снова веду одной рукой вдоль стены. Я вздрагиваю от каждого шороха, но боюсь остановиться и посмотреть назад. Да и что я смогу там увидеть? Меня бросает в ужас при одной только мысли о том, кто может там скрываться. Находиться в сантиметре от меня, тихо дышать мне в шею, тайно ухмыляться, тянуть когтистые руки… Тогда я со всех ног бросаюсь бежать. Я бегу, задыхаясь от собственных криков, бегу, пока есть силы, бегу до тех пор, пока резь в боку не заставляет меня упасть. Я барахтаюсь в вонючей грязи, вою от страха в полной темноте и ползу, ползу. У меня есть только одна надежда — что я не сбилась с пути, что впереди меня ждет выход из тоннеля, а не подножие лестницы. Мне очень нужно добраться до цели.

Я ищу маленького мальчика. Боже мой, ему всего три.

Внезапно я наталкиваюсь на препятствие и больно ударяюсь плечом. Странно, я до сих способна чувствовать боль. Вспыхивает яркий белый свет и мне кажется, что я сейчас ослепну. Еще нескоро глаза начинают видеть снова, перед ними скачут яркие пятна. Наконец я понимаю, что стою перед металлическими воротами. Никаких замков, ручек, выключателей — просто две створки гладкого металла. Слева от ворот я замечаю огромную клетку, в которой сидит собака. Большой упитанный ротвейлер. На табличке, прикрепленной к клетке, вместо имени — надпись «ХОЧУ ЕСТЬ». Пес, завидя меня, принимается лаять и кидаться на клетку. На меня попадает пена из его пасти. Справа от ворот находится небольшой пластиковый ящик, похожий на сумку-холодильник. Я открываю его — там собачий корм. Четыре или пять крошечных ручек, три ножки, что-то еще… Меня наконец тошнит. Странно, но это моя единственная реакция. Я больше не кричу, не плачу, сейчас я просто робот. Собака лает все неистовее, я снова читаю надпись на ее клетке. Беру содержимое холодильника, просовываю между прутьев клетки. Ротвейлер жрет, хрустя и чавкая, ошметки летят во все стороны. Я равнодушно наблюдаю. Насытившаяся тварь сворачивается на полу и засыпает. Ворота немедленно распахиваются, и я выхожу. Я только что покормила ротвейлера детскими останками. Я попаду в ад. Мне все равно.

Я выбредаю на поляну в лесу. Сейчас ночь, мне светит убывающая луна. На противоположном краю поляны стоит старый двухэтажный дом, окна в нем светятся. Я собираю остатки сил и бегу к нему. Дверь открыта.

Где-то здесь мой сын, его похитили… Да, точно, я ищу своего маленького ребенка. Мне нельзя умирать.

Я бегаю по коридорам этого бесконечного дома, кричу, зову его. Все двери заперты, но я все равно бьюсь в каждую, пока не падаю. Как это возможно, почему этот дом такой огромный, это против всяких правил, это безумие. Лестница, снова лестница, ведет в подвал…Там, внизу, в большой комнате, я наконец вижу моего сына. Он лежит, привязанный к огромной деревянной колоде и плачет, зовет меня. Это не плач, это визг. Мамочка-мамочка-мамочкааааааааааааааа… Его крики разрывают мне сердце. Он весь в крови. А рядом с ним — высокая тощая фигура, в каждой руке он держит по длинной спице. Неужели он хочет воткнуть это в моего ребенка? Похититель медленно поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом.

Я вспоминаю все до конца.

Это он, о Господи, это он, он!.. убил нашу кошку, просто распорол ей живот своими когтями… ее внутренности попали на мою шею… просто прошел сквозь стены… онононон… моего мужа он тоже убил, прямо в нашей постели, муж был первым, я проснулась в луже крови, а потом он убил кошку… а потом… потом… НЕТ!!! Я услышала захлебывающийся плач моего сына… видела, как он стянул его с кроватки… Мой маленький сын ударился головой о пол и закричал еще сильнее. Он… оно… потащило его к выходу за ногу и исчезло… огосподиогосподи… нетнетнетнетнет…

Я просыпаюсь, все еще испытывая дикий ужас. Не верится, что это был сон. Одеяло сползло, я замерзла — вот откуда все эти подробности о холоде во сне. Какое облегчение. Я тянусь за мобильником, чтобы посмотреть который час. Два сорок ночи, класс! Еще спать и спать. Я довольно смотрю на спящего рядом мужа. Нет, он не спит. Голубоватый свет от телефона выхватывает из темноты огромные черные пятна на его теле. Он не дышит. Мне холодно не от упавшего одеяла, я просто лежу в его остывшей крови. В тот момент, когда я это осознаю, раздается жалобный писк моей кошки, и на мою шею льется что-то горячее и остро пахнущее железом. Но я не смею пошевелиться, не смею открыть рот, я зажмуриваюсь изо всех сил. Я мечтаю, что оно сейчас уйдет.

Я слышу чье-то смрадное дыхание на своем лице. Затем шепот: «Когда я рядом, некоторые начинают видеть будущее… Это даже интереснее…».

Я открываю глаза как раз тогда, когда оно добирается до моего сына, такого маленького, такого теплогомоегозайчикалучшевсехзапоминаетстихи, и сбрасывает его на пол. Хватает его своими ужасными руками, обожеобоже, какие у него когти!.. Злорадно бросает мне напоследок: «Ты знаешь, где меня искать», — и просто растворяется в темноте. Крики моего ребенка продолжают звучать у меня в голове.

Я стряхиваю с себя оцепенение, соскакиваю с кровати, несусь в прихожую, на ходу накидываю пальто прямо поверх пижамы. Дрожащими руками я отпираю дверь и босиком выбегаю в ночь.
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Хочу рассказать об одном странном случае. Произошло это несколько лет назад на реке (названия не помню) в Астраханской области.

Нас было четверо — парни лет по 18-20. Выехали на рыбалку с ночевкой на Мишкиной десятке. Пока устраивались, стало темнеть. К этому времени все были уже выпившие, потому что веселиться начали уже в машине по дороге, кроме Михи — он вел машину. Но и Михеич быстро догнался на месте стоянки.

Решили всё-таки надувную лодку спустить на воду и сделать контрольный заход. Вода была спокойная. Вышла луна, было светло. В лодку забрались Миха и Толик, я с Серым остался у костра. На костре грелся чайник. Вокруг было тихо, только лягушки квакали.

Вдруг раздался радостный возглас Мишки. Он кричал, что на крючок попалась огромная рыба. Все стали переживать, выкрикивать какие-то советы. Толик хватался за удочку Мишки. Наконец, они вытащили тяжелый улов. Перебросили его в лодку и, наклонившись рассматривать, вдруг оба закричали. Оказалось, удочка подцепила за волосы чью-то отрезанную голову...

Она была вся вспухшая и желтая, в водорослях и тине. Открытый рот весь черный, набитый илом (это мы уже с фонариком рассматривали). Толик толкал её удочкой, хотел вытолкнуть с лодки обратно в речку, но Миха не дал это сделать. Притащили её на берег. Сначала хотели позвонить в милицию — но как им объяснить дорогу к нам? Да и ночь глубокая... Миха сказал, что утром нужно ехать в милицию в трезвом состоянии. Голову оставили на берегу возле воды и улеглись спать в палатку. Выпивать после такого уже никому не хотелось, и есть, кстати, тоже.

Ночью мы повскакивали от дикого крика Михи — он выскочил из палатки и быстро стал собирать вещи. Мы ничего не поняли, но стали ему помогать. На вопросы Миха отвечал матом, говорил, что надо валить...

Нам стало жутко, и мы заторопились скорее уехать. Голову с собой не взяли. Через десять минут мы уже ехали домой, и Миха рассказал, что произошло.

Где-то через час после того, как все легли, Мишка почувствовал, что на его лицо капает вода. Он открыл глаза и увидел над собой ту самую отрезанную голову. Голова висела в воздухе, смотрела на него и что-то говорила. Пока Мишка вытирал своё лицо и приходил в себя, успел расслышать слова: «Пойдёшь со мной». Тут уж Миха со всей силы закричал и выбежал на улицу. Увидел там голову, валяющуюся под ногами, заорал ещё громче.

По возвращении домой про голову мы ничего никому не сказали. А через месяц Мишка погиб, катаясь на водном мотоцикле. Был пьяный, решил на скорости проплыть между буксиром и катером. Ему тросом отсекло голову.
♦ одобрил friday13