Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

Первоисточник: barelybreathing.ru

За правдивость этой истории не поручусь. Мне рассказал ее случайный попутчик в поезде Москва-Петербург, пару месяцев назад. В дороге все любят приврать. Но были в его рассказе кое-какие детали, которые, на мой взгляд, достаточно правдоподобны.

Я изменил имена.

Попутчик мой был мужиком солидным, на вид лет пятидесяти, но собеседником он оказался дружелюбным, разговорились легко и вроде как ни о чем. Беседа сама собой перешла на воспоминания о девяностых годах. Мне было особо не о чем рассказать, в те годы я оканчивал школу, поступал в институт, а он, уже зрелый человек, начинал свое дело, чтобы содержать семью. Многие в девяностых ловили рыбку в мутной воде. Он занимался скупкой и перепродажей антиквариата. Торговля стариной — штука скользкая: балансирует на грани криминала, вроде лотереи — то густо, то пусто. Нужны чутье и удача, и не человеческие, а волчьи. Немногие могут отыскать среди ветхого барахла стоящую вещь. У него было много знакомых в этой сфере. В том числе и трое друзей, о которых и пойдет речь дальше.

Дело происходило в 1994 году, в Москве. Бизнес был жестко поделен по профилям — кто занимается серебром, кто живописью, кто мебелью, кто мелкими бытовыми вещами, вроде фарфора, портсигаров, подстаканников и пудрениц (попутчик мой в свое время как раз мелкашкой и пробавлялся). Но были особые категории. Вот у них уже чутье было не волчье, а шакалье. Одни торговали старыми наградными знаками и орденами, которые нищие ветераны продавали за копейки, другие — по контрабандным каналам гнали за кордон уникальные иконы.

Ездили бойкие парни по глухим вымирающим деревням и скупали у старух за бесценок образа. Таких называли «старушатниками». Говорят, доходило и до убийств, если икона была особенно ценной.

Были у этого мужика трое знакомых «старушатников». Один — Санек, простой парень, уже отсидевший по малолетке, по мелкой воровской статье, отличный шофер со своим внедорожником, второй — Стас — ловкач, манипулятор, барыга, его папаша в советское время работал в торговле, как тогда говорили — «имел блат на дефицит». Когда Союз рухнул, Стас вспомнил старые отцовские связи. Был из тех ребят, которые могут в аду угли втридорога продать. И третий — Олег, в этой компании птица залетная, экзотическая. Отец его был крупным партийцем, потом в девяностых годах открыл свое дело. Был вхож в политические круги, на больших деньгах вырастил балованного единственного сына, деньги на его обучение грохнул немалые, Олег окончил искусствоведческий МГУ с отличием, даже в Оксфорде слушал курсы, был неплохим знатоком русской иконописи.

Всем троим в тот год было лет по 20-25. Идеальная команда. Санек и Стас рыскали по деревням — от Нижегородской области до Урала, искали бабок с иконами. Олег оценивал находки, был у них экспертом и реставратором. Прибыль имели немалую.

И вот однажды Стас приезжает к Олегу и говорит: не в селе Кукуево, а считай рядом, в городе Озеры нашли женщину, у нее недавно умерла мать, девяностолетняя старуха, вроде из старообрядцев. Баба материнский дом в деревне продала, переселилась в город, а вещи распродает. Иконы я у нее смотрел, XIX век, а есть и XVIII вроде, и одна икона совсем старая. На ней изображен святой с собачьей головой. Наверное, подделка. Олег аж затрясся: «Где она живет? Поехали. Срочно».

Тут, надо сказать, я мужику-попутчику совсем перестал верить, не бывает православных святых с собачьими головами. Но из вежливости слушал. Уже потом, когда вернулся домой, посмотрел в сети. Оказалось, он не соврал: был такой святой — Христофор Песьеглавец.

Только его зверообразные изображения в первой половине XVIII века были запрещены церковью. Их сохранилось очень мало. Сейчас это музейный раритет, который на черном рынке стоит огромные деньги.

Короче, вся троица едет к бабе в Озеры. Панельная девятиэтажка, бедная квартира. Живут две женщины — мать и дочь. Мать — заморенная работой баба за пятьдесят, продавщица в водочном отделе круглосуточного магазина, сутки через трое и дочка — даун. Врожденная дебилка, глаза косые, лицо плоское. Живут на мизерную зарплату матери и на пособие дочери-инвалида.

Дочке под тридцать лет, а мозги у нее, как у семилетнего ребенка, слабоумная. Но кое-как по хозяйству помогает, себя обслуживает, чистоплотная.

Баба от нужды продавала семейные иконы. Но все иконы — обычные, много не наваришь. Только Олег заикнулся про святого с собачьей головой, даже в руки взял — баба доску отняла, сказала: «Эту умирать буду — не продам. Мать не велела».

И уперлась. Никак ее не уговоришь. Нет и все тут. Ни за какие деньги.

Трое друзей вернулись в гостиницу ни с чем. Олег накручивал остальных: ребята, икона не имеет цены, такой шанс выпадает раз в сто лет, мы за нее такой джек-пот сорвем — двадцать лет будем на дивиденды баб на Багамы катать.

Водила Санек сказал: «У них на двери замок хлипкий, я такие ломал. Не впервой».
Стас предложил: «Надо ей втрое сумму обещать. Или припугнуть».

Олег еще коньяку выпил и улыбнулся: «Не, мы ни на грабеж, ни на мокруху не пойдем. Надо брать хитростью».

Олег был видным парнем, на таких бабы западают, как на киноактеров. Молодой, белобрысый, поджарый, спортивный. Сауны, салоны красоты, тренажерные залы — красавчик, как с картинки в журнале. В «фирму» упакован с ног до головы. Холеный джентльмен. Как бы сейчас сказали, «метросексуал».

К утру план был готов.

Когда строптивая баба ушла на суточную работу, Олег выследил ее дочь-дауна у магазина. Заговорил красиво, цветочки подарил, плюшевую игрушку какую-то, много ли идиотке надо, она одно платье пять лет носила, стираное и драное, алкоголя сроду не пробовала. У нее, конечно, мозги, как у первоклассницы, но тело — женское. А тело перезрело и своего требует.

Слабоумная разомлела, смотрела на Олега, как на принца из сказки. Олег купил бутылку ликера, так и сяк ее уламывал, болтал про любовь и своего добился. Дурочка его сама привела в квартиру и открыла дверь. Но, видимо, мать ее научила остерегаться людей, она была недоверчива, не при ней же икону хватать.

Пришлось Олегу дурочку поить (он в ликер незаметно клофелин подбрасывал) и даже вступить с ней в связь. Потом парням в баньке рассказывал, как анекдот, что она девушкой была, кровь у нее выступила. Баба она и есть баба, так он говорил — главное, на лицо не смотреть. Все одинаково устроены.

Когда алкоголь и таблетки подействовали, дебилка уснула, Олег икону с песьим святым снял со стены и девке в кулак сунул мелкие купюры — пусть ее мать не думает, что задаром ушло добро. Дочка отработала натурой. Олег махнул с добычей в гостиницу. Озеры город небольшой. Наверное, соседи сказали матери, что дочь привела в дом чужого.

Когда трое «старушатников» в машину грузились, мать прибежала, растрепанная вся, страшная. Они над ней смеялись, Санек ее в грудь толкнул, чтобы не лезла, не мешала. Все равно ничего не докажет, у них в милиции все схвачено. Сама виновата, что дочку в больницу не сдала, а икону твою мы не видели. Докажи сначала.

И тогда мать крикнула: «Да чтоб ваша жадность у вас на лицо вылезла, сволочи!»

Заржали. Уехали в Москву.

Икону святого-псоглавца загнали за рубеж по черным каналам за бешеные деньги. Разделили навар между собой. Стали жить.

Через месяц Санек собрался жениться. Накануне устроил мальчишник в ресторане. И Олег-эстет и Стас-деляга были на этом застолье. Санек шутки шутил, пил без меры, в караоке шансон орал. Решил закусить деревенским салом, потянул на вилке в рот, заглотнул, повалился под стол с хрипом. Пьяные дружки не сразу сообразили, думали, шутит, стали тормошить — а он весь синий. Подавился салом и задохнулся. Вместо свадьбы были похороны. Даже хоронили Санька в том костюме, который для ЗАГСа купил. Глупая смерть.

У Стаса была любовница, из новоиспеченных «моделей»: ноги от ушей, глаза коровьи, волосы — блонд. Он давно с ней крутил, она сама приехала из провинции «покорять Москву», а у него деньги и трехкомнатная квартира в Доме на Набережной. Как-то раз эта любовница звонит рассказчику-мужику (потом выяснилось, что она на мобиле Стаса все номера набирала, не знала со страху, кому позвонить) и ревет в трубку: — Остановите его, он жрет!

Выяснилось, что Стас ни с того, ни с сего накупил в супермаркете жратвы, как на большой праздник, вся кухня была заставлена пакетами, да еще и из ресторанов доставку заказал. Сел за стол, глаза белые, пустые, и давай в себя жадно пихать что ни попадя. Колбасу, хлеб, сырую крупу, консервы, сухие дрожжи, пиццу, сливки, макароны и прочий фастфуд, все вперемешку. Любовница пыталась помешать, он ее выгнал на лестницу и дверь запер.

Мужик-рассказчик пожалел девку, приехал под утро, но было уже слишком поздно. За несколько часов обжорства Стас-деляга умер, то ли от разрыва желудка, то ли от заворота кишок, то ли задохнулся рвотными массами. Так его и нашли менты, которые вскрыли квартиру. Выяснилось, что в его «угощении» алкоголя не было. Раньше Стас себя так не вел и наркотики не употреблял. Про Олега рассказчик долго ничего не знал.

Олег и вовсе исчез на полгода. И вдруг — звонит. Нужна помощь. С Олегом тот мужик пересекался редко, как со знатоком старины. Тот ему помогал в былые годы, не жадничал.

Делать нечего, приехал. Олег открыл дверь и мужик его не узнал.

Вместо спортивного красавца он увидел натуральную гору жира, брюхо на ножках. Щеки круглые, дутые, как у трубача, четыре подбородка, пузо такое, что Олег его двумя руками обхватить не мог, пальцы на пупке не сходились. Все что от него прежнего осталось — глаза и светлые волосы. Да и то глаза жиром заплыли до неузнаваемости.

В тот день Олег ему всю эту историю с песьей иконой и дебилкой рассказал в подробностях.

После смерти Санька и Стаса, Олега начало разносить не по дням, а по часам. Он и на жестких диетах сидел и спортом пытался заниматься, пока был еще в состоянии бегать и педали крутить, потом и ходить мог уже с трудом. Врачи ничем помочь не могли, родители по монастырям его возили — никакого толка. Олег жирел изо дня в день, до тех пор, пока его не раздуло изнутри до безобразия. Что ни день, то на килограмм тяжелел, а то и на два, и это притом, что почти ничего не ел.

Олег перед тем мужиком плакал, просил его, чтобы он съездил к бабе в Озеры, передал ей от него конверт с долларами, пусть хоть за баксы простит. Ту икону уже было не вернуть — продали с аукциона в Европе. Бабу и дочку ее Олег поминал не добром, давился одышкой. Желал, чтобы они сдохли, жаловался, что молодость ему загубили. На глазах у рассказчика Олег от злобы побагровел, и средняя пуговица с рубашки отлетела.

Рассказчик в Озеры съездил под Новый Год. Поговорил с соседями. Никто ничего о той женщине дурного не сказал. Обычная продавщица. Не ведьма, не экстрасенс, не гадалка. Тихая обывательница, каких сотни по России в маленьких городах не живут, а выживают.

Он узнал, что дочка ее, даун, умерла после родов, от кровотечения. Младенец тоже не выжил, родился недоношенным.

По всем прикидкам — отцом ребенка был Олег, больше некому. Мужик звонил женщине в дверь, та не открыла. Даже через дверь не поговорила. Конверт с деньгами он оставил под ковриком на пороге снаружи. Вскоре Олег умер от инфаркта в частной лечебнице. Весил он перед смертью более трехсот килограммов, уже не вставал, делал под себя. Умирал плохо, медленно.

Меньше чем за год троих друзей «старушечников», охотников за иконами, уложили, кого на Ваганьково, кого на Миусском кладбище. Не впрок пошел проданный образ святого с песьей головой.

Мужик тот, рассказчик, после этого случая антикварный бизнес оставил, занялся более спокойным делом, букинистикой. В Питере у него магазин. Живет честно, уже внуки есть.

Скорее всего, он мне наврал. Мало ли на свете бывает совпадений, гормональные болезни никто еще не отменял. Я не принял рассказ в поезде на веру, но кое-что зацепило.

Вот такие дела.
♦ одобрила Happy Madness
Автор: Жан Рэй

Мы жили тогда в Ренте, на улице Хэм, в старом доме — таком громадном, что я боялся заблудиться во время тайных прогулок по запретным для меня этажам.

Дом этот существует до сих пор, но в нем царят тишина и забвение, ибо больше некому наполнить его жизнью и любовью.

Тут прожило два поколения моряков и путешественников, а так как порт близок, по дому беспрерывно гуляли усиленные гулким эхом подвалов призывы пароходных сирен и глухие шумы безрадостной улицы Хэм.

Наша старая служанка Элоди, которая составила свой собственный календарь святых для семейных торжеств и обедов, буквально канонизировала некоторых наших друзей и посетителей, и среди них самым почитаемым был, конечно, мой дорогой дядюшка Франс Петер Квансюис.

Этот знаменитый остроумный человек не был моим настоящим дядюшкой, он был дальним родственником моей матери; однако, когда мы звали его дядюшкой, часть его славы как бы падала и на нас.

В те дни, когда Элоди насаживала на вертел нежного гуся или поджаривала на слабом огне хлебцы с патокой, он с охотой принимал участие в наших пиршествах, ибо любил вкусно поесть, а также с толком порассуждать о всяческих кушаньях, соусах и приправах.

Франс Петер Квансюис прожил двенадцать лет в Германии, женился и после десяти лет счастливой супружеской жизни там же похоронил и жену, и свое счастье.

Кроме ревниво хранимых нежных воспоминаний, он вывез из Германии любовь к наукам и книгам; трактат о Гёте; прекрасный перевод героико-комической поэмы Захарии, вполне достойной принадлежать по своему юмору и остроумию перу Гольберга; несколько страниц удивительного плутовского романа Христиана Рейтера «Приключения Шельмуффского»; отрывок из трактата Курта Ауэрбаха об алхимии и несколько скучнейших подражаний «Taqebuch eines Beobachters seines selbst» Лаватера.

Сейчас вся эта запыленная литература стала моей, ибо дядюшка Квансюис завещал ее мне в надежде, что когда-нибудь она мне окажется полезной.

Увы! Я не оправдал его предсмертных надежд — в моей памяти только и осталось, что восклицание: «Писание — это трудолюбивая праздность…» — отчаянный крик души Геца фон Берлихингена, этого удивительного героя-мученика, которого мой дорогой дядюшка особо отметил в своем трактате о Гёте.

Дядюшка подчеркнул эту фразу пять раз разными цветными карандашами:

Трудно нарушить обет молчания и приподнять покрывало забвения! И если я делаю это, то только потому, что мне было знамение из неизъяснимой тьмы.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Ричард Мэтисон

Вокруг ни звука. Звуки только у меня в голове. Бабушка заперла меня на ключ в моей комнате и не хочет выпускать.

— Потому что это случилось, — говорит она.

Мне кажется, я плохо вела себя. Но это все из-за платья. Я хочу сказать, из-за маминого платья. Мама ушла от нас навсегда. Бабушка говорит, что моя мама на небе. Не понимаю, как это? Как она попадет на небо, если она умерла?

А теперь я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Она укладывает мамино платье в сундучок. Почему она всегда делает это? А потом еще она запирает сундучок на ключ. Меня очень огорчает, что она делает это. Платье такое красивое, и потом, оно очень хорошо пахнет. И оно такое мягкое. Так приятно прижаться к нему щекой. Но я больше никогда не смогу сделать это. Это мне запрещено. Я думаю, это все потому, что бабушка очень рассердилась. Но я в этом не уверена.

Сегодня все было как обычно. К нам пришла Мэри Джейн. Она живет в доме напротив. Она каждый день приходит играть со мной. Сегодня приходила тоже.

У меня есть семь кукол и еще одна пожарная машина. Сегодня бабушка сказала:

— Играй со своими куклами и с машиной. Не ходи в мамину комнату.

Она всегда так говорит. Наверное, потому что она боится, будто я устрою там беспорядок.

В маминой комнате все очень красивое. Я хожу туда, когда дождь. Или когда бабушка отдыхает после обеда. Я стараюсь не шуметь. Я сажусь прямо на кровать и трогаю белое покрывало. Как будто я снова маленькая. Оно так хорошо пахнет, как все красивые вещи.

Я играю, будто мама одевается, и она разрешила мне остаться. Я чувствую запах платья из белого шелка. Это ее вечернее платье для самых торжественных случаев. Она сказала так однажды, я не помню когда.

Я слышу, как шелестит платье, когда его надевают. Я слышу, когда очень сильно прислушиваюсь.

Я притворяюсь, будто мама сидит за туалетным столиком. Я хочу сказать, будто она возле своих духов и румян. И потом я вижу ее глаза — совсем черные. Я вспоминаю это.

Так странно, если идет дождь. Будто чьи-то глаза смотрят в окно. Дождь шумит, как большой великан на дворе. Он говорит тихо, чтобы все замолчали. Мне нравится играть, будто все как было тогда, когда я была в маминой комнате.

Еще больше мне нравится, когда я сажусь за мамин туалетный столик. Он большой и совсем розовый и тоже хорошо пахнет. На сиденье вышитая подушка. Там много бутылочек с шишечками сверху и внутри духи разного цвета. И почти всю себя можно видеть в зеркале.

Когда я здесь, я притворяюсь, будто мама — это я. Тогда я говорю:

— Мама, замолчи, я хочу выйти, и ты меня не заставишь остаться!

Это я так говорю что-то, я не знаю почему. Будто я слышу это внутри себя. И потом я говорю:

— Ах, мама, перестань плакать, они не схватят меня, у меня мое волшебное платье!

Когда я притворяюсь так, я расчесываю свои волосы долго-долго. Только я беру свою щетку. Я ее приношу с собой. Я никогда не беру мамину щетку. Я не думаю, что бабушка так сердится, потому что я никогда не беру мамину щетку.

Мне не хочется делать это.

Иногда я открываю сундучок. Это потому что я очень люблю смотреть на мамино платье. Я больше всего люблю смотреть на него. Оно такое красивое, и еще шелк такой мягкий. Я могу миллион лет гладить его.

Я становлюсь на колени на ковре с розами. Я прижимаю платье к себе и чувствую его запах. Я прикладываю платье к щеке. Было бы чудесно унести его с собой, чтобы спать, прижав его к себе. Мне очень хочется этого. Но я не могу сделать это. Потому что так сказала бабушка.

Еще она говорит, что нужно было сжечь его, но она так любила мою маму. Потом она плачет.

Я никогда не вела себя с платьем нехорошо. Я всегда укладывала его потом в сундучок, будто его никто не трогал. Бабушка никогда не знала. Мне даже смешно, что она не знала. А вот теперь она знает. Она меня накажет.

Почему она так рассердилась? Разве это платье не моей мамы?

На самом деле, мне больше всего нравится в маминой комнате смотреть на мамин портрет. Вокруг него все такое золотое.

— Это рамка, — говорит бабушка.

Он на стене возле письменного стола.

Мама красивая.

— Твоя мама была красивая, — говорит бабушка.

Я вижу маму возле себя, она мне улыбается, она красивая сейчас. И всегда.

У нее черные волосы. У меня тоже. И еще красивые черные глаза. И еще красные губы, такие красные. Она в белом платье. У нее совсем открытые плечи. У нее белая кожа, почти как платье. И еще руки. Она такая красивая.

Я все равно ее люблю, пусть она ушла навсегда, я ее так люблю.

Я думаю, это потому что я была нехорошая. Я хочу сказать о Мэри Джейн.

Мэри Джейн пришла после обеда как всегда. Бабушка ушла к себе отдыхать. Она сказала:

— Теперь не забудь, ты не должна ходить в комнату твоей мамы.

Я ей сказала:

— Хорошо, бабушка.

Я тогда так думала на самом деле, но потом мы с Мэри Джейн играли с пожарной машиной. И Мэри Джейн сказала:

— Спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, — она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, что я все придумала. Она назвала меня лгуньей. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала:

— Потому что ты вредная! Подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, что туда можно идти, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я назвала её трусихой. Она сказала, что у них в доме не бывает так темно, как в нашем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела.

— Вот комната моей мамы, — я сказала. — Может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей и больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала:

— Иди сюда.

Я села на кровать и сказала:

— Это кровать моей мамы, смотри какая мягкая.

Она опять ничего не ответила.

— Трусиха! — я ей сказала.

— Это неправда, — она ответила.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом.

— Потрогай, как мягко, — я сказала. — Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн.

— Перестань трогать покрывало, — я ей сказала.

— Это ты мне сказала трогать его, — она ответила.

— Идем, что я покажу, — я сказала и потянула ее с кровати. — Это туалетный столик.

Я потащила ее показать столик. Она попросила уйти отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое.

— Мэри Джейн — трусиха, — я сказала.

— Это неправда, это неправда! И потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, — она сказала.

Тогда я очень разозлилась.

— Здесь совсем не пахнет!

— Пахнет! Это ты говоришь, что нет.

Я еще больше разозлилась.

— Здесь пахнет, как хорошие вещи, красивые вещи!

— Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

— Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной! — я сказала.

— А потом, ты мне не показала платье. Ты мне соврала! Здесь нет никакого платья.

Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы.

— Я тебе покажу! — я сказала, — и не смей больше говорить, что я лгунья!

Я сняла ключ с крючка. Встала на колени и открыла сундучок ключом.

— Фу, это пахнет как помойка!

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась и страшно разозлилась.

— Я не хочу, чтобы ты меня щипала! — она сказала.

У нее все лицо было красное.

— Я все расскажу моей маме! Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье. Оно совсем противное и грязное!

— Нет, оно не грязное, я сказала.

Я совсем громко кричала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, что платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол.

— Оно белое, — я сказала. — Совсем белое, и потом чистое, и все из шелка.

— Нет, — она была как бешеная, и совсем красная. — Там есть дырка.

Я еще больше разозлилась.

— Если бы мама была здесь, она бы тебе показала.

— У тебя нет мамы, — она сказала.

Когда она говорила это, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

— У меня есть мама, — я показала пальцем на мамин портрет.

— Так здесь в твоей дурацкой комнате совсем темно и ничего не видно!

Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол.

— Теперь смотри! — я сказала про портрет. — Это моя мама! Это самая красивая дама на свете.

— Она противная, у нее странные руки. У нее так торчат зубы!

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только «странные руки, зубы торчат», «странные руки, зубы торчат», только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще. Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка. Я хочу сказать, снаружи.

Мне кажется, я тогда была ужасно плохая.

Я думаю, бабушка увела меня из маминой комнаты. Я не знаю. Она кричала:

— О боже, сжалься над нами! Это случилось, это случилось...

Она все время повторяла это. Я не знаю, почему. Она тащила меня за руку до моей комнаты и заперла меня. Она сказала, что больше не позволит мне выйти из комнаты. Ну и пусть, я не боюсь. Что случится со мной, если она будет держать меня взаперти миллион миллионов лет? Ей даже не надо будет заботиться о том, чтобы кормить меня. К тому же я совсем не хочу есть.

Я наелась досыта.
♦ одобрила Совесть
3 мая 2014 г.
У моего мужа задолго до нашего знакомства умер отец. Он любил принять на грудь, и в итоге моя свекровь от него ушла. Он стал ещё больше пить и однажды умер в собственном доме.

Когда мы поженились, свекровь отдала нам телевизор из своего дома. И вот однажды просыпаюсь ночью внезапно, как будто меня кто-то разбудил. Взгляд упал на телевизор, и в выключенном экране я увидела отражение мужчины — он ходил из одного конца комнаты в другой. Сказать, что я испугалась, ничего не сказать — меня сковал дикий ужас. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Не знаю, сколько прошло времени, наверное минуты две. Когда я немного отошла от паники, то схватила пульт и включила телевизор. Разбудила мужа и рассказала ему о том, что видела. Он, естественно, мне не поверил. А меня трясло до утра от страха.

Утром мужа попросила съездить за святой водой. Обрызгала дома все углы, двери, окна, а телевизор вообще чуть не залила — странно, как он после этого еще включился. Но это не помогло — ночью я опять проснулась, и опять та же картина: отражение этого мужчины в экране телевизора. Он ходил по комнате туда-сюда, а я лежала, боясь вздохнуть. Когда он подошёл к кровати и наклонился надо мной, я закричала не своим голосом, вцепившись в мужа. Он проснулся, включил телевизор, начал меня успокаивать. До утра я не спала.

Наутро муж увёз телевизор моей сестре. Ей я ничего не сказала об этом — думала почему-то, что в другом доме с телевизором никакой чертовщины твориться не будет. Мы же купили новый телевизор в этот же день.

Через день мне позвонила сестра и рассказала, как ночью она проснулась ни с того ни с сего и увидела отражение мужчины в телевизоре, как будто он сидит на кресле и смотрит на неё. После этого я ей призналась, почему мы купили новый телевизор, а этот отдали ей. Рассказала мужу, на что он мне рассказал, что этот телевизор забрали из дома, в котором умер его отец.

Сестра выбросила телевизор. Я еще долго боялась засыпать с выключенным телевизором, но больше такого не повторялось.
♦ одобрил friday13
11 февраля 2014 г.
Автор: Gin

Со мной произошел один странный случай. Ничего, конечно, ужасного в нем не было, но объяснить я его до сих пор не могу.

Я в детстве жил с родителями в Москве. Когда мне исполнилось 18, родители купили себе дом в Подмосковье и съехали туда, оставив мне квартиру. Спустя несколько лет умерли мои дедушка и бабушка, в наследство оставив участок со старым домом во Владимирской области. Родители сказали, что дом либо продаем, либо я могу оставить его себе. Я оставил дом себе. Так как он находился в плохом состоянии, я один (хотя бывало, что и с друзьями) приезжал его ремонтировать.

Как-то раз летом, приехав в деревню заняться домом, я обнаружил, что забыл в прошлый раз убрать в дом свою рабочую одежду, оставив её возле летней душевой. Пролежав на улице довольно большой срок, вещи просто превратились в тряпье. Упрекнув себя за забывчивость, я пошел в дом — может, что-то из вещей, оставшихся от деда, подойдет мне? Я нашел старую военную рубашку и рабочие штаны, а вот с обувью было посложней — выбор был невелик, я нашел только старые сапоги. Надев все это, я начал заниматься ремонтом.

Примерно через час ко мне подошел сосед. Поздоровавшись со мной, он спросил, не могу ли я ему помочь в доме, так как он тоже затеял ремонт. Я согласился (сосед сам частенько помогал мне), сказав, что зайду к ним минут через десять.

Выходя из дома, я встретил бабушкину подругу бабу Нину. Мы перекинулись пару слов, и уже когда я отходил от нее, она спросила, не жарко ли мне. Я ответил, мол, учитывая, что стоит лето, жарко, скорее всего, всем. Баба Нина пристально посмотрела на меня и, пожав плечами, пошла дальше.

Когда я зашёл в соседский дом, меня встретила баба Таня, мать соседа. Поздоровавшись, она спросила:

— Сынок, а тебе в валенках не жарко?

Я ответил, что это не валенки, а сапоги, и пошел в дом, думая: «Совсем баба Таня старая стала, валенки от сапог уже не отличает». Зайдя в дом, я услышал, как сосед из комнаты крикнул, что я как раз вовремя, и чтобы я заходил к нему прямо в обуви, так как доме ремонт, и все равно грязно. Я так и сделал, и мы с соседом приступили к работе. Минут через двадцать к нам в комнату зашла жена соседа и спросила, не налить ли нам холодного компота. Мы, естественно, согласились. Уже на выходе из комнаты жена соседа спросила меня, почему я в валенках — ведь на улице лето. Не дождавшись ответа, она ушла за компотом. Сосед, который только обратил внимание на мою обувь, также поинтересовался, почему я в валенках. Уже немного озадаченный, я сказал ему, что это сапоги. Сняв один сапог, я вручил его соседу. Он удивлённо покрутил в руках сапог, потом посмотрел на меня и на сапог на моей ноге. Вернув мне сапог, он сказал:

— Действительно, сапоги... И даже на валенки не похожи...

В итоге он все списал на жару. Я надел сапог обратно. В комнату вернулась жена соседа с компотом. Посмотрев на меня, она спросила, когда это я успел валенки на сапоги поменять. Я ответил, что в них и был, на что она мне раздраженно ответила, что валенки от сапогов она отличить может, и что у нас дурацкие шутки. С тем и ушла на кухню. Мы с соседом переглянулись, но не стали разводить по этому поводу дискуссий — просто продолжили работать.

Тем же вечером я закинул эти сапоги обратно в кладовку и больше не надевал их. Вот такие валенки произошли с сапогами деда.
♦ одобрил friday13
28 января 2014 г.
Я проживаю на окраине города — стандартная пятиэтажка, рядом парк и дом престарелых. И вот недавно меня стали посещать дурные сны, да и днём я чувствую себя неважно. Причиной тому я считаю... стул. Да-да, именно стул.

Он появился в нашем подъезде на той неделе. Самый обычный офисный стул, обитый коричневой тканью. В первый раз я заметил его, когда шёл к знакомому. Когда я проходил рядом с ним, у меня ни с того ни с сего по спине пробежал холодок. Появилось чёткое ощущение, будто кто-то наблюдает за мной. Я машинально повернулся и увидел тот самый стул, повернутый в мою сторону. Нет, ничего зловещего в нём не было, но мне почему-то стало очень страшно, и я удалился из подъезда.

В последующие дни я часто видел этот стул, и, что странно, каждый раз он менял своё положение. Конечно, можно предположить, что его сдвигали проходящие мимо люди, но вот смотрите: выхожу я в магазин за хлебом, максимум через пять минут возвращаюсь — а стул уже переместился из одного угла подъезда в другой. При этом время — поздний вечер, почти ночь. В такой час у нас никто на первый этаж в подъезд не ходит, все уже дома сидят.

Четыре дня назад сосед с первого этажа, выходя покурить, нашёл кошку на стуле — оказалось, мертвая. Позавчера приезжали МЧС: пожилой мужчина с первого же этажа не открывал дверь уже второй день. Насколько я мог видеть, забрались спасатели в квартиру через балкон. Мёртв...

Два дня назад семейная пара, проживающая на 2-м этаже, внезапно уехала к родственникам. Я видел, как они выходили, как раз вернулся на обед — оба покидали подъезд чуть ли не бегом, причём обходя тот самый стул по стенке. Выглядели нервными, даже не ответили на моё приветствие.

За эту неделю наш подъезд как-то внезапно опустел. Никто не выходит курить, как раньше, не собираются внизу дети. Гулкая тишина. Только этот стул стоит на первом этаже. Странно уже то, что никто не пытается его «приватизировать». И меня всё ещё берёт необъяснимая дрожь, когда я прохожу рядом с ним.

Что же мне делать? Может, пора уже собирать вещи и уехать на время?
♦ одобрил friday13
Автор: Альфред М. Бэрридж

Пока служители музея провожали последних посетителей, управляющий пригласил Раймонда Ньюсона в кабинет и выслушал его предложение. Осмотрев потертый костюм репортера, он понял, что этот человек уже проиграл свою битву с миром. Несмотря на уверенный и даже настоятельный тон, в голосе Ньюсона слышались хитроватые и просительные нотки, по которым без труда узнаются люди, привыкшие к частым отказам.

— Вы не первый обращаетесь к нам с такой просьбой, — сказал управляющий. — Фактически, я выслушиваю подобные предложения около трех раз в неделю, и в основном они исходят от молодых людей, которым хочется провести ночь в нашем «Логове убийц» и таким образом утвердиться в глазах своих друзей. Несмотря на довольно значительные пожертвования я пока не находил причин для удовлетворения их прихотей. Представьте, сколько неприятностей обрушится на наши головы, если кто-нибудь из них свихнется от страха и потеряет последние мозги. Однако в вашем случае дело принимает другой оборот.

— Вы считаете, что репортерам уже нечего терять? — с усмешкой спросил Ньюсон. — Я имею в виду мозги.

— Ну что вы, — ответил управляющий. — У меня нет предубеждений к газетчикам и журналистам. Кроме того, хорошая статья могла бы вызвать публичный интерес и послужить своеобразной рекламой.

— Значит, мы можем перейти к условиям договора?

Управляющий засмеялся.

— Вы, наверное, рассчитываете на солидное вознаграждение, верно? Я слышал, что в свое время мадам Тюссо заплатила сто фунтов какому-то смельчаку, который провел ночь в ее «Комнате ужасов». Но учтите, мы не собираемся предлагать вам такие деньги. Кстати, я могу взглянуть на ваше удостоверение, мистер Ньюсон?

— В настоящее время я не связан с определенной редакцией, — смущенно произнес репортер. — Однако моими услугами пользуются несколько газет. И я без труда устрою эту историю в печать — например, в «Утреннее эхо». Вы только представьте себе такой заголовок — «Ночь с убийцами в музее Мэрринера». В успехе можно не сомневаться.

Управляющий задумчиво почесал подбородок.

— А в какой манере вы собираетесь это преподнести?

— Леденящий душу рассказ, в котором жуткие моменты будут оттенены нотками тонкого юмора.

— Звучит неплохо, мистер Ньюсон. Давайте договоримся так — если вашу историю напечатают в «Утреннем эхе», наша фирма выплатит вам пять фунтов стерлингов. Но надеюсь, вы полностью уверены в себе? Сказать по правде, я бы за такое дело не взялся.

— Почему?

— Не знаю. В общем-то причин для беспокойства нет. Я видел эти фигуры и одетыми и раздетыми. Мне известна каждая стадия их изготовления. Но я не остался бы с ними на ночь. В принципе, они ничем не отличаются от обычных кеглей, однако атмосфера, которую создают восковые фигуры, производит на меня гнетущее впечатление. Конечно, я склоняю голову перед вашим мужеством, мистер Ньюсон, но мне кажется, вас ждет очень неприятная ночь.

Репортер и сам это прекрасно понимал. Несмотря на бравый вид и вальяжную улыбку, на душе у него было неспокойно. Но он знал, что ему надо содержать жену и детей, платить за квартиру и по просроченным счетам. Он не мог упустить этот шанс. Гонорар за статью и пять фунтов от управляющего спасли бы его на пару недель от упреков супруги, а хорошая история в «Утреннем эхе» могла бы вывести на какой-нибудь постоянный заработок.

— Путь грешников и репортеров усыпан терниями, — пошутил Ньюсон. — Я ведь догадываюсь, что ваше «Логово убийц» не соответствует стандартам пятизвездочного отеля.

— Еще вопрос… Вы не суеверны? Я слышал, что репортеры отличаются довольно сильным воображением.

— Вы же понимаете, что голыми фактами читателя не накормишь. Иногда нам приходится привирать — это как слой масла на куске хлеба. Но в отношении меня вы можете быть спокойными. Те редактора, с которыми мне доводилось работать, всегда говорили, что я начисто лишен воображения.

Управляющий улыбнулся и встал.

— Я думаю, последние посетители ушли. Сейчас мы спустимся в зал. Но прежде мне хотелось бы взять с вас обещание не курить в течение этой ночи. Кстати, сегодня какой-то шутник нажал на кнопку пожарной сигнализации. Хорошо, что в тот час внизу находилось лишь несколько человек. Иначе могла бы начаться паника.

Пройдя через шесть тематических залов мимо королей, принцесс, генералов и известных политических деятелей, они подошли к спуску в «Логово убийц». Управляющий подозвал к себе служащего и велел принести вниз «самое удобное кресло».

— Это все, что я могу для вас сделать, — сказал он Ньюсону. — Надеюсь, вам удастся немного поспать.

Они спустились в зал, напоминавший огромный склеп. У основания лестницы располагались орудия пыток — от клещей и дыб инквизиции до более современных приспособлений, включавших тиски, резаки и электроды для прижигания различных органов. Чуть дальше в тусклом сиянии матовых ламп тянулись ряды фигур — величайших убийц этого и других поколений. Они стояли на низких пьедесталах, и у каждого в ногах находилась табличка с краткой биографией и описанием преступлений.

— Взгляните, это Криппен, — сказал управляющий, указывая на одну из фигур. — Выглядел так, словно и мухи не мог обидеть. Это Армстронг. С виду простой провинциальный джентльмен. Подумать только — еще несколько лет назад люди боялись произносить эти имена вслух. А вот Лефрой — гроза всех лондонских предместий.

— А это кто? — спросил репортер, перейдя почему-то на шепот.

— О, он достоин отдельной истории. Доктор Бурдетт — звезда нынешнего сезона. Из всех персонажей «Логова убийц» только он и избежал смертной казни.

Фигура, которую выделил Ньюсон, изображала хрупкого низкорослого мужчину в сером плаще с накинутым на голову капюшоном. Тонкие усики и лукавые черты лица выдавали в нем француза. Пронизывающий взгляд маленьких черных глаз вызывал у зрителей невольную дрожь.

— Кажется, я слышал это имя, — произнес репортер, — но не помню, в связи с чем.

— Будь вы французом, оно сказало бы вам о многом. Этот человек наводил ужас на весь Париж. Днем он лечил людей, а ночами резал им глотки. Его не интересовали деньги. Доктор совершал преступления ради дьявольского наслаждения, которое он испытывал в момент убийства. Его единственным оружием всегда оставалась бритва. После серии громких дел он почувствовал за собой слежку и бесследно исчез. Однако полиция Англии и Франции по-прежнему ведет его розыск. Говорят, что доктор покончил с собой. Это подтверждается тем, что после исчезновения случилось лишь два преступления, выполненных в сходной манере. Очевидно, у него, как и у других известных убийц, нашлись свои подражатели.

— Мне он сразу не понравился, — признался Ньюсон. — Особенно его глаза. Они как живые!

— Да, фигура сделана мастерски. Какой реализм! Настоящее искусство! А знаете, этот Бурдетт владел гипнозом. Говорят, он гипнотизировал свои жертвы. И именно поэтому такому щуплому мужчине удавалось справляться с довольно сильными людьми. Полиция не находила никаких следов борьбы.

— Что-то вы совсем нагнали на меня страху, — хрипло произнес Ньюсон.

Управляющий улыбнулся.

— Я думал, вы запасли на эту ночь побольше оптимизма. Давайте договоримся так — мы не будем закрывать решетку на лестнице. Если посчитаете нужным, смело поднимайтесь наверх. По ночам у нас дежурят несколько сторожей, так что вы найдете себе хорошую компанию. К сожалению, я не могу предоставить вам дополнительное освещение. По вполне понятным причинам мы сделали этот склеп мрачным и жутким.

Чуть позже репортеру принесли кресло.

— Куда поставить, сэр? — спросил сторож, скаля прокуренные зубы. — Может быть тут, чтобы вы могли поболтать с Криппеном?

— Оставьте кресло здесь, — ответил Ньюсон. — Я еще не придумал, где мне его расположить.

— Тогда спокойной вам ночи, сэр. Если понадоблюсь, зовите. Я буду наверху. И не давайте этим тварям заходить вам за спину. А то знаю я их — так и тянутся к шее холодными пальцами.

Ньюсон засмеялся и пожелал сторожу доброй ночи. Он выкатил кресло в центральный проход и повернул его спиной к фигуре доктора Бурдетта. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось смотреть на маньяка-гипнотизера.

Тусклый свет падал на ряды жутких восковых фигур. Воздух звенел от сверхъестественной тишины, и это безмолвие напоминало ему воду на дне колодца. Он смело осмотрелся. Воск, одежда, краски… ни звука, ни малейшего движения. Но почему тогда его так тревожит взгляд маленького француза? Ему отчаянно захотелось оглянуться.

«О, Господи! — подумал он. — Ночь только началась, а мои нервы уже на пределе».

Прошептав проклятие, Ньюсон развернул кресло и посмотрел на доктора. Луч света падал на бледное лицо, подчеркивая мягкую ухмылку, от которой пробирала дрожь.

— Ты только восковая фигура, — тихо прошептал Ньюсон. — Обычное чучело, одетое в балахон.

Да, он сидел среди восковых фигур, и это мимолетное движение, замеченное им при резком развороте, объяснялось только его собственным нервным напряжением. Репортер вытащил из кармана блокнот и начал набрасывать план статьи.

«Мертвая тишина и жуткая неподвижность восковых фигур. Словно вода на дне колодца. Гипнотический взгляд доктора Бурдетта. Такое впечатление, что фигуры двигаются, когда на них не смотришь».

Внезапно он закрыл блокнот и быстро оглянулся. Прямо на него смотрело перекошенное от злобы лицо. Лефрой улыбался, будто говоря: «Нет, это — не я!»

И конечно, это был не он. Но Криппен повернул голову на целый градус. Раньше он смотрел на старика Армстронга, а теперь его глаза следили за непрошеным гостем. На миг Ньюсону показалось, что за спиной двигались десятки фигур.

— И они еще говорили, что у меня нет воображения, — с трудом произнес он непослушными губами.

«Но это абсурд! — убеждал себя репортер. — Они лишь восковые фигуры. Мне просто почудилось. И лучше выбросить такие мысли из головы. Надо думать о чем-нибудь другом… О Розе и детях! Интересно, спит она сейчас или тревожится обо мне…».

В склепе витала незримая и мрачная сила, которая тревожила его покой и оставалась за гранью человеческого восприятия.

Он быстро развернулся и встретил мягкий зловещий взгляд доктора Бурдетта. Вскочив с кресла, Ньюсон обернулся к Крип пену и едва не поймал его с поличным. Он погрозил ему кулаком и мрачно обвел взглядом восковые фигуры.

— Если кто-нибудь из вас шевельнется, я проломлю все ваши пустые головы! Вы слышали меня?

Однако восковые фигуры двигались, как только он отводил от них взгляд. Они перемигивались, ерзали на месте и беззвучно шептались гладкими мертвыми губами. Они вели себя как озорные школьники за спиной учителя, и едва его взгляд устремлялся к ним, их лица становились воплощением невинности и послушания.

Ньюсон развернул кресло и в ужасе отшатнулся. Его зрачки расширились. Рот открылся. Но ярость придала ему силы.

— Ты двигался, проклятый истукан! — закричал он. — Я видел! Ты двигался!

Внезапно его голова откинулась на спинку кресла. Глаза затуманились и поблекли, как у человека, найденного замерзшим в арктических снегах.

Доктор усмехнулся и сошел с пьедестала. Не сводя с Ньюсона маленьких черных глаз, он присел на краю платформы.

— Добрый вечер, мсье, — произнес француз с едва заметным акцентом. — По странной случайности нам довелось оказаться этой ночью в одной компании. К сожалению, мне пришлось лишить вас возможности шевелить языком или какой-либо другой частью тела. Но вы можете слушать меня, а этого вполне достаточно. Насколько я могу судить, нервишки у вас, друг мой, ни к черту. Наверное, вы приняли меня за восковую фигуру, верно? Так вот спешу вас разубедить, мсье. Перед вами доктор Бурдетт собственной персоной.

Он замолчал, сделал несколько наклонов вперед, а затем размял ноги.

— Извините меня — немного застоялся. Сейчас я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство. По известным вам обстоятельствам мне пришлось переехать в Англию. Проходя нынешним утром мимо музея, я заметил полицейского, который слишком уж пристально рассматривал мое лицо. Возможно, он узнал меня или просто захотел задать несколько нежелательных вопросов. Я поспешил смешаться с толпой и за пару монет пробрался в этот склеп, после чего вдохновение подсказало мне путь к спасению.

Стоило мне нажать на кнопку пожарной тревоги, как все посетители устремились к лестнице. Я сорвал плащ со своей восковой копии, спрятал манекен под платформой и занял его место на пьедестале. Но вы представить себе не можете, как утомительно заменять восковую фигуру. К счастью, мне иногда удавалось менять позу и разгонять кровь в затекших руках и ногах.

Я поневоле выслушал все, что говорил вам управляющий этого заведения. Его описание тенденциозно, но во многом соответствует истине. Как видите, я не умер. И меня по-прежнему интересует мое хобби. В каждом из нас сидит коллекционер. Кто-то копит деньги или спичечные коробки. Другие собирают мотыльков или любовниц. Я коллекционирую глотки.

Он замолчал и с интересом осмотрел горло Ньюсона. Судя по его лицу, оно ему не понравилось.

— Простите меня за откровенность, мсье, но у вас ужасно костлявая шея. Тем не менее, ради случая, который свел нас вместе в эту ночь, я сделаю исключение. Дело в том, что из соображений безопасности мне пришлось сократить в последние годы свою активность. Кроме того, меня обычно привлекают люди с толстыми шеями — широкими и красными…

Доктор сунул руку во внутренний карман и вытащил бритву. Потрогав лезвие кончиком пальца, он легко и плавно взмахнул рукой. Раздался тихий тошнотворный свист.

— Это французская бритва, — вкрадчиво произнес Бурдетт. — Лезвие очень тонкое и без труда рассекает плоть. Один взмах, и мы уже у позвоночника… Не желаете ли побриться, сэр?

Маленький гений зла поднялся и крадущейся походкой приблизился к Ньюсону.

— Будьте так любезны приподнять подбородочек, — прошептал он. — Еще чуть-чуть. Вот так. Благодарю вас, мой друг. Мерси, мсье. Мерси…

Восковые фигуры равнодушно стояли на своих местах, ожидая новых посетителей, восхищенных вздохов и слов умиления. Посреди «Логова убийц» сидел репортер. Его затылок покоился на спинке кресла. Подбородок задрался вверх, будто Ньюсон подставил его под опытные руки парикмахера. И хотя на горле не имелось ни одной царапины, он был мертв и холоден, словно выставленный напоказ манекен. Его бывшие наниматели ошибались, утверждая, что у него начисто отсутствовало воображение.

Доктор Бурдетт по-прежнему стоял на пьедестале и бесстрастно смотрел на мертвеца. На его лукавом лице застыла зловещая усмешка. Он не двигался и не дышал. Да и как могла двигаться восковая фигура?
♦ одобрил friday13
22 января 2014 г.
Сию баечку мне поведал один замечательный друг Женя — большой (как в дружеском плане, так и буквально) добродушный человек, любящий музыку, природу, а также бодрый «трэш и угар» с применением стратегических доз алкоголя. Возможно, этим всем и объясняется его история, однако есть люди и непьющие, готовые подтвердить то, что видели все… но обо всем по порядку.

Женёк всегда был парень компанейский, за «здоровый кипеш, окромя голодовки». Родился и жил долгое время в небольшом селе в Курганской области. Отучившись необходимые девять классов, он устроился в местный ДК музыкальным руководителем. Помогал сельским пацанам подбирать Цоя на гитаре, изредка участвовал в огранизации разных мероприятий. Правдами-неправдами ему удалось выманить у директора помещение для репетиций, где, играя на честно спионеренных с завода барабанах «Энгельс», он собрал свой первый музыкальный коллектив. А что такое рок-группа для местной молодёжи, радость которой в том, что в ларёк с кассетами на остановке завезли пару альбомов «Металлики»? Конечно же, глоток той самой «городской свободы», понимание, что «и мы тож могём», плюс дикое повышение самооценки оттого, что «тусуемся с музыкантами». Так Евген стал почётным гостем на любой дружеской гулянке.

Как и в любом уважающем себя селе, годами из уст в уста передавались рассказы про «вон тот всеми оставленный коттедж» или «блудный закуток в дальнем лесу». А истории про «белых дев», «потерявшихся детей» и «бабок-ведьм» каждый раз обрастали новыми подробностями, причём рассказчик, дескать, видел это всё чуть ли не своими глазами, после чего дико дал дёру из «проклятого места». Евген с юмором относился к таким рассказам и воспринимал их только как байки, которые можно потравить во дворе у костерка, пока народ бегает за догоном.

В один из выходных дней давний товарищ Жени по имени Витя пригласил небольшую компанию отметить новоселье. Двухэтажный дом, в который Виктор с мамой переехали из своей сарайки, несказанно радовал новых жильцов — большой, просторный, с печкой и каким-никаким подсобным помещением типа «подвальчик», причем задёшево. Пока мама ездила по нужным инстанциям, решая последние дела с пропиской и оформлением, советом нескольких «колхоз-рокеров» было решено закатить небольшую посиделку, человек на 10-14. Сказано — сделано. В саду был разведен основной плацдарм с костром, мангалом и всем необходимым, из окна дома выставлены советские колонки S-30, тщательно припаянные к кассетному магнитофону. Пока девчушки хлопотали во дворе, Витя и Женя решили пройтись по дому, собрав в коробку всякий мусор, дабы и пожечь костер, и по-быстрому прибраться.

На чердаке среди гор тряпья и прочего хлама Витёк обнаружил интересный экспонат — пожелтевший от времени козий череп, хранящийся здесь за каким-то чёртом. Внимание привлек необычный момент — у черепа, который без сомнения принадлежал козе, в передней части челюсти были два длинных клыка, происхождение которых друзья впоследствии объяснить не смогли. У Евгена мелькнула гениальная идея: «Может, приклеены?». Тест не заставил себя ждать, и Женя с силой дернул один из клыков на себя. Тот отошел с тихим хрустом, давая понять, что следов клея здесь нет, а Виктор, оглядевшись вокруг, вдруг странно поёжился от возникшего ниоткуда холодного сквозняка. Несмотря на лёгкий мистический оттенок всего происходящего, череп решили оставить при себе: «А что, привяжем на барабаны, на выступлении круто смотреться будет!». Костяную голову завернули в тряпку и положили назад, а оторванный клык выкинули в окно.

Вечеринка набирала обороты, народ жарил шашлыки, сдабривал приподнятое настроение пивом. Когда на улице потемнело, небольшая часть людей разошлась по домам, а оставшиеся выключили музыку, расселись вокруг костра и взялись за гитару. Вечер выдался тёплый, безветренный, даже комары не особо доставали. Бодрящее разум пиво потихоньку заканчивалось, но душа явно требовала продолжения банкета. Скинувшись чем есть, народ отправил одну из девушек за хмельными напитками и соком для непьющих, нанизал на шампуры оставшееся мясо и продолжил музицирование.

Прошло примерно полчаса. Парни забеспокоились — магазин рядом, идти недалеко. А вдруг кто из местных докопался? Несколько человек уже собрались встречать девицу, сетуя на то, что сразу не догадались, и вообще — кто такой умный её одну послал? В этот момент скрипнула железная калитка, послышались шаги, и ребята в момент успокоились — пришла!

Калитка закрывается. Еще пара шагов. Тишина. Громом среди ясного неба раздался девичий визг и звуки убегающих по мягкой земле кроссовок. Парни подорвались и побежали на выход. Высыпав на песчаную дорогу и нервно оглядываясь, они увидели знакомый силуэт с пакетами, стоящий в свете фонаря и дрожащий, словно осиновый лист. Испуганная девушка прижимала один из пакетов к груди, будто пыталась за ним спрятаться. Лицо побледнело, глаза слезились — девица готова была разреветься от страха. На все расспросы: «Что случилось?» — и уговоры пойти назад она лишь отрицательно мотала головой. Ребята постарались её успокоить, на месте открыли несколько бутылок, закурили... Через пять — десять минут она начала рассказывать, что в магазине была длинная очередь, но купить всё нужное удалось. Потом пошла назад, немного ошиблась домом, нашла нужный, открыла калитку, стала заходить — и тут увидела, что сарай немного приоткрыт. Вспомнив, что еще днем на нём висел замок, она подумала, что кто-то туда спустился, и открыла дверь, чтобы посмотреть. Свет был выключен, а на ступеньках стояла кукла. Обычная советская детская игрушка: пластиковая, без одежды, один глаз отсутствовал. На один момент она подумала, что это чей-то нездоровый прикол, но тут кукла повернула голову и посмотрела на неё, «моргнув» одним оставшимся глазом…

Возглавлявшие операцию по спасению испуганной дамы Евген и Витёк переглянулись. Более-менее успокоив девушку, компания двинулась назад. Войдя на территорию дома, пара ребят тут же повели её дальше к костру мимо сарая, чтобы лишний раз не нервировать. Евген с несколькими добровольцами двинулись к злосчастному сараю-подвалу. Дверь действительно была открыта и даже распахнута настежь. Друзья не преминули заметить, что когда все бежали на возглас о помощи, на двери действительно не было замка, но она не была настолько раскрыта и никто её не трогал. Замок валялся в траве неподалеку. Евген ступил на ведущую вниз лестницу и щёлкнул выключателем. Свет работал, но лампочка, привязанная за провод, не осветила ничего необычного — пара старых матрацев, несколько досок и штук пять ящиков. Больше в сарае ничего не было.

«Ну всё, привет, допилась!» — выругался Евген, поднимаясь назад, как вдруг на пыльной поверхности ступеней он заметил следы маленьких ножек. Конечно, на отпечатки ног ребенка это походило мало, но примерно такие и может оставить кукла, которой вдруг вздумалось погулять поздним вечером. Отпечатки уходили сначала к растущему неподалеку кусту вишни, затем оттуда к калитке, где терялись на песчаной дороге, затоптанные кедами перепугавшихся ребят. Женя закрыл дверь в сарай, нацепив замок обратно и для надежности дернув пару раз дверь на себя. Успокоило мало. Внезапно протрезвевший мозг рисовал самые сюрреалистические картины.

К костру вернулись молча, сидели напряженно. У многих была мысль пойти домой, но заставить себя встать с места было сложно — никто не хотел увидеть в ночи за окном одноглазую улыбающуюся куклу. Разговорами пытались отвлечься на другие темы, но без толку — образ чёртовой куклы, возможно, наблюдающей за компанией из-за забора или соседского участка, разрушал всю атмосферу веселья. Оставалось только заливать в себя пиво, курить и ждать рассвета с надеждой, что в будущем все забудется.

Первым решил действовать Витёк. Поднявшись с бревна, он отставил стакан с пивом в сторону и направился в дом, цепляя за собой Евгена. Ребята поднялись на чердак, включили свет и извлекли из угла замотанный в тряпки «козий» череп. Он все так же нездорово скалился и взирал на друзей пустыми глазницами. Спустившись обратно, парни подошли к костру и решительно кинули череп в пламя. Раздался странный звук — черепушка зашипела, как брошенная в стакан с водой таблетка АЦЦ, и стала чернеть на глазах. Через полминуты обугленный череп начал тлеть и рассыпаться на чёрный пепел, напоминающий сажу. В воздухе запахло помесью озона и жжёной ваты.

Неясно, что именно заставило Витю так поступить — может, он действительно провел какую-то взаимосвязь между находкой и случившимся, может, просто воспользовался «эффектом плацебо» — кто знает, но сам он говорит, что в этом доме живет до сих пор и ничего странного более не происходило, хотя периодически его подёргивает от неопознанных ночных звуков. Соседи-старожилы также ничего странного про этот дом и предыдущего хозяина не рассказывали — мужик как мужик, просто появилась возможность съехать в город, чем он воспользовался и второпях продал дом. Однако Женька запомнил этот эпизод жизни надолго, периодически вкладывая свои переживания и эмоции от него в творчество своей рок-команды.
♦ одобрил friday13
20 января 2014 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Эдвард Петрянин

Никто не встретил меня с вечернего парома. Я приехал на остров внезапно, не предупредив родственников. Да, их могло и не быть здесь сейчас. Признаться, и лучше, чтоб не было. Мне хотелось побыть одному: я устал от города, напряженного ритма, ненужных встреч и пустых разговоров. Главное, что в кармане был ключ от дома, а дом стоял неподалеку от моря. Море же всегда радовало меня. И все, что с ним связано — тоже.

Говорливые пассажиры заполнили нижнюю палубу, на берегу им улыбались встречающие. Капитан сделал дежурное предупреждение, чтобы соблюдали осторожность при сходе. Паром ткнулся тупым носом в причал, загудели блоки, аппарель стала медленно опускаться, наиболее ретивые прыгали на берег прямо с бортов, попадая в объятия родных. Я чинно ступил на грунтовый причал и бодрым шагом задвигал к дому. Мне нравился здешний воздух — морская свежесть перемешивалась с лесной, необычайно вкусно было вдыхать сей коктейль. Я шел под меркнущим небом, безнадежно отстав от редких машин и мотоциклов, что встречали прибывших, зато быстро обогнал всех пеших, что шли медленно под ношей городских покупок. Я же был налегке, только небольшой рюкзачок с вещами и продуктами за спиной.

Я предвкушал, как приду и разогрею банку тушенки, порежу теплую еще буханку ржаного хлеба, сделаю салат из свежих огурчиков, поем, все это утрамбую пивом, а потом завалюсь спать. И не беда, что рядом не будет женщины — пиво приглушит щемящую тоску. А завтра я отвлекусь морем.

Уже на подступах к дому моей двоюродной тетки было понятно, что там никого нет. Я обрадовался. Привычно отворил калитку забора, ступил на крылечко. Небо совсем потемнело и стало почти чернильным. Вспомнились где-то прочитанные слова — «обволакивающий вечер». Я вошел в дом, включил свет, плитку, занялся приготовлением ужина. Пока грелась тушенка, исследовал гостиную. Моя двоюродная тетка лет шесть как переехала в город, но дом на острове не продавала — он служил своеобразно летней резиденцией для нее, ее родственников и друзей. Больше всех сюда стремился приезжать я, и это мне удавалось. За шесть лет многие вещи в доме не были убраны, в том числе и сундук с тряпичными куклами, которых мастерила тетя для местного школьного кукольного театра. Я не понимал этого увлечения, но к сундуку с его содержимым успел привыкнуть, хотя некоторые персонажи мне откровенно не нравились: пузатый клоун с глазами из пуговиц, носом-картошкой и ухмыляющимся губастым красным ртом в половину лица, кот в сапогах, похожий на трупик котенка в шляпе, какие-то мальвины с волосами из мочалок, покрашенных синькой, и прочая трепотня.

Деревянный сундук стоял у стола. Крышка была захлопнута, а на ней, откинувшись, сидела отвратительная тряпичная кукла. Раньше я ее здесь не встречал. Прежде всего, в глаза бросились размеры этой куклы: она казалась выше сундука — а он был не ниже полуметра — и в ширину занимала довольно значительное пространство крышки благодаря пышному веерному платью из лоскутов тюля. Длинная тряпичная шея розового цвета переходила в голову без подбородка, сверху свисали черные плети капроновых косичек. Тушью были намалеваны большие черные глаза, а красным — огромный смеющийся рот. Носа обозначено не было. От шеи набитое тряпками тело чуть утолщалось, на него был натянут синий атласный жилетик с блестками на месте груди. Из-под ажурного платья свешивались тонкие тряпичные ноги, похожие на глисты. Руки тоже безвольно свешивались, внизу расширялись в ладошки из трех пальчиков. По-видимому, эта кукла изображала цыганку. Я поднял ее с крышки сундука. Как и ожидал, она обвисла и запрокинула свою смеющуюся голову-шею. Под плотной материей, похожей на байку, угадывалась вата или что-то вроде того. Я посмотрел ей в лицо, и мне стало жутковато: смеялся не только нарисованный красным рот, но и черные глаза. И хотя каждая в отдельности деталь этого подобия лица была грубой, нарочито намалеванной, в целом оно производило впечатление какой-то издевательской ухмылки, исполненной непонятного смысла.

Вообще-то, я всегда испытывал страх перед куклами: в детстве избегал кукольных театров, не любил смотреть кукольные мультфильмы, в магазинах шарахался от манекенов... Меня приводила в ужас сама мысль, что на самом деле эти двигающиеся или застывшие копии людей мертвы, они не имеют сознания, не чувствуют, не мыслят, хотя как бы призваны произвести такое впечатление. Я пытался постигнуть мир того беспредельного небытия, которое стоит за этой имитацией жизни, сознания. И мне становилось не по себе. «А что, — думал я, — если и все окружающие меня люди, включая самых родных — это куклы, которые по каким-то неведомым мне причинам двигаются, говорят, реагируют на слова, но на самом деле мертвы как камни, и я — в царстве неживых?».

Как-то раз, когда мне было лет шесть, я выволок из ниши свою старую куртку, штаны, зимнюю шапку, напихал во все это различных вещей, штаны соединил с курткой, в воротник куртки вставил стеклянную банку, а на нее надел шапку. Отошел в сторону и содрогнулся: на полу в прихожей нашей квартиры лежал человек, чужой, невесть откуда взявшийся. Родителей тот момент дома не было, они еще не пришли с работы. Своим произведением я хотел их удивить и напугать. Но как только увидел, что получилось, сам перепугался до смерти. Кинулся к лежащему на полу чучелу и начал лихорадочно вынимать и разъединить все составлявшие его тряпки и вещи. Успокоился только тогда, когда разложил их по прежним местам.

— Ну-ка, брюнетка, отдохни, — сказал я кукле и отшвырнул ее в сторону. Оно послушно шмякнулась о пол, запрокинув кверху смеющееся лицо. Я открыл сундук — его содержимое было тем же самым, что раньше, включая клоуна и прочих. Я поднял мою куклу и затолкал ее в сундук. Зашел на кухню, выключил плиту, нашарил на полке ключ от сарая. Вернулся в гостиную, взял сундук и вышел из дому. Неподалеку, метрах в двадцати, темнела череда деревенских сараев, дальше начинался лес. В лунном свете я легко нашел наш сарай и открыл проржавевшим ключом висячий замок. Толкнул дверь, посветил зажигалкой — в левом углу от меня лежали вповалку нестроганые доски. Пахло опилками, плесенью и мышами. Я поднял сундук и задвинул его под ворох досок. Потом взгляд мой упал на штыковую лопату — она стояла чуть правее двери. Я снова выдвинул сундук, извлек оттуда «брюнетку», стараясь не смотреть ей в лицо. На полу сарая валялся рваный полиэтиленовый пакет — я взял его и затолкал мою ношу туда. Потом ухватил лопату, навесил замок на скобы и пошел в сторону леса, чтобы закопать куклу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
30 декабря 2013 г.
История, о которой пойдет речь, имела место быть в начале 70-х годов прошлого века в одной из деревень на западе Белоруссии и аукнулась в самом начале 2000-х годов. В ту пору мой дед в местном колхозе получил новую должность — конюх (считалась очень «блатной», до этого он присматривал за телятами). Все бы ничего, но деревня наша располагается на стыке двух районов, так что была самой дальней от райцентра и, соответственно, от конезавода, где распределяли лошадей по колхозам. Поэтому, пока доходила очередь до нашей деревни, всех лучших тяговых животных уже разбирали близлежащие фермы, а деду, как правило, доставались самые буйные и труднообучаемые особи, да и потомство от них было такое же «дурное», как говорил мой дед. И месяца не проходило, чтобы лошадь не поносила кого-нибудь из местных колхозников — то взбесится и оглобли переломает, а то и ноги себе. Соответственно, и дедушке председатель предъявлял претензии — мол, в чем дело, не справляешься — уходи. Люди понимали, что дед ни при чём, но и помочь ему не могли.

В то время жила рядом с нами престарелая соседка — бабка Евдосья, слывшая в селе ворожеей. Массово к ней не ходили, но если испуг ребенку заговорить или молоко от коровы быстро прокисает, то к ней обращались. Та пошепчет, травку попалит — и ребенок перестает заикаться, и корова спокойная, и молоко по три дня стоит, как свежее. Моя бабушка (тогда еще ей не было и пятидесяти) тесно общалась с ней, периодически заходила на вечерние посиделки, иногда готовила что-нибудь вкусное и приносила, чтобы угостить.

В один из таких гостевых приходов бабка Евдосья сама завела тему о работе моего деда:

— Говорят, что у мужа твоего кони никак не успокоятся, все мается с ними?

Моя бабушка обреченно вздохнула и подтвердила, что так и есть, на что Евдосья ей сказала:

— Слушай меня сейчас внимательно, Надя: когда я умру, придешь ко мне, чтобы похоронную подушку сшить, но запомни — нитки при шитье ножницами не перерезай, а руками оторви. И на узел нить по краям подушки не затягивай — просто распусти. Ту иглу на сороковой день отдай мужу, пусть вобьет ее в ворота конюшни.

После тех слов прожила Евдосья еще почти два года (ей было за восемьдесят лет), а когда пришло ее время, моя бабушка сделала все, как та и велела. Мистика, но за последующие четверть века (!) не было ни единого случая, чтобы в колхозе кого-то поносила лошадь.

Однако время шло, дед вышел на пенсию, потом умер, ферма пришла в упадок, конюшню разобрали, остались лишь ворота и кирпичные опоры. Моя бабушка, памятуя о той игле, сходила и вытянула ее из ворот (рассказывала, что дед так её вогнал, что она с топором больше часа достать не могла).

В начале 2000-х годов во время одной из поездок в деревню мой папа обнаружил эту иглу в кладовке и поинтересовался, что эта «ржавая» здесь делает (кстати, игла немалая, сантиметров семь-восемь), тогда бабушка и рассказала нам все вышенаписанное. После этого папе пришла в голову просто «гениальная» идея. Он сказал: «Давай в машину возьмем, пусть нас от аварий оберегает», — и вогнал ее в висящего на зеркале заднего вида Пикачу (мягкая игрушка в виде покемона).

Через несколько дней мы стали собираться домой, сели в машину, помахали бабушке рукой и поехали. Не успели отъехать и двух километров, как у нас полетел ремень. Поломка застала нас буквально в метрах пятидесяти от кладбища. Папа послал меня в деревню за буксиром, а сам, раз так получилось, зашел на могилу к отцу, брату и тете. Позже он рассказывал:

«Иду по тропинке к могилам родственников, смотрю — на лавочке возле одной из могил сидит старушка. Я машинально кивнул ей головой, а она подняла взгляд и осипшим голосом говорит: «Ты, дорогой, поклади на место то, что взял, не на тебя заговорено, не тебе и носить».

Отец сказал, что не узнал эту старушку, но когда объяснил, на какой лавочке та сидела, бабушка опешила: это была могила сына бабки Евдосьи — он молодым утонул. Ее саму похоронили дальше, на новом участке. Кстати, по словам папы, она в ту сторону и направилась. Он еще удивился — чего это она вдоль кладбища пошла, а не свернула к выходу...
♦ одобрил friday13