Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

28 января 2014 г.
Я проживаю на окраине города — стандартная пятиэтажка, рядом парк и дом престарелых. И вот недавно меня стали посещать дурные сны, да и днём я чувствую себя неважно. Причиной тому я считаю... стул. Да-да, именно стул.

Он появился в нашем подъезде на той неделе. Самый обычный офисный стул, обитый коричневой тканью. В первый раз я заметил его, когда шёл к знакомому. Когда я проходил рядом с ним, у меня ни с того ни с сего по спине пробежал холодок. Появилось чёткое ощущение, будто кто-то наблюдает за мной. Я машинально повернулся и увидел тот самый стул, повернутый в мою сторону. Нет, ничего зловещего в нём не было, но мне почему-то стало очень страшно, и я удалился из подъезда.

В последующие дни я часто видел этот стул, и, что странно, каждый раз он менял своё положение. Конечно, можно предположить, что его сдвигали проходящие мимо люди, но вот смотрите: выхожу я в магазин за хлебом, максимум через пять минут возвращаюсь — а стул уже переместился из одного угла подъезда в другой. При этом время — поздний вечер, почти ночь. В такой час у нас никто на первый этаж в подъезд не ходит, все уже дома сидят.

Четыре дня назад сосед с первого этажа, выходя покурить, нашёл кошку на стуле — оказалось, мертвая. Позавчера приезжали МЧС: пожилой мужчина с первого же этажа не открывал дверь уже второй день. Насколько я мог видеть, забрались спасатели в квартиру через балкон. Мёртв...

Два дня назад семейная пара, проживающая на 2-м этаже, внезапно уехала к родственникам. Я видел, как они выходили, как раз вернулся на обед — оба покидали подъезд чуть ли не бегом, причём обходя тот самый стул по стенке. Выглядели нервными, даже не ответили на моё приветствие.

За эту неделю наш подъезд как-то внезапно опустел. Никто не выходит курить, как раньше, не собираются внизу дети. Гулкая тишина. Только этот стул стоит на первом этаже. Странно уже то, что никто не пытается его «приватизировать». И меня всё ещё берёт необъяснимая дрожь, когда я прохожу рядом с ним.

Что же мне делать? Может, пора уже собирать вещи и уехать на время?
♦ одобрил friday13
Автор: Альфред М. Бэрридж

Пока служители музея провожали последних посетителей, управляющий пригласил Раймонда Ньюсона в кабинет и выслушал его предложение. Осмотрев потертый костюм репортера, он понял, что этот человек уже проиграл свою битву с миром. Несмотря на уверенный и даже настоятельный тон, в голосе Ньюсона слышались хитроватые и просительные нотки, по которым без труда узнаются люди, привыкшие к частым отказам.

— Вы не первый обращаетесь к нам с такой просьбой, — сказал управляющий. — Фактически, я выслушиваю подобные предложения около трех раз в неделю, и в основном они исходят от молодых людей, которым хочется провести ночь в нашем «Логове убийц» и таким образом утвердиться в глазах своих друзей. Несмотря на довольно значительные пожертвования я пока не находил причин для удовлетворения их прихотей. Представьте, сколько неприятностей обрушится на наши головы, если кто-нибудь из них свихнется от страха и потеряет последние мозги. Однако в вашем случае дело принимает другой оборот.

— Вы считаете, что репортерам уже нечего терять? — с усмешкой спросил Ньюсон. — Я имею в виду мозги.

— Ну что вы, — ответил управляющий. — У меня нет предубеждений к газетчикам и журналистам. Кроме того, хорошая статья могла бы вызвать публичный интерес и послужить своеобразной рекламой.

— Значит, мы можем перейти к условиям договора?

Управляющий засмеялся.

— Вы, наверное, рассчитываете на солидное вознаграждение, верно? Я слышал, что в свое время мадам Тюссо заплатила сто фунтов какому-то смельчаку, который провел ночь в ее «Комнате ужасов». Но учтите, мы не собираемся предлагать вам такие деньги. Кстати, я могу взглянуть на ваше удостоверение, мистер Ньюсон?

— В настоящее время я не связан с определенной редакцией, — смущенно произнес репортер. — Однако моими услугами пользуются несколько газет. И я без труда устрою эту историю в печать — например, в «Утреннее эхо». Вы только представьте себе такой заголовок — «Ночь с убийцами в музее Мэрринера». В успехе можно не сомневаться.

Управляющий задумчиво почесал подбородок.

— А в какой манере вы собираетесь это преподнести?

— Леденящий душу рассказ, в котором жуткие моменты будут оттенены нотками тонкого юмора.

— Звучит неплохо, мистер Ньюсон. Давайте договоримся так — если вашу историю напечатают в «Утреннем эхе», наша фирма выплатит вам пять фунтов стерлингов. Но надеюсь, вы полностью уверены в себе? Сказать по правде, я бы за такое дело не взялся.

— Почему?

— Не знаю. В общем-то причин для беспокойства нет. Я видел эти фигуры и одетыми и раздетыми. Мне известна каждая стадия их изготовления. Но я не остался бы с ними на ночь. В принципе, они ничем не отличаются от обычных кеглей, однако атмосфера, которую создают восковые фигуры, производит на меня гнетущее впечатление. Конечно, я склоняю голову перед вашим мужеством, мистер Ньюсон, но мне кажется, вас ждет очень неприятная ночь.

Репортер и сам это прекрасно понимал. Несмотря на бравый вид и вальяжную улыбку, на душе у него было неспокойно. Но он знал, что ему надо содержать жену и детей, платить за квартиру и по просроченным счетам. Он не мог упустить этот шанс. Гонорар за статью и пять фунтов от управляющего спасли бы его на пару недель от упреков супруги, а хорошая история в «Утреннем эхе» могла бы вывести на какой-нибудь постоянный заработок.

— Путь грешников и репортеров усыпан терниями, — пошутил Ньюсон. — Я ведь догадываюсь, что ваше «Логово убийц» не соответствует стандартам пятизвездочного отеля.

— Еще вопрос… Вы не суеверны? Я слышал, что репортеры отличаются довольно сильным воображением.

— Вы же понимаете, что голыми фактами читателя не накормишь. Иногда нам приходится привирать — это как слой масла на куске хлеба. Но в отношении меня вы можете быть спокойными. Те редактора, с которыми мне доводилось работать, всегда говорили, что я начисто лишен воображения.

Управляющий улыбнулся и встал.

— Я думаю, последние посетители ушли. Сейчас мы спустимся в зал. Но прежде мне хотелось бы взять с вас обещание не курить в течение этой ночи. Кстати, сегодня какой-то шутник нажал на кнопку пожарной сигнализации. Хорошо, что в тот час внизу находилось лишь несколько человек. Иначе могла бы начаться паника.

Пройдя через шесть тематических залов мимо королей, принцесс, генералов и известных политических деятелей, они подошли к спуску в «Логово убийц». Управляющий подозвал к себе служащего и велел принести вниз «самое удобное кресло».

— Это все, что я могу для вас сделать, — сказал он Ньюсону. — Надеюсь, вам удастся немного поспать.

Они спустились в зал, напоминавший огромный склеп. У основания лестницы располагались орудия пыток — от клещей и дыб инквизиции до более современных приспособлений, включавших тиски, резаки и электроды для прижигания различных органов. Чуть дальше в тусклом сиянии матовых ламп тянулись ряды фигур — величайших убийц этого и других поколений. Они стояли на низких пьедесталах, и у каждого в ногах находилась табличка с краткой биографией и описанием преступлений.

— Взгляните, это Криппен, — сказал управляющий, указывая на одну из фигур. — Выглядел так, словно и мухи не мог обидеть. Это Армстронг. С виду простой провинциальный джентльмен. Подумать только — еще несколько лет назад люди боялись произносить эти имена вслух. А вот Лефрой — гроза всех лондонских предместий.

— А это кто? — спросил репортер, перейдя почему-то на шепот.

— О, он достоин отдельной истории. Доктор Бурдетт — звезда нынешнего сезона. Из всех персонажей «Логова убийц» только он и избежал смертной казни.

Фигура, которую выделил Ньюсон, изображала хрупкого низкорослого мужчину в сером плаще с накинутым на голову капюшоном. Тонкие усики и лукавые черты лица выдавали в нем француза. Пронизывающий взгляд маленьких черных глаз вызывал у зрителей невольную дрожь.

— Кажется, я слышал это имя, — произнес репортер, — но не помню, в связи с чем.

— Будь вы французом, оно сказало бы вам о многом. Этот человек наводил ужас на весь Париж. Днем он лечил людей, а ночами резал им глотки. Его не интересовали деньги. Доктор совершал преступления ради дьявольского наслаждения, которое он испытывал в момент убийства. Его единственным оружием всегда оставалась бритва. После серии громких дел он почувствовал за собой слежку и бесследно исчез. Однако полиция Англии и Франции по-прежнему ведет его розыск. Говорят, что доктор покончил с собой. Это подтверждается тем, что после исчезновения случилось лишь два преступления, выполненных в сходной манере. Очевидно, у него, как и у других известных убийц, нашлись свои подражатели.

— Мне он сразу не понравился, — признался Ньюсон. — Особенно его глаза. Они как живые!

— Да, фигура сделана мастерски. Какой реализм! Настоящее искусство! А знаете, этот Бурдетт владел гипнозом. Говорят, он гипнотизировал свои жертвы. И именно поэтому такому щуплому мужчине удавалось справляться с довольно сильными людьми. Полиция не находила никаких следов борьбы.

— Что-то вы совсем нагнали на меня страху, — хрипло произнес Ньюсон.

Управляющий улыбнулся.

— Я думал, вы запасли на эту ночь побольше оптимизма. Давайте договоримся так — мы не будем закрывать решетку на лестнице. Если посчитаете нужным, смело поднимайтесь наверх. По ночам у нас дежурят несколько сторожей, так что вы найдете себе хорошую компанию. К сожалению, я не могу предоставить вам дополнительное освещение. По вполне понятным причинам мы сделали этот склеп мрачным и жутким.

Чуть позже репортеру принесли кресло.

— Куда поставить, сэр? — спросил сторож, скаля прокуренные зубы. — Может быть тут, чтобы вы могли поболтать с Криппеном?

— Оставьте кресло здесь, — ответил Ньюсон. — Я еще не придумал, где мне его расположить.

— Тогда спокойной вам ночи, сэр. Если понадоблюсь, зовите. Я буду наверху. И не давайте этим тварям заходить вам за спину. А то знаю я их — так и тянутся к шее холодными пальцами.

Ньюсон засмеялся и пожелал сторожу доброй ночи. Он выкатил кресло в центральный проход и повернул его спиной к фигуре доктора Бурдетта. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось смотреть на маньяка-гипнотизера.

Тусклый свет падал на ряды жутких восковых фигур. Воздух звенел от сверхъестественной тишины, и это безмолвие напоминало ему воду на дне колодца. Он смело осмотрелся. Воск, одежда, краски… ни звука, ни малейшего движения. Но почему тогда его так тревожит взгляд маленького француза? Ему отчаянно захотелось оглянуться.

«О, Господи! — подумал он. — Ночь только началась, а мои нервы уже на пределе».

Прошептав проклятие, Ньюсон развернул кресло и посмотрел на доктора. Луч света падал на бледное лицо, подчеркивая мягкую ухмылку, от которой пробирала дрожь.

— Ты только восковая фигура, — тихо прошептал Ньюсон. — Обычное чучело, одетое в балахон.

Да, он сидел среди восковых фигур, и это мимолетное движение, замеченное им при резком развороте, объяснялось только его собственным нервным напряжением. Репортер вытащил из кармана блокнот и начал набрасывать план статьи.

«Мертвая тишина и жуткая неподвижность восковых фигур. Словно вода на дне колодца. Гипнотический взгляд доктора Бурдетта. Такое впечатление, что фигуры двигаются, когда на них не смотришь».

Внезапно он закрыл блокнот и быстро оглянулся. Прямо на него смотрело перекошенное от злобы лицо. Лефрой улыбался, будто говоря: «Нет, это — не я!»

И конечно, это был не он. Но Криппен повернул голову на целый градус. Раньше он смотрел на старика Армстронга, а теперь его глаза следили за непрошеным гостем. На миг Ньюсону показалось, что за спиной двигались десятки фигур.

— И они еще говорили, что у меня нет воображения, — с трудом произнес он непослушными губами.

«Но это абсурд! — убеждал себя репортер. — Они лишь восковые фигуры. Мне просто почудилось. И лучше выбросить такие мысли из головы. Надо думать о чем-нибудь другом… О Розе и детях! Интересно, спит она сейчас или тревожится обо мне…».

В склепе витала незримая и мрачная сила, которая тревожила его покой и оставалась за гранью человеческого восприятия.

Он быстро развернулся и встретил мягкий зловещий взгляд доктора Бурдетта. Вскочив с кресла, Ньюсон обернулся к Крип пену и едва не поймал его с поличным. Он погрозил ему кулаком и мрачно обвел взглядом восковые фигуры.

— Если кто-нибудь из вас шевельнется, я проломлю все ваши пустые головы! Вы слышали меня?

Однако восковые фигуры двигались, как только он отводил от них взгляд. Они перемигивались, ерзали на месте и беззвучно шептались гладкими мертвыми губами. Они вели себя как озорные школьники за спиной учителя, и едва его взгляд устремлялся к ним, их лица становились воплощением невинности и послушания.

Ньюсон развернул кресло и в ужасе отшатнулся. Его зрачки расширились. Рот открылся. Но ярость придала ему силы.

— Ты двигался, проклятый истукан! — закричал он. — Я видел! Ты двигался!

Внезапно его голова откинулась на спинку кресла. Глаза затуманились и поблекли, как у человека, найденного замерзшим в арктических снегах.

Доктор усмехнулся и сошел с пьедестала. Не сводя с Ньюсона маленьких черных глаз, он присел на краю платформы.

— Добрый вечер, мсье, — произнес француз с едва заметным акцентом. — По странной случайности нам довелось оказаться этой ночью в одной компании. К сожалению, мне пришлось лишить вас возможности шевелить языком или какой-либо другой частью тела. Но вы можете слушать меня, а этого вполне достаточно. Насколько я могу судить, нервишки у вас, друг мой, ни к черту. Наверное, вы приняли меня за восковую фигуру, верно? Так вот спешу вас разубедить, мсье. Перед вами доктор Бурдетт собственной персоной.

Он замолчал, сделал несколько наклонов вперед, а затем размял ноги.

— Извините меня — немного застоялся. Сейчас я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство. По известным вам обстоятельствам мне пришлось переехать в Англию. Проходя нынешним утром мимо музея, я заметил полицейского, который слишком уж пристально рассматривал мое лицо. Возможно, он узнал меня или просто захотел задать несколько нежелательных вопросов. Я поспешил смешаться с толпой и за пару монет пробрался в этот склеп, после чего вдохновение подсказало мне путь к спасению.

Стоило мне нажать на кнопку пожарной тревоги, как все посетители устремились к лестнице. Я сорвал плащ со своей восковой копии, спрятал манекен под платформой и занял его место на пьедестале. Но вы представить себе не можете, как утомительно заменять восковую фигуру. К счастью, мне иногда удавалось менять позу и разгонять кровь в затекших руках и ногах.

Я поневоле выслушал все, что говорил вам управляющий этого заведения. Его описание тенденциозно, но во многом соответствует истине. Как видите, я не умер. И меня по-прежнему интересует мое хобби. В каждом из нас сидит коллекционер. Кто-то копит деньги или спичечные коробки. Другие собирают мотыльков или любовниц. Я коллекционирую глотки.

Он замолчал и с интересом осмотрел горло Ньюсона. Судя по его лицу, оно ему не понравилось.

— Простите меня за откровенность, мсье, но у вас ужасно костлявая шея. Тем не менее, ради случая, который свел нас вместе в эту ночь, я сделаю исключение. Дело в том, что из соображений безопасности мне пришлось сократить в последние годы свою активность. Кроме того, меня обычно привлекают люди с толстыми шеями — широкими и красными…

Доктор сунул руку во внутренний карман и вытащил бритву. Потрогав лезвие кончиком пальца, он легко и плавно взмахнул рукой. Раздался тихий тошнотворный свист.

— Это французская бритва, — вкрадчиво произнес Бурдетт. — Лезвие очень тонкое и без труда рассекает плоть. Один взмах, и мы уже у позвоночника… Не желаете ли побриться, сэр?

Маленький гений зла поднялся и крадущейся походкой приблизился к Ньюсону.

— Будьте так любезны приподнять подбородочек, — прошептал он. — Еще чуть-чуть. Вот так. Благодарю вас, мой друг. Мерси, мсье. Мерси…

Восковые фигуры равнодушно стояли на своих местах, ожидая новых посетителей, восхищенных вздохов и слов умиления. Посреди «Логова убийц» сидел репортер. Его затылок покоился на спинке кресла. Подбородок задрался вверх, будто Ньюсон подставил его под опытные руки парикмахера. И хотя на горле не имелось ни одной царапины, он был мертв и холоден, словно выставленный напоказ манекен. Его бывшие наниматели ошибались, утверждая, что у него начисто отсутствовало воображение.

Доктор Бурдетт по-прежнему стоял на пьедестале и бесстрастно смотрел на мертвеца. На его лукавом лице застыла зловещая усмешка. Он не двигался и не дышал. Да и как могла двигаться восковая фигура?
♦ одобрил friday13
22 января 2014 г.
Сию баечку мне поведал один замечательный друг Женя — большой (как в дружеском плане, так и буквально) добродушный человек, любящий музыку, природу, а также бодрый «трэш и угар» с применением стратегических доз алкоголя. Возможно, этим всем и объясняется его история, однако есть люди и непьющие, готовые подтвердить то, что видели все… но обо всем по порядку.

Женёк всегда был парень компанейский, за «здоровый кипеш, окромя голодовки». Родился и жил долгое время в небольшом селе в Курганской области. Отучившись необходимые девять классов, он устроился в местный ДК музыкальным руководителем. Помогал сельским пацанам подбирать Цоя на гитаре, изредка участвовал в огранизации разных мероприятий. Правдами-неправдами ему удалось выманить у директора помещение для репетиций, где, играя на честно спионеренных с завода барабанах «Энгельс», он собрал свой первый музыкальный коллектив. А что такое рок-группа для местной молодёжи, радость которой в том, что в ларёк с кассетами на остановке завезли пару альбомов «Металлики»? Конечно же, глоток той самой «городской свободы», понимание, что «и мы тож могём», плюс дикое повышение самооценки оттого, что «тусуемся с музыкантами». Так Евген стал почётным гостем на любой дружеской гулянке.

Как и в любом уважающем себя селе, годами из уст в уста передавались рассказы про «вон тот всеми оставленный коттедж» или «блудный закуток в дальнем лесу». А истории про «белых дев», «потерявшихся детей» и «бабок-ведьм» каждый раз обрастали новыми подробностями, причём рассказчик, дескать, видел это всё чуть ли не своими глазами, после чего дико дал дёру из «проклятого места». Евген с юмором относился к таким рассказам и воспринимал их только как байки, которые можно потравить во дворе у костерка, пока народ бегает за догоном.

В один из выходных дней давний товарищ Жени по имени Витя пригласил небольшую компанию отметить новоселье. Двухэтажный дом, в который Виктор с мамой переехали из своей сарайки, несказанно радовал новых жильцов — большой, просторный, с печкой и каким-никаким подсобным помещением типа «подвальчик», причем задёшево. Пока мама ездила по нужным инстанциям, решая последние дела с пропиской и оформлением, советом нескольких «колхоз-рокеров» было решено закатить небольшую посиделку, человек на 10-14. Сказано — сделано. В саду был разведен основной плацдарм с костром, мангалом и всем необходимым, из окна дома выставлены советские колонки S-30, тщательно припаянные к кассетному магнитофону. Пока девчушки хлопотали во дворе, Витя и Женя решили пройтись по дому, собрав в коробку всякий мусор, дабы и пожечь костер, и по-быстрому прибраться.

На чердаке среди гор тряпья и прочего хлама Витёк обнаружил интересный экспонат — пожелтевший от времени козий череп, хранящийся здесь за каким-то чёртом. Внимание привлек необычный момент — у черепа, который без сомнения принадлежал козе, в передней части челюсти были два длинных клыка, происхождение которых друзья впоследствии объяснить не смогли. У Евгена мелькнула гениальная идея: «Может, приклеены?». Тест не заставил себя ждать, и Женя с силой дернул один из клыков на себя. Тот отошел с тихим хрустом, давая понять, что следов клея здесь нет, а Виктор, оглядевшись вокруг, вдруг странно поёжился от возникшего ниоткуда холодного сквозняка. Несмотря на лёгкий мистический оттенок всего происходящего, череп решили оставить при себе: «А что, привяжем на барабаны, на выступлении круто смотреться будет!». Костяную голову завернули в тряпку и положили назад, а оторванный клык выкинули в окно.

Вечеринка набирала обороты, народ жарил шашлыки, сдабривал приподнятое настроение пивом. Когда на улице потемнело, небольшая часть людей разошлась по домам, а оставшиеся выключили музыку, расселись вокруг костра и взялись за гитару. Вечер выдался тёплый, безветренный, даже комары не особо доставали. Бодрящее разум пиво потихоньку заканчивалось, но душа явно требовала продолжения банкета. Скинувшись чем есть, народ отправил одну из девушек за хмельными напитками и соком для непьющих, нанизал на шампуры оставшееся мясо и продолжил музицирование.

Прошло примерно полчаса. Парни забеспокоились — магазин рядом, идти недалеко. А вдруг кто из местных докопался? Несколько человек уже собрались встречать девицу, сетуя на то, что сразу не догадались, и вообще — кто такой умный её одну послал? В этот момент скрипнула железная калитка, послышались шаги, и ребята в момент успокоились — пришла!

Калитка закрывается. Еще пара шагов. Тишина. Громом среди ясного неба раздался девичий визг и звуки убегающих по мягкой земле кроссовок. Парни подорвались и побежали на выход. Высыпав на песчаную дорогу и нервно оглядываясь, они увидели знакомый силуэт с пакетами, стоящий в свете фонаря и дрожащий, словно осиновый лист. Испуганная девушка прижимала один из пакетов к груди, будто пыталась за ним спрятаться. Лицо побледнело, глаза слезились — девица готова была разреветься от страха. На все расспросы: «Что случилось?» — и уговоры пойти назад она лишь отрицательно мотала головой. Ребята постарались её успокоить, на месте открыли несколько бутылок, закурили... Через пять — десять минут она начала рассказывать, что в магазине была длинная очередь, но купить всё нужное удалось. Потом пошла назад, немного ошиблась домом, нашла нужный, открыла калитку, стала заходить — и тут увидела, что сарай немного приоткрыт. Вспомнив, что еще днем на нём висел замок, она подумала, что кто-то туда спустился, и открыла дверь, чтобы посмотреть. Свет был выключен, а на ступеньках стояла кукла. Обычная советская детская игрушка: пластиковая, без одежды, один глаз отсутствовал. На один момент она подумала, что это чей-то нездоровый прикол, но тут кукла повернула голову и посмотрела на неё, «моргнув» одним оставшимся глазом…

Возглавлявшие операцию по спасению испуганной дамы Евген и Витёк переглянулись. Более-менее успокоив девушку, компания двинулась назад. Войдя на территорию дома, пара ребят тут же повели её дальше к костру мимо сарая, чтобы лишний раз не нервировать. Евген с несколькими добровольцами двинулись к злосчастному сараю-подвалу. Дверь действительно была открыта и даже распахнута настежь. Друзья не преминули заметить, что когда все бежали на возглас о помощи, на двери действительно не было замка, но она не была настолько раскрыта и никто её не трогал. Замок валялся в траве неподалеку. Евген ступил на ведущую вниз лестницу и щёлкнул выключателем. Свет работал, но лампочка, привязанная за провод, не осветила ничего необычного — пара старых матрацев, несколько досок и штук пять ящиков. Больше в сарае ничего не было.

«Ну всё, привет, допилась!» — выругался Евген, поднимаясь назад, как вдруг на пыльной поверхности ступеней он заметил следы маленьких ножек. Конечно, на отпечатки ног ребенка это походило мало, но примерно такие и может оставить кукла, которой вдруг вздумалось погулять поздним вечером. Отпечатки уходили сначала к растущему неподалеку кусту вишни, затем оттуда к калитке, где терялись на песчаной дороге, затоптанные кедами перепугавшихся ребят. Женя закрыл дверь в сарай, нацепив замок обратно и для надежности дернув пару раз дверь на себя. Успокоило мало. Внезапно протрезвевший мозг рисовал самые сюрреалистические картины.

К костру вернулись молча, сидели напряженно. У многих была мысль пойти домой, но заставить себя встать с места было сложно — никто не хотел увидеть в ночи за окном одноглазую улыбающуюся куклу. Разговорами пытались отвлечься на другие темы, но без толку — образ чёртовой куклы, возможно, наблюдающей за компанией из-за забора или соседского участка, разрушал всю атмосферу веселья. Оставалось только заливать в себя пиво, курить и ждать рассвета с надеждой, что в будущем все забудется.

Первым решил действовать Витёк. Поднявшись с бревна, он отставил стакан с пивом в сторону и направился в дом, цепляя за собой Евгена. Ребята поднялись на чердак, включили свет и извлекли из угла замотанный в тряпки «козий» череп. Он все так же нездорово скалился и взирал на друзей пустыми глазницами. Спустившись обратно, парни подошли к костру и решительно кинули череп в пламя. Раздался странный звук — черепушка зашипела, как брошенная в стакан с водой таблетка АЦЦ, и стала чернеть на глазах. Через полминуты обугленный череп начал тлеть и рассыпаться на чёрный пепел, напоминающий сажу. В воздухе запахло помесью озона и жжёной ваты.

Неясно, что именно заставило Витю так поступить — может, он действительно провел какую-то взаимосвязь между находкой и случившимся, может, просто воспользовался «эффектом плацебо» — кто знает, но сам он говорит, что в этом доме живет до сих пор и ничего странного более не происходило, хотя периодически его подёргивает от неопознанных ночных звуков. Соседи-старожилы также ничего странного про этот дом и предыдущего хозяина не рассказывали — мужик как мужик, просто появилась возможность съехать в город, чем он воспользовался и второпях продал дом. Однако Женька запомнил этот эпизод жизни надолго, периодически вкладывая свои переживания и эмоции от него в творчество своей рок-команды.
♦ одобрил friday13
20 января 2014 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Эдвард Петрянин

Никто не встретил меня с вечернего парома. Я приехал на остров внезапно, не предупредив родственников. Да, их могло и не быть здесь сейчас. Признаться, и лучше, чтоб не было. Мне хотелось побыть одному: я устал от города, напряженного ритма, ненужных встреч и пустых разговоров. Главное, что в кармане был ключ от дома, а дом стоял неподалеку от моря. Море же всегда радовало меня. И все, что с ним связано — тоже.

Говорливые пассажиры заполнили нижнюю палубу, на берегу им улыбались встречающие. Капитан сделал дежурное предупреждение, чтобы соблюдали осторожность при сходе. Паром ткнулся тупым носом в причал, загудели блоки, аппарель стала медленно опускаться, наиболее ретивые прыгали на берег прямо с бортов, попадая в объятия родных. Я чинно ступил на грунтовый причал и бодрым шагом задвигал к дому. Мне нравился здешний воздух — морская свежесть перемешивалась с лесной, необычайно вкусно было вдыхать сей коктейль. Я шел под меркнущим небом, безнадежно отстав от редких машин и мотоциклов, что встречали прибывших, зато быстро обогнал всех пеших, что шли медленно под ношей городских покупок. Я же был налегке, только небольшой рюкзачок с вещами и продуктами за спиной.

Я предвкушал, как приду и разогрею банку тушенки, порежу теплую еще буханку ржаного хлеба, сделаю салат из свежих огурчиков, поем, все это утрамбую пивом, а потом завалюсь спать. И не беда, что рядом не будет женщины — пиво приглушит щемящую тоску. А завтра я отвлекусь морем.

Уже на подступах к дому моей двоюродной тетки было понятно, что там никого нет. Я обрадовался. Привычно отворил калитку забора, ступил на крылечко. Небо совсем потемнело и стало почти чернильным. Вспомнились где-то прочитанные слова — «обволакивающий вечер». Я вошел в дом, включил свет, плитку, занялся приготовлением ужина. Пока грелась тушенка, исследовал гостиную. Моя двоюродная тетка лет шесть как переехала в город, но дом на острове не продавала — он служил своеобразно летней резиденцией для нее, ее родственников и друзей. Больше всех сюда стремился приезжать я, и это мне удавалось. За шесть лет многие вещи в доме не были убраны, в том числе и сундук с тряпичными куклами, которых мастерила тетя для местного школьного кукольного театра. Я не понимал этого увлечения, но к сундуку с его содержимым успел привыкнуть, хотя некоторые персонажи мне откровенно не нравились: пузатый клоун с глазами из пуговиц, носом-картошкой и ухмыляющимся губастым красным ртом в половину лица, кот в сапогах, похожий на трупик котенка в шляпе, какие-то мальвины с волосами из мочалок, покрашенных синькой, и прочая трепотня.

Деревянный сундук стоял у стола. Крышка была захлопнута, а на ней, откинувшись, сидела отвратительная тряпичная кукла. Раньше я ее здесь не встречал. Прежде всего, в глаза бросились размеры этой куклы: она казалась выше сундука — а он был не ниже полуметра — и в ширину занимала довольно значительное пространство крышки благодаря пышному веерному платью из лоскутов тюля. Длинная тряпичная шея розового цвета переходила в голову без подбородка, сверху свисали черные плети капроновых косичек. Тушью были намалеваны большие черные глаза, а красным — огромный смеющийся рот. Носа обозначено не было. От шеи набитое тряпками тело чуть утолщалось, на него был натянут синий атласный жилетик с блестками на месте груди. Из-под ажурного платья свешивались тонкие тряпичные ноги, похожие на глисты. Руки тоже безвольно свешивались, внизу расширялись в ладошки из трех пальчиков. По-видимому, эта кукла изображала цыганку. Я поднял ее с крышки сундука. Как и ожидал, она обвисла и запрокинула свою смеющуюся голову-шею. Под плотной материей, похожей на байку, угадывалась вата или что-то вроде того. Я посмотрел ей в лицо, и мне стало жутковато: смеялся не только нарисованный красным рот, но и черные глаза. И хотя каждая в отдельности деталь этого подобия лица была грубой, нарочито намалеванной, в целом оно производило впечатление какой-то издевательской ухмылки, исполненной непонятного смысла.

Вообще-то, я всегда испытывал страх перед куклами: в детстве избегал кукольных театров, не любил смотреть кукольные мультфильмы, в магазинах шарахался от манекенов... Меня приводила в ужас сама мысль, что на самом деле эти двигающиеся или застывшие копии людей мертвы, они не имеют сознания, не чувствуют, не мыслят, хотя как бы призваны произвести такое впечатление. Я пытался постигнуть мир того беспредельного небытия, которое стоит за этой имитацией жизни, сознания. И мне становилось не по себе. «А что, — думал я, — если и все окружающие меня люди, включая самых родных — это куклы, которые по каким-то неведомым мне причинам двигаются, говорят, реагируют на слова, но на самом деле мертвы как камни, и я — в царстве неживых?».

Как-то раз, когда мне было лет шесть, я выволок из ниши свою старую куртку, штаны, зимнюю шапку, напихал во все это различных вещей, штаны соединил с курткой, в воротник куртки вставил стеклянную банку, а на нее надел шапку. Отошел в сторону и содрогнулся: на полу в прихожей нашей квартиры лежал человек, чужой, невесть откуда взявшийся. Родителей тот момент дома не было, они еще не пришли с работы. Своим произведением я хотел их удивить и напугать. Но как только увидел, что получилось, сам перепугался до смерти. Кинулся к лежащему на полу чучелу и начал лихорадочно вынимать и разъединить все составлявшие его тряпки и вещи. Успокоился только тогда, когда разложил их по прежним местам.

— Ну-ка, брюнетка, отдохни, — сказал я кукле и отшвырнул ее в сторону. Оно послушно шмякнулась о пол, запрокинув кверху смеющееся лицо. Я открыл сундук — его содержимое было тем же самым, что раньше, включая клоуна и прочих. Я поднял мою куклу и затолкал ее в сундук. Зашел на кухню, выключил плиту, нашарил на полке ключ от сарая. Вернулся в гостиную, взял сундук и вышел из дому. Неподалеку, метрах в двадцати, темнела череда деревенских сараев, дальше начинался лес. В лунном свете я легко нашел наш сарай и открыл проржавевшим ключом висячий замок. Толкнул дверь, посветил зажигалкой — в левом углу от меня лежали вповалку нестроганые доски. Пахло опилками, плесенью и мышами. Я поднял сундук и задвинул его под ворох досок. Потом взгляд мой упал на штыковую лопату — она стояла чуть правее двери. Я снова выдвинул сундук, извлек оттуда «брюнетку», стараясь не смотреть ей в лицо. На полу сарая валялся рваный полиэтиленовый пакет — я взял его и затолкал мою ношу туда. Потом ухватил лопату, навесил замок на скобы и пошел в сторону леса, чтобы закопать куклу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
30 декабря 2013 г.
История, о которой пойдет речь, имела место быть в начале 70-х годов прошлого века в одной из деревень на западе Белоруссии и аукнулась в самом начале 2000-х годов. В ту пору мой дед в местном колхозе получил новую должность — конюх (считалась очень «блатной», до этого он присматривал за телятами). Все бы ничего, но деревня наша располагается на стыке двух районов, так что была самой дальней от райцентра и, соответственно, от конезавода, где распределяли лошадей по колхозам. Поэтому, пока доходила очередь до нашей деревни, всех лучших тяговых животных уже разбирали близлежащие фермы, а деду, как правило, доставались самые буйные и труднообучаемые особи, да и потомство от них было такое же «дурное», как говорил мой дед. И месяца не проходило, чтобы лошадь не поносила кого-нибудь из местных колхозников — то взбесится и оглобли переломает, а то и ноги себе. Соответственно, и дедушке председатель предъявлял претензии — мол, в чем дело, не справляешься — уходи. Люди понимали, что дед ни при чём, но и помочь ему не могли.

В то время жила рядом с нами престарелая соседка — бабка Евдосья, слывшая в селе ворожеей. Массово к ней не ходили, но если испуг ребенку заговорить или молоко от коровы быстро прокисает, то к ней обращались. Та пошепчет, травку попалит — и ребенок перестает заикаться, и корова спокойная, и молоко по три дня стоит, как свежее. Моя бабушка (тогда еще ей не было и пятидесяти) тесно общалась с ней, периодически заходила на вечерние посиделки, иногда готовила что-нибудь вкусное и приносила, чтобы угостить.

В один из таких гостевых приходов бабка Евдосья сама завела тему о работе моего деда:

— Говорят, что у мужа твоего кони никак не успокоятся, все мается с ними?

Моя бабушка обреченно вздохнула и подтвердила, что так и есть, на что Евдосья ей сказала:

— Слушай меня сейчас внимательно, Надя: когда я умру, придешь ко мне, чтобы похоронную подушку сшить, но запомни — нитки при шитье ножницами не перерезай, а руками оторви. И на узел нить по краям подушки не затягивай — просто распусти. Ту иглу на сороковой день отдай мужу, пусть вобьет ее в ворота конюшни.

После тех слов прожила Евдосья еще почти два года (ей было за восемьдесят лет), а когда пришло ее время, моя бабушка сделала все, как та и велела. Мистика, но за последующие четверть века (!) не было ни единого случая, чтобы в колхозе кого-то поносила лошадь.

Однако время шло, дед вышел на пенсию, потом умер, ферма пришла в упадок, конюшню разобрали, остались лишь ворота и кирпичные опоры. Моя бабушка, памятуя о той игле, сходила и вытянула ее из ворот (рассказывала, что дед так её вогнал, что она с топором больше часа достать не могла).

В начале 2000-х годов во время одной из поездок в деревню мой папа обнаружил эту иглу в кладовке и поинтересовался, что эта «ржавая» здесь делает (кстати, игла немалая, сантиметров семь-восемь), тогда бабушка и рассказала нам все вышенаписанное. После этого папе пришла в голову просто «гениальная» идея. Он сказал: «Давай в машину возьмем, пусть нас от аварий оберегает», — и вогнал ее в висящего на зеркале заднего вида Пикачу (мягкая игрушка в виде покемона).

Через несколько дней мы стали собираться домой, сели в машину, помахали бабушке рукой и поехали. Не успели отъехать и двух километров, как у нас полетел ремень. Поломка застала нас буквально в метрах пятидесяти от кладбища. Папа послал меня в деревню за буксиром, а сам, раз так получилось, зашел на могилу к отцу, брату и тете. Позже он рассказывал:

«Иду по тропинке к могилам родственников, смотрю — на лавочке возле одной из могил сидит старушка. Я машинально кивнул ей головой, а она подняла взгляд и осипшим голосом говорит: «Ты, дорогой, поклади на место то, что взял, не на тебя заговорено, не тебе и носить».

Отец сказал, что не узнал эту старушку, но когда объяснил, на какой лавочке та сидела, бабушка опешила: это была могила сына бабки Евдосьи — он молодым утонул. Ее саму похоронили дальше, на новом участке. Кстати, по словам папы, она в ту сторону и направилась. Он еще удивился — чего это она вдоль кладбища пошла, а не свернула к выходу...
♦ одобрил friday13
19 ноября 2013 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Олег Новгородов

Ночник опрокинулся на пол.

Ладони панически заколотили по воздуху, по постели. Дыхание участилось, женщина застонала, стоны перемешивались с жалобным поскуливанием. Голова судорожно откинулась, волосы разметались по подушке.

Лежащий рядом мужчина проснулся и привычным, давно уже отработанным движением придержал женщину тяжелой рукой. Выждал несколько минут, пока она не успокоилась. После этого он осторожно расправил смятое одеяло и укрыл ее; встал с кровати и вернул ночник на место, предусмотрительно отодвинув тумбочку подальше. Когда он возвращался в постель, женщина уже проснулась.

* * *

Мужчина задержался, присев на краешек кровати.

— Опять твои кошмары? — спросил он.

Она молча кивнула. На какую-то секунду мужчине показалось, что она смотрит на него сквозь багровую пелену. Он даже не удивился, когда она принялась тереть кулачками глаза.

— Опять то же самое, — пробормотала женщина. — Господи, даже подушка намокла.

— Она сухая, — мужчина коснулся пальцами наволочки. — Ничего не было.

— Было… Ты спи, дорогой. Скоро будильник…

— Ты сама лучше любого будильника. Послушай, мы уже два года вместе. Может быть, расскажешь мне, что тебя мучает?

— Я боюсь, этого нельзя никому рассказывать. Еще сдашь меня в психушку…

— Ты же знаешь, что не сдам. Ну, давай же. Тебе просто необходимо с кем-то поговорить.

Он отошел к подоконнику и закурил в темноте сигарету.

* * *

К вечеру погода испортилась.

Ветер тащил по небу бесконечное одеяло рваных облаков, между которыми поблескивали ранние звезды. Хотя днём весеннее солнце растопило последний снег, сейчас воздух опять остыл. В десять часов двор совсем опустел, в окнах панельного дома на окраине города зажглись огни, и только двое подростков сидели на скамейке, поеживаясь от порывов ветра и кутаясь в куртки.

Маша и Андрюша пережидали во дворе родительскую ссору.

Вообще-то семья Гавриловых не относилась к неблагополучным. Но и в число счастливых тоже не входила. Родители давно сделали для себя два безрадостных вывода: во-первых, жить вместе они не хотят; во-вторых, ни о каком разводе не может быть и речи, пока дети не выросли. Поэтому оба придерживались сложной политики: старались не раздражать друг друга, а если кто-то из двоих это делал, второй демонстративно не обращал внимания.

Взаимная лояльность включала в себя и такие дополнительные детали, как периодическое приготовление для мужа особенных, его любимых блюд и редкие, но дорогие подарки для жены (однажды ей перепал даже видеомагнитофон «ВМ-12», только-только появившийся в продаже). О детях заботились оба, как могли, и можно было бы даже сказать, что те вовсе не обделены вниманием.

Вот только Маша и Андрюша отлично понимали, что происходит в семье.

Они вообще были не совсем обычными детьми.

С первого класса брат и сестра учились только на четверки и пятерки, никогда не хулиганили, ни с кем не ссорились. Хотя и общались в основном только друг с другом. Сидели за одной партой; если по учительской прихоти им приходилось рассаживаться, не возмущались, но при первой же возможности снова садились рядом. Они отличались совершенно несвойственным детям флегматизмом, хотя Андрюша, по общему мнению, был «чуть-чуть поживее», а Маша вообще — «как Снежная королева».

Сам Андрюша иногда подозревал, что непоколебимое спокойствие сестры недорого стоит. Потому что это не та железная выдержка, которую некоторые целеустремленно в себе вырабатывают, а всего лишь самоотречение во имя спокойствия других; увы, в их доме, где атмосфера иной раз накалялась так, что градусники зашкаливали, это было вовсе не лишним. Андрюша даже сочувствовал будущему Машиному мужу: сестра научилась не показывать своих эмоций, а вот проявлять их не умела; и если когда-нибудь внутренние тормоза слетят… взрывчик получится нехилый.

Вот так и у родителей — то ничего… месяц, другой, третий, полгода… а то — всё и сразу, как сегодня. Крики, хлопающие двери, бьющаяся посуда. Находиться рядом, когда ЭТО происходит, просто невозможно. Сидеть в подъезде — тоже не выход: брата с сестрой могут увидеть соседи, и тогда начнутся вопросы. Почему здесь, почему не дома? Соседи ведь не дураки, о чем-нибудь наверняка догадаются. А Маша и Андрюша откуда-то точно знали — семейные проблемы должны быть секретом для всех.

Поэтому им и пришлось выйти во двор. Здесь они не бросались в глаза — даже если и пройдет кто-то из знакомых, ну и что? Ну, решили подышать свежим воздухом на сон грядущий… о, вот опять!

Даже отсюда, с детской площадки, было слышно, как зазвенела, разлетевшись осколками, тарелка.

— Ну и холодильник сегодня, — пробормотал Андрюша. — Знаешь, Мань, я что-то уже обратно хочу. Я бы кино по видику посмотрел… не грохнули бы они его между делом.

— Скажи спасибо, если друг друга не поубивают, — Маша подняла глаза и нашла взглядом окна их квартиры. — А мне еще математику на завтра доделывать.

Голос у Маши был почти безмятежный.

Несколько минут они сидели молча. Говорить особо не хотелось. Да и о чем? Возвращение в теплую квартиру светило только в отдаленном времени — опытом проверено. Скандал начался час назад, и к моменту, когда Маша и Андрюша незаметно выскользнули за дверь, родители как раз перешли к интенсивному обмену репликами.

Опустив руку в карман куртки, Маша достала шоколадку, которой заранее запаслась на кухне. Развернула фольгу и протянула брату. Тот покачал головой.

— Не, Мань, спасибо. Жертвую в пользу сладкоежек.

— Ага, — кивнула Маша, надкусывая шоколадку. Нежная любовь к сладкому была Машиной слабостью, и в любой другой ситуации шоколадка подняла бы ей настроение. Но только не здесь и не сейчас. Ей было холодно и одиноко — даже несмотря на то, что рядом сидел Андрюша. Хотя давно уже стемнело, фонари до сих пор не включились, и откуда-то из глубины двора веяло жутью. Ветер задул сильнее, подхватывая пыль и мусор на дороге, ведущей из квартала к шоссе.

На перекрестке, там, где дорога примыкала к проезжей части, находилась остановка автобуса — но только со стороны квартала. В обратном направлении автобус обычно не останавливался. Это было бы, в общем, не странно, учитывая, что за шоссе начинался пустырь. Странным было то, что примерно в полукилометре от шоссе посреди пустыря возвышался многоэтажный жилой дом — его было видно даже отсюда. Хотя Гавриловы переехали в этот район почти десять лет назад, ни Маша, ни Андрюша до сих пор толком не знали, что это за дом и кто в нём живет. И всего лишь несколько раз Маше случалось увидеть, как от дома или к нему по пустырю двигались люди.

Сейчас многоэтажка на пустыре неярко отсвечивала в темноте желтыми квадратиками окон. Их было совсем немного, этих желтых квадратиков — остальные жильцы или еще не вернулись, или уже легли спать… или их вообще не существовало в природе.

Словно отзываясь на Машины мысли, с пустыря прилетел новый порыв ветра, глухо завыл, заметался, ударяясь о выложенные коричневой плиткой стены.

— А я бы туда сходил, — как бы невзначай произнес Андрюша. Он тоже умел читать Машины мысли, а, может, просто понял, куда она смотрит. — Всего-то минут пятнадцать пешком.

— Ну, не знаю… — протянула Маша. — По-моему, это не умно. Пятнадцать минут туда, пятнадцать — обратно… и что мы, спрашивается, будем там делать?

— Хотя бы посмотрим, что это за избушка на курьих ножках. А сидеть здесь полночи — это, по-твоему, умно? Если кто увидит, что мы и к двенадцати домой не вернулись — тут уж точно вопросов не оберемся. Да и холодно.

Маша застегнула молнию куртки до самого верха, но подниматься со скамейки она не торопилась. Она знала за Андрюшей некоторую склонность к авантюризму, но это было несколько через край. Идти через пустырь… поздним вечером… чтобы в конце пути оказаться возле странного дома… Брррррр!

— А если это режимный объект? — спросила Маша. — Ты об этом не подумал, разведчик?

Андрюша пожал плечами. На его лице промелькнула неуверенность — или Маше это только показалось?

— Объект точно не режимный. Обычный жилой дом.

— Ты что-то о нем знаешь?

Андрюша протянул сестре руку.

— Ну ладно тебе, пошли. По дороге я всё расскажу… и хоть согреемся чуток на ходу. А там нас никто не знает — можно будет посидеть в подъезде. Господи, я просто мечтаю о теплой батарее!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
18 октября 2013 г.
Около полугода назад я решил продать дом в деревне, доставшийся мне по наследству от моего деда. Перед продажей я поехал в дом, чтобы забрать нужные мне вещи. Когда разбирал чердак, наткнулся на старую детскую книжку с простым названием «Малыш и сны». Так как я особо не спешил и это была последняя коробка с вещами, то решил прочитать пару строк из книжки.

Очнулся я на первом этаже. Книга лежала рядом. Я не помнил ничего, что со мной было, а за окном уже спускались сумерки. Голова немного гудела. Взяв собранные вещи, я забросил их в машину. Когда пошёл закрывать дверь, увидел на полу ту самую книгу. Немного подумав, я взял ее с собой.

В выходной день я решил прочесть книгу опять. При этом засек время — было 12:30. Эффект повторился — я очнулся на кухне, хотя читать начал в комнате. Книга лежала в коридоре. В памяти снова было пусто — я не помнил ни одного слова из книги и не помнил, что делал. Часы показывали 5 часов вечера.

Впоследствии я читал книгу ещё пару раз, и каждый раз история повторялась. Пробовал читать её с другом — как только начали читать, эффект распространился на обоих. У нас была включена камера, снимающая нас — при просмотре записи выяснилось, что пять часов мы вели себя как зомби, шатаясь туда-сюда по комнате.

Не узнав ничего конкретного про книгу и её содержание, я решил от греха подальше сжечь её. Горела книга очень странно, с шипением, а пламя меняло свой цвет в течение всего процесса горения.
♦ одобрил friday13
15 октября 2013 г.
Автор: Эдогава Рампо (переводчик Т. Дуткин)

Каждое утро Ёсико, проводив мужа на службу, уединялась в обставленном по-европейски кабинете (общем у них с мужем) — поработать над своим новым романом, который должен был выйти в летнем номере весьма солидного журнала N. Ёсико была не только красива, талантлива, но и так знаменита, что затмила собственного супруга, секретаря Министерства иностранных дел.

Ежедневно она получала целую пачку писем от неизвестных ей почитателей. Вот и сегодня, прежде чем приступить к работе, она по привычке просматривала корреспонденцию. Ничего нового — бесконечно скучные и пустые послания, но Ёсико с чисто женской тщательностью и вниманием распечатывала один конверт за другим.

В первую очередь она прочитала два коротких письмеца и открытку, отложив напоследок толстый пакет, похожий на запечатанную рукопись. Никакого уведомления о рукописи она не получала, но и прежде случалось, что начинающие писатели сами присылали ей свои сочинения — как правило, длинные, нагоняющие тоску и зевоту романы. Ёсико решила не изменять привычке: вскрыла пакет — хотя бы взглянуть на заглавие.

Да, она не обманулась — увесистая пачка листков в самом деле была рукописью, но, как ни странно, на первой странице не стояло ни имени, ни названия, и начиналось повествование просто: «Сударыня!..».

Ёсико рассеянно пробежала глазами несколько строк, и ее охватило недоброе предчувствие. Однако природное любопытство взяло верх, и она углубилась в чтение.

------

Сударыня! Я незнаком Вам и нижайше прошу извинить меня за подобную бесцеремонность. Представляя себе Ваше справедливое недоумение, сразу же оговорюсь: я намерен раскрыть Вам страшную тайну. Тайну моего преступления.

Вот уже несколько месяцев, как я, сокрывшись от мира, веду поистине дьявольскую жизнь. Разумеется, ни одна живая душа не знает, чем я занимаюсь. И ежели бы не определенные обстоятельства, я никогда не вернулся бы в мир людей...

Однако в последнее время произошла перемена, перевернувшая мою душу. Я больше не в силах молчать, я решил исповедаться! Письмо мое, вероятно, с самых первых же строк показалось Вам странным, и все же заклинаю Вас, не откладывайте его в сторону, потрудитесь прочесть до конца! И тогда, может быть. Вы поймете мое отчаянное состояние, догадаетесь, почему именно Вам я осмелился сделать столь чудовищное признание...

Даже не знаю, с чего начать. Видите ли, то, о чем я намереваюсь поведать, столь безнравственно и невероятно, что перо мое отказывается служить мне. Но будь что будет, я решился. Опишу события по порядку.

Начну с того, что я чудовищно безобразен. Запомните это. Ибо я опасаюсь, что Вы, вняв моей настойчивой просьбе, все же решитесь увидеть меня, не представляя, насколько ужасна моя и без того отвратительная наружность после долгих месяцев подобного существования... Эта встреча может стать для Вас большим потрясением.

Несчастный мой рок! В столь неприглядном теле бьется чистое, пылкое сердце... Забыв о своем уродстве, о незнатном происхождении, я жил в мире сладостных грез. Родись я в богатой семье, то сумел бы найти утешение и мотовстве и забавах — и не страдать от сознания собственной неполноценности. Или же, будь мне дарован талант, я бы, слагая прекрасные строки, забыл о своем несчастье. Но боги не были столь милосердны ко мне: я всего-навсего бедный ремесленник, мастер-краснодеревщик...

Вышло так, что я стал специалистом по изготовлению разного рода стульев и кресел. Мебель, сделанная моими руками, удовлетворяла самым изысканным вкусам заказчиков; я приобрел известность в торговых кругах, и мне заказывали лишь дорогие, роскошные вещи — кресла новомодных фасонов с резными спинками и подлокотниками, с затейливыми подушками, необычных форм и пропорций,— словом, изящный товар; чтобы исполнить подобный заказ, требуется такое мастерство и усердие, что человеку несведущему и представить себе невозможно. Но, закончив работу, я всегда испытывал безграничную радость — не оттого, что тяжкий труд позади. Вы можете упрекнуть меня в кощунственной дерзости, однако я все же осмелюсь сравнить свои чувства с ликованием живописца, только что завершившего свое гениальное творение. Доделав кресло, я опробовал его сам, чтобы проверить, удобно ли в нем. Я испытывал некий священный трепет. То были самые волнующие моменты моей скучной, бесцветной жизни — самодовольное ликование переполняло меня. Я старался представить себе, кто будет сидеть в моем кресле — знатный аристократ, блистательная красавица-Фантазия переносила меня в особняк, для которого было заказано кресло,— там непременно должна быть комната, подходящая для него: полная дорогих и изысканных безделушек, с картинами прославленных мастеров, с хрустальной люстрой, свисающей с потолка как сверкающая драгоценность. На полу — роскошный ковер, в котором утопает нога... А у кресла, на крошечном столике — ослепительной красоты европейская ваза с чудными, источающими благоуханье цветами. В своих безумных мечтах я был хозяином этих апартаментов, я упивался блаженством, которое не могу описать словами.

Мое воображение не знало границ. Я воображал себя аристократом, сидящим в кресле с прелестной возлюбленной на коленях: она внимает мне с очаровательной нежной улыбкой, а я нашептываю ей на ушко любовные речи! Но мои хрупкие грезы неизменно разбивались о жизнь: они рассыпались в прах от визгливых криков неряшливых женщин, от истошных воплей и рева сопливых младенцев — и перед глазами вновь вставала уродливая реальность — серая и угрюмая. А возлюбленная, девушка моей мечты... Ах, она исчезала, истаивая как дым... Да что там, даже соседские женщины, нянчившие на улице своих чумазых детей, даже они не удостаивали меня вниманием. И только роскошное кресло оставалось на месте, но ведь и его непременно должны были отнять у меня — увезти в недоступный мне мир.

Всякий раз, расставаясь с заказом, я впадал в безнадежное уныние и тоску. Это чувство приводило меня в исступление.

«Лучше мне умереть, чем влачить столь жалкую жизнь», — в отчаянии думал я. Я вовсе не притворяюсь: я неотступно думал о смерти...

Но однажды в голову мне пришла мысль: зачем умирать? Может быть, существует иной выход?

Мысли мои принимали все более опасное направление. В тот момент я работал над огромным кожаным креслом совершенно новой конструкции. Оно предназначалось для гостиницы в Иокогаме, принадлежавшей какому-то европейцу. Первоначально он намеревался привезти кресла из-за границы, но благодаря посредничеству торговца, расхваливавшего мои таланты, заказ на них передали мне.

Забыв про сон и еду, я целиком погрузился в работу. Я вкладывал в нее душу, отрешившись от всего.

И вот кресло было готово. Осмотрев его, я испытал небывалый восторг! Я сотворил шедевр, восхитивший меня самого. По своему обыкновению, я уселся в кресло, предварительно вытащив его на солнце. Ах, какое это было поразительное, ни с чем не сравнимое удовольствие!

Не слишком мягкое, но и не слишком жесткое сиденье так и манило к себе. А кожаная обивка! Я презрел искусственную окраску, сохранив естественный цвет натуральной кожи, и сколь приятно было для пальцев ощущение мягкой, словно перчатка, обивки... Линия спинки, так и льнувшей к телу, изящной формы пухлые подлокотники — все это рождало чувство полной гармонии и уюта и было подлинным воплощением комфорта.

Я устроился поудобнее и, поглаживая подлокотники, упивался блаженством. Как всегда, я погрузился в мечты. На сей раз они были настолько живыми и яркими, что я со страхом спросил себя — не безумство ли это. И тут меня осенила гениальная мысль! Не иначе как сам дьявол подсказал мне ее. Идея была фантастической и жутковатой, но именно потому я был не в силах отвергнуть ее.

Возникла она, бесспорно, из моего бессознательного нежелания расстаться с милым мне креслом. Я готов идти за ним хоть на край света — таково было первое побуждение. Но по мере того как фантазия уснащала эту идею практическими подробностями, в голове моей забрезжил чудовищный замысел. Он был безумен. Но — представьте себе! — я решил претворить его в жизнь, а там будь что будет.

В мгновение ока я разобрал кресло и снова собрал, но уже так, чтобы оно могло служить осуществлению моих планов. Это было огромное кресло, затянутое кожей до самого пола; кроме того, спинка и подлокотники имели такие размеры и формы, что свободно могли скрыть внутри человека без малейшего риска, что его обнаружат. Разумеется, под обивкой были и деревянный каркас, и стальные пружины, но, призвав все свое мастерство, я так переделал конструкцию, что в сиденье умещались мои колени, а в спинке — туловище и голова. Приняв форму кресла, я мог оставаться в нем сколько хотел.

Я потрудился на славу и даже придумал несколько усовершенствований — для собственного удобства. Например, для того чтобы можно было дышать и слышать звуки, доносившиеся извне, я проделал несколько дырочек, совершенно незаметных для глаза. Кроме того, в спинке на уровне головы я повесил полочку для припасов: там мог храниться сосуд с водой и сухие галеты. Для естественных нужд предназначался большой резиновый мешок. Когда приготовления были закончены, мое логово оказалось вполне сносным для жизни. В нем можно было просидеть несколько дней, не испытывая особых лишений. Словом, комната на одного человека...

Я снял верхнее платье, забрался внутрь и свернулся калачиком. Странное чувство! Мне показалось, что я заживо замуровал себя в склепе. Это и был настоящий склеп: я словно надел плащ-невидимку, исчезнув из мира...

Вскоре за креслом явился посыльный с тележкой. Мне было слышно, как мой ученик, не ведая о случившемся, что-то втолковывает ему.

Когда кресло ставили на тележку, один из носильщиков проворчал: «Проклятье! Оно неподъемное!» — и я невольно сжался от страха; но кресла такого типа всегда весьма тяжелы, так что оснований беспокоиться не было. Потом я почувствовал, как тележку затрясло по ухабам. Я страшно волновался, но все обошлось как нельзя лучше: в тот же день кресло благополучно перевезли в гостиницу и поставили в помещении. Как выяснилось впоследствии, это был не гостиничный номер, а вестибюль.

Возможно, Вы уже догадались, что я преследовал еще одну цель — поживиться. Улучив удобный момент, можно выйти из кресла и взять то, что плохо лежит. Кому придет в голову, что в кресле скрывается человек?..

Я мог бродить из комнаты в комнату незаметно, как тень, а когда поднимался шум, мое убежище надежно скрывало меня. Затаив дыхание, я прислушивался к суете искавших вора людей. Наверное, Вы слышали о раке-отшельнике, обитающем на прибрежных камнях? Видом он походит на огромного паука. Если вокруг спокойно, рак-отшельник нахально разгуливает по берегу моря, но, едва заслышав подозрительный шум, тут же прячется в свою скорлупу и, чуть высунув отвратительные мохнатые лапы, наблюдает за действиями врага. Так вот, я был похож на него. Только прятался не в ракушку, а в кресло и разгуливал не по берегу моря, а по гостинице.

Да, замысел мой выходил за рамки человеческого воображения, а потому возымел успех. Во всяком случае, на третий день пребывания в гостинице у меня был уже довольно солидный «улов». Всякий раз, идя на «охоту», я испытывал сладкий ужас и приятное возбуждение, а после очередной удачной кражи меня охватывала неизъяснимая радость, не говоря уж о том, как забавляли меня взволнованные голоса растерянно мечущихся вокруг кресла людей.

К сожалению, сейчас не время в подробностях живописать мои приключения... Итак, позвольте продолжить.

Неожиданно я открыл источник более острого и греховного наслаждения — внимание, мы приближаемся к главному!

Но прежде вернемся немного назад — к тому, как меня вместе с креслом поставили в вестибюле.

... Итак, кресло поставили на пол, и все служащие гостиницы по очереди посидели на нем, потом это наскучило им, и они разошлись. Наступила долгая, ничем не нарушаемая тишина. Возможно, в вестибюле уже не осталось ни души. Однако я не рискнул сразу же покинуть убежище, представив себе тысячу подстерегавших меня опасностей. Очень долго (или мне это лишь показалось?) внутрь не просачивалось ни звука; я напряженно вслушивался в жуткую тишину. Но вот послышалась чья-то тяжелая поступь — кажется, в коридоре. Потом шаги сделались едва слышимы — видимо, человек ступил на пушистый ковер, устилавший пол вестибюля. До меня донеслось хриплое дыхание, и — бац! — прямо мне на колени плюхнулась огромная туша — судя по тяжести, европейца. Усаживаясь поудобней, он подпрыгнул несколько раз. Отделенный от него только тонкой кожей обивки, я ощутил тепло массивного, крепкого тела. Могучие плечи возлежали на моей груди, тяжелые руки покоились на моих предплечьях. Человек, очевидно, курил сигару, и ноздри мои щекотал, просачиваясь сквозь отверстия в коже обивки, крепкий аромат табака.

Сударыня, вообразите себя на моем месте! Вы даже представить себе не можете, какое то было невероятное, неестественное ощущение. Я съежился от ужаса и буквально вжался в деревянную раму в каком-то оцепенении, обливаясь холодным потом и совершенно утратив способность соображать.

После того европейца еще десятки людей, сменяя друг друга, сидели у меня «на коленях». Ни один из них ничего не заметил, не заподозрил ни на мгновенье, что в мягких подушках кресла — живая, упругая плоть. О, моя темная кожаная вселенная, в которой немыслимо даже пошевелиться! Страшный, но полный очарования мир... Для меня, человека, живущего в нем, люди из внешнего мира постепенно утрачивали человеческое обличье, приобретая иные отличительные черты. Они становились голосами, дыханием, звуком шагов, шелестом платьев, мягкой и пухлой плотью. Я узнавал их не по лицу, а по прикосновению. Одни были толстыми, желеобразными, скользкими, как протухшая рыба; другие — костистыми, словно скелеты.

Еще были различья в изгибе спины, форме лопаток, длине рук, толщине бедер... В сущности, несмотря на общее сходство человеческих тел, есть бесчисленные оттенки в восприятии. Я утверждаю, что опознать человека можно не только по внешнему виду и отпечаткам пальцев, но и по этому вот чувственному ощущению.

Разумеется, все это в полной мере относилось и к слабому полу. Обычно о женщинах судят лишь по наружности — красавица или дурнушка. Но для человека, скрытого в кресле, это как раз не имеет значения. Здесь важны те достоинства: шелковистая прелесть кожи, мелодичность голоса, аромат, источаемый женским телом... Сударыня, я, надеюсь, не слишком шокирую Вас своей откровенностью?

И вот как-то раз в кресло села одна особа, разбудившая в моем сердце пылкую страсть.

Судя по голоску, то была совсем юная девочка, иностранка. Пританцовывая и напевая под нос какую-то забавную песенку, она ворвалась, словно вихрь, в совершенно пустой вестибюль... Приблизилась к креслу, замерла на мгновенье — и вдруг без всякого предупреждения бросилась мне на колени! Что-то насмешило ее, и она заливисто расхохоталась, затрепыхавшись, как рыбка, попавшая в сети.

Более получаса она, напевая, сидела у меня на коленях, раскачиваясь в такт мелодии всем своим гибким телом. Это было так упоительно! Я всегда сторонился женщин, вернее, благоговейно трепетал перед ними и, стыдясь своего Уродства, стеснялся даже смотреть в их сторону. Но теперь я был совсем рядом с незнакомой красавицей — и не просто рядом, а в одном кресле, я прижимался к ней, гладил сквозь тонкую кожу обивки. Я ощущал тепло ее тела! А она, ничего не заметив, откинулась мне на грудь и продолжала шалить.

Сидя в своей темнице, я представлял, как обнимаю ее, целую лилейную шейку... Словом, я далеко заходил в своих фантазиях.

После этого невероятного опыта я совершенно забыл о первоначальных корыстных целях и погрузился в фантастический омут неведомых мне ощущений.

«Вот оно, счастье, ниспосланное судьбой, — думал я. — Для меня, слабого духом урода, мудрее променять свою жалкую жизнь на упоительный мир внутри кресла, ибо здесь, в тесноте и во мраке, я могу прикасаться к прелестному существу, совершенно недосягаемому при ярком свете, я слушаю ее голос, глажу кожу...».

Любовь внутри кресла!.. Ни один человек, кроме меня, не в состоянии постигнуть то опьяняющее безумье. Конечно, это была странная любовь, сводившаяся к осязанию и обонянию. Любовь во мраке... Любовь за гранью земного. Царство адского вожделения. Воистину, можно только дивиться, сколько непостижимого и ужасного происходит в сокрытых от человеческих глаз невидимых уголках нашего мира!

Сперва я намеревался, скопив состояние, подобру-поздорову убраться прочь из гостиницы. Но куда там! Весь во власти безумного сладострастия, я уже не только не помышлял о бегстве — я мечтал жить так вечно, до конца дней своих.

Совершая вылазки на волю, я соблюдал все меры предосторожности, чтобы .не попасться никому на глаза, поэтому опасность разоблачения была не особенно велика, и все же меня изумляет, что я столь долго жил такой жизнью и не поплатился за это.

От долгого сидения в скрюченном состоянии все члены мои постепенно словно одеревенели, и в конце концов я даже не мог прямо стоять; мускулы одрябли, и во время экскурсий на кухню или в уборную я уже не шел, а скорее полз, как калека. Каким же я был безумцем! Даже такие муки не вынудили меня покинуть мир чувственных наслаждений.

Клиенты в гостинице постоянно менялись, хотя, бывало, жили и подолгу, по нескольку месяцев; в результате объекты моей любви тоже беспрестанно сменяли друг друга. Перебирая своих возлюбленных, я вспоминаю не лица, а прикосновения плоти.

Иные были строптивы и норовисты, как молодые кобылки, стройные, точеные; другие обладали ускользающей грацией змей, и тела их обольстительно извивались, третьи были похожи на резиновые мячи, упругие и округлые; некоторые состояли сплошь из развитых мускулов, как античные фигуры. И в каждой была своя неповторимая прелесть, только ей присущее очарованье. Так, «меняя» влюбленных, я совершенствовал свой опыт. Однажды в гостиницу заехал посол одной из могущественных европейских держав (об этом мне стало известно из сплетен гостиничных боев), и я даже сподобился держать у себя на коленях его крепкое тело. С ним было несколько сопровождающих; они, поговорив о чем-то, встали и удалились. Я, конечно, не понял ни слова из их беседы, но почувствовал, как жестикулирует и подпрыгивает посол, и тело его было значительно горячее, чем у простых смертных. После него у меня надолго осталось странное щекочущее ощущение. Я вдруг подумал: а что, если взять и всадить в него острый нож — прямо в сердце?! Я представил себе последствия и невольно преисполнился самодовольства: судьбы мира были в моих руках!

В другой раз у нас по чистой случайности остановилась знаменитая танцовщица. Только однажды она села ко мне на колени, и я испытал сильнейшее потрясение: она оставила мне на память ощущение божественного женского тела. Танцовщица была так прекрасна, что я и думать забыл о низменной страсти и испытывал только трепет и благоговение, как перед бесценным шедевром.

Было еще много встреч, и удивительных и неприятных, на которых нет времени остановиться подробно, поскольку цель моего письма не в этом. Я и так излишне углубился в детали, а потому возвращаюсь к теме повествования.

... Прошло несколько месяцев, когда в моей судьбе произошел неожиданный поворот. Владелец отеля в силу каких-то причин покинул Японию и возвратился на родину, а гостиницу целиком передал некой японской фирме. Новый хозяин из экономии сразу же отказался от всяких излишеств, решив превратить богатый отель в самую рядовую гостиницу. Сделавшиеся ненужными предметы роскоши решили сдать на комиссию и пустить с молотка, в том числе и мое кресло.

Прослышав об этом, я впал в глубочайшее уныние. Сие означало, что я должен снова вернуться в мир людей и начать жизнь заново. Внутренний голос подсказывал мне, что это было бы самым разумным шагом. За прошедшие месяцы я успел сколотить изрядное состояние, и мне не грозило прежнее полунищенское существование. С другой стороны, подобная перемена открывала мне новые горизонты.

Дело в том, что, несмотря на бесчисленные «романы» с гостиничными прелестницами, я испытывал подспудное недовольство: как бы очаровательны и соблазнительны ни были мои возлюбленные — все-таки они иностранки, а стало быть, чужды мне по духу. Мне не хватало духовной близости. Я мечтал о любви к японке!

Я все больше и больше жаждал возвышенного чувства. И тут мое кресло отправили на аукцион. Я втайне лелеял надежду, что, может быть, его купят в японский дом, и молился об этом. А потому решил набраться терпения и не покидать кресла.

Пока кресло несколько дней стояло в аукционном зале, я пребывал в чрезвычайно угнетенном состоянии духа, но, к счастью, покупатель не замедлил явиться. Мое кресло хоть и утратило прелесть новизны, все равно привлекало изысканностью и благородством форм.

Покупателем оказался чиновник, живший в каком-то городе неподалеку от Иокогамы. Нас так трясло, пока кресло везли на грузовике, что я чуть не умер, но теперь, когда надежды мои сбылись, все страдания показались мне сущими пустяками.

У покупателя был богатый особняк. Кресло отнесли в кабинет, обставленный по-европейски. К моему восторгу, он служил не столько мужу, сколько его прелестной жене. С того дня более месяца я был почти неразлучен с нею. Исключая обеденные и ночные часы, ее грациозное тело покоилось у меня на коленях: запершись в кабинете, она надолго погружалась в раздумья.

Надо ли говорить, что я безумно в нее влюбился? Ведь она была первой японкой, к которой я прикоснулся, а кроме того, тело у нее было невыразимо прекрасно. В этом доме я впервые познал истинную любовь. В сравнении с моей новой страстью все гостиничные «романы» были просто детскими увлечениями.

Тайные наслаждения уже не удовлетворяли меня, я возжаждал — чего со мной не случалось прежде — открыться, и от невозможности этого испытывал адские муки, страстно желал, чтобы моя возлюбленная ощутила в кресле меня. И — дерзкая мысль! — я мечтал, чтобы она меня полюбила. Но как подать ей знак? Если не сделать предупреждения, от испуга она закричит, позовет на помощь мужа и слуг. Этого нельзя допустить, ведь как бы то ни было, я — преступник.

И я избрал необычный способ: я постарался сделать так, чтобы ей стало еще уютней, приятней сидеть в моем кресле, и таким образом разбудить в ней любовные чувства — к нему! Обладая поэтичной душой и более тонкими чувствами, нежели у обычных людей, она заметит перемену. И, ощутив в моем кресле живую душу, может быть, полюбит не вещь, а некое существо — одно. Уже это будет высшей наградой...

Всякий раз, когда она садилась мне на колени, я старался устроиться так, чтобы ей было как можно удобней; когда она уставала сидеть в одной позе, я незаметно раздвигал ноги, изменяя положение ее тела. Когда ее клонило ко сну, я тихонько баюкал возлюбленную, покачивая на коленях.

И вот — о чудо! — мне показалось, что в последнее время она действительно полюбила кресло. Она погружалась в него с такой ласковой нежностью, с какой дитя бросается на шею матери, а девушка обнимает любимого. Движения ее были исполнены любовного томления.

Страсть эта день ото дня разгоралась все жарче и неистовей. И вот в душе моей зародилась безумная мысль, дикая для меня самого. Ах, мне захотелось хоть разочек увидеть ее лицо, перемолвиться с ней хоть словечком — за это я, не колеблясь, отдал бы жизнь.

Сударыня, Вы догадались?.. Предмет моей страсти — Вы! Простите меня за эту дерзость. С тех пор как супруг Ваш приобрел мое кресло, я изнемогаю от жестокой любви.

Просьба у меня только одна. Я прошу у Вас встречи — один лишь раз! Я мечтаю услышать от Вас хотя бы слово утешения. Да, я уродлив, отвратителен, я ничтожество, но... Умоляю Вас об одной этой малости, о большем я не мечтаю. Откликнитесь на отчаянную мольбу несчастного!

Этой ночью я покинул Ваш дом, чтоб написать Вам письмо. У меня не хватило смелости заговорить с Вами. Это слишком опасно.

В ту минуту, когда Вы читаете мое послание, я с замирающим сердцем брожу вокруг Вашего дома. Будьте же милосердны! Ежели Вы готовы ответить на мою дерзкую просьбу, накиньте платочек на цветочный горшок, что стоит на окне Вашего кабинета. По этому знаку я постучу в Вашу дверь...

------

Так заканчивалось послание. Уже после первых строк Ёсико побелела как полотно, охваченная недобрым предчувствием. Вскочив, она опрометью бросилась прочь из кабинета, подальше от гадкого кресла.

Она было хотела порвать мерзостное письмо, не дочитав его до конца, однако какое-то неосознанное беспокойство заставило ее все же закончить чтение. Да, ее опасения оправдались.

Ужасно... Неужели в том самом кресле, где она так любила сидеть, и вправду скрывался незнакомый мужчина?

Ёсико передернулась от отвращения. Она не могла унять дрожь — ее словно окатили холодной водой. Она сидела в оцепенении, отрешенно глядя перед собой. Что же делать? Что предпринять?

Заглянуть в кресло? Нет-нет, ни за что. Она снова вздрогнула от омерзения. Пусть он ушел, но там остались следы его пребывания — пища, отвратительное тряпье...

— Госпожа, вам письмо!

Ёсико подскочила. В дверях стояла служанка с конвертом в руке.

Ёсико машинально надорвала его, но, взглянув на иероглифы, невольно вскрикнула от страха. О ужас! Еще одно письмо, написанное тем же почерком! И опять адресовано ей!

Ёсико долго раздумывала, не в силах решиться. Но наконец, дрожа, вскрыла конверт и прочла послание. Оно было коротенькое, но ошеломляющее:

------

Прошу простить мою дерзость — я осмелился еще раз потревожить Вас. Дело в том, что я — давний поклонник Вашего дарования. Мое предыдущее письмо — неуклюжая проба пера. Если Вы любезно выразите согласие прокомментировать рукопись, почту за высшее счастье. По некоторым причинам я послал ее без сопроводительного письма и догадываюсь, что Вы уже прочли мое сочинение. Как оно Вам показалось? Буду безмерно рад, если эта история хоть немного развлекла Вас. Я нарочно опустил заглавие моего опуса. Сообщаю, что намерен назвать его «Человек-кресло»...
♦ одобрил friday13
8 сентября 2013 г.
Первоисточник: forum.dozory.ru

Автор: Лушин Роман ака Lodos

Вялое дуновение сухого вечернего ветерка неспешно вползало в настежь раскрытые створки окна и обволакивало еле заметным движением старые выцветшие занавески, между которых стоял маленький мальчик и что-то неспешно мастерил из разложенных на подоконнике проволочек, гвоздиков, кусочков ткани и дерева. На бледном детском личике блуждала довольная улыбка. Он был так увлечен своим занятием, что не заметил, как в комнату, осторожно ступая по ветхому, местами совсем лишившемуся ворса, покрову ковра, вошла женщина, походя поправила сползший почти до самого пола уголок покрывала на детской кровати, и замерла за спиной ребенка. А в руках того на свет рождался маленький забавный человечек — неровное деревянное туловище с небольшим горбиком из-за выступающего сучка было заботливо обвернуто цветастой тряпочкой на манер тоги, из неё торчали пять небольших гвоздиков, к одному из которых крепился кусок дерева поменьше — головка существа, а к остальным были искусно присовокуплены проволочные конечности, заканчивающиеся словно бы птичьими коготками.

Когда работа была закончена, мальчик, наконец, заметил, что он не один, бережно уложив свое создание на подоконник, обернулся и вопросительно посмотрел на женщину. Та вздохнула и потрепала ребенка по коротким соломенным волосам.

— Артемка, ты опять весь день провел дома, да?

— Мам, у меня было важное дело, — в подтверждение своих слов он чуть отодвинулся в сторону, чтобы маме было видно его деревянного друга.

— Опять мастерил себе игрушку… — женщина на мгновение отвела взгляд, чтобы сын не смог увидеть острые искорки душевной боли, промелькнувшие в её усталых карих глазах. — Артемка, обещаю, со следующей зарплаты обязательно куплю тебе самую-самую красивую игрушку. Такую, какой ни у кого нет. А у тебя будет. Правда, сынок, я обещаю…

— Не надо, мам! — мальчик порывисто обнял мать, зарываясь лицом в складки её старого ситцевого платья. — Не надо. Ты же видишь, я и сам могу себе сделать игрушку, вон какой Птицек у меня вышел, разве такого в магазине найдешь?

— Птицек?

— Ну да! Его так зовут.

— Хороший он у тебя вышел… — женщина незаметно смахнула с глаз набежавшие слезинки и еще крепче прижала ребенка к себе.

— Не то слово, какой хороший! Я ему еще лицо красками нарисую, и станет совсем как настоящий, — Артем высвободился из материнских объятий и заглянул ей в лицо. — А с зарплаты давай ты лучше себе туфли купишь новые, помнишь, ты говорила, как у тети Юли с третьего этажа?

— Помню… Люблю тебя, сыночек.

— Я тебя тоже, мам!

Они еще раз обнялись, и мама отправилась на кухню готовить ужин, а Артем, бережно усадив Птицека под светильник на своем столе, достал из ящика набор акварели и несколько потрепанных кисточек с частичками засохших красок на щетине. Расстроенный, что забыл вымыть кисти после последнего раза, мальчик сбегал в ванную и тщательно промыл свои инструменты для рисования, попутно наполнив водой стаканчик. Теперь все было готово. От усердия чуть высунув наружу кончик языка, ребенок самозабвенно колдовал кисточкой над лицом своего деревянного друга. Вот появилась чуть изогнутая черная линия носика, под ней два полукруга с кончиками загнутыми вверх, между ними мазок красной краски и пара белой на зубы, а вот и глаза — один вышел изумрудно-зеленым, а другой почему-то голубым. Артем чуть отодвинулся от стола и с интересом осмотрел результат. Вышло очень неплохо. Вот и Пицеку понравилось, он весело улыбнулся мальчику во все свои два белоснежных зубика и, кажется, даже подмигнул ему своим зеленым глазком. Хотя, наверное, это лампочка в светильнике мигнула…

* * *

На следующий день Артем, бережно держа свою новую игрушку в руках, вышел во двор. Было душно и пыльно. Неподалеку не умолкала строительная техника — там строился новый многоэтажный дом, один из тех, что как грибы после дождя стали вырастать в Артемкином районе в последние годы.

Сначала их было немного, они величественно возвышались над окрестностями, радуя взгляд своими яркими, еще не выцветшими под натиском непогоды, красками. Артем любил по вечерам наблюдать, как заходящее светило отражается в десятках окон эти волшебных исполинов. Но потом домов стало так много, что они отгородили солнце от комнаты мальчика, друг от друга, от серого асфальта улиц и чахлой городской растительности. Теперь Артем видел эти исполинские коробки другими — холодными, высокомерными, совсем неживыми. Конечно, последнее было не так. За бетонными стенами, упирающимися в небо, жили люди, много людей. У взрослых были быстрые блестящие машины, весь день снующие туда-обратно по шероховатой поверхности дороги. У детей — красивые дорогие игрушки, которые те безжалостно ломали в своих повседневных играх во дворе.

Артем с минуту постоял у дверей подъезда и неспешно побрел к остаткам старой песочницы, что сиротливо примостилась у края огромного котлована. Песочница — это все, что осталось от старой детской площадки. Когда начали строить очередной дом, то площадку снесли, так как нужно было прокладывать коммуникации. Снесли, но обещали после окончания строительства сделать новую, современную — с большой многоуровневой горкой, разноцветными каруселями, качелями и лесенками. А пока дети играли там, где придется.

Сейчас в песочнице никого не было, и Артем облегченно вздохнул. Никто не будет снова смеяться над его неказистой старой одежонкой, никто не будет издеваться над его самодельными игрушками, не будет вертеть перед лицом очередной машинкой на пульте управления, роботом-трансформером или еще какой новинкой из магазина. Но самое главное — никто не будет говорить плохое о его маме! Может, она не богатая, не ездит на большой красивой машине, не приносит ему каждый день сладости и новые игрушки, но Артем точно знал, что она у него самая лучшая на свете. А еще он верил, что когда вырастет, то обязательно сам купит маме и новую машину, и самое красивое платье и все-все, о чем они вместе мечтают по вечерам, сидя на стареньком потрепанном диване.

За этими мыслями мальчик не заметил, как со стороны одного из новых домов к нему подошла группка детей.

— А! Вот и наш клоун! Решил-таки вылезти из своей мусорки и подышать чистым воздухом?! — говорившего звали Сашей, он считался за старшего во дворе и больше всех любил задирать Артема. — Ну, давай, рассказывай, что нового в твоей жизни случилось!

Остальные ребята дружно закивали. Артем обвел их затравленным взглядом и, спрятав своего деревянного друга за спиной, начал пятиться прочь от песочницы. Но детям не хотелось так просто расставаться с одним из их излюбленных развлечений, они обступили неудавшегося беглеца кругом, внутрь которого протиснулся Сашка.

— А что это ты там прячешь за спиной? Свою новую игрушку, да? — мальчик проворно подскочил к Артему и рванул на себя его сопротивляющуюся руку, в которой был зажат смешной деревянный человечек. — Смотрите-ка! У нашего папы Карло новый Буратино!

Детвора встретила трофей громким злорадным смехом.

— Отдай! — глаза Артема заволокло предательской дымкой подступающих слез. — Отдай мне Птицека!

— Птицека? Ну, с таким имечком летать ему сам бог велел! Умеет он у тебя летать? — Сашка подбежал к краю котлована и вытянул над ним руку с зажатой в ладони игрушкой. — А вот мы сейчас проверим!

Артем, расталкивая ребят, бросился к своему обидчику, но было слишком поздно. Его деревянный друг, на мгновение застыв в воздухе, будто решая, умеет ли он действительно летать, упал вниз.

— Не умеет! Ха-ха... — Сашка подавился собственным смехом. Артем пронесся мимо него, сильным толчком в грудь повалил на землю, а сам спрыгнул на рыхлый осыпающийся склон ямы.

Земля вперемешку с глиной сухими комками бежала на дно вместе с мальчиком, туда, где среди изогнувшей хищные концы к небу арматуры лежала в небольшой лужице фигурка деревянного человечка.

Артем, позабыв об осторожности, несся по неровной поверхности склона, ничего не замечая на своем пути. Его глаза, залитые безудержным потоком слез, различали лишь Птицека. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, и он спасет своего друга! В этот момент правая нога предательски дрогнула, не выдержав бешеной гонки по неровностям котлована. Тело по инерции подалось вперед, мальчик упал и покатился вниз…

Было тяжело и нестерпимо больно дышать. Мир не желал обретать четкость, а, наоборот, с каждой секундой все больше уплывал куда-то в сторону, туда, где ослепительно чернела пугающая пустота. Из последних сил Артем напряг зрение и уже на самом краю темнеющего провала, в блеклой дымке, окутавшей окружающее пространство, он разглядел лицо своего игрушечного друга. Птицек грустно смотрел на него своими разноцветными глазами, акварельная краска потекла, и казалось, что деревянный человечек плачет.

«Прости…» — так хотелось сказать Артему, но запекшиеся от крови губы уже не способны были двигаться. Еще мгновение он всматривался в игрушечные глаза напротив, еще боролся за крошечный кусочек, оставшийся от его меркнущего сознания, а потом сорвался и рухнул в липкую чернеющую пустоту. И падая в эту пропасть без дна, он услышал, как Птицек говорит ему о том, что не стоит бояться… и что там Артем не будет один… Птицек приведет к нему тех, кто обязательно станет с ним играть…

* * *

Сашка в свои семь лет считал себя взрослым и самостоятельным. Поэтому на все увещевания родителей по поводу того, что не стоит маленькому мальчику поздно вечером ходить одному по улице, никак не реагировал. Вот и сегодня он, как ни в чем не бывало, неспешно возвращался домой с занятий в художественной школе. Занятия эти он терпеть не мог и ходил на них исключительно, чтобы порадовать родителей и заслужить от них поощрение.

Погода стояла замечательная. Было еще по-летнему тепло, и в тоже время воздух уже впитал в себя осеннюю свежесть. Потемневшее небо радовало взгляд россыпью звезд, игравших в прятки друг с другом за белесыми облаками. Легкий ветерок шелестел в кронах деревьев, которые готовились сменить свое беспечное зеленое одеяние на царственные мантии багровых и золотых тонов.

Топая по асфальтной дорожке к своему дому и насвистывая какой-то веселый мотивчик, мальчишка беспечно крутил головой по сторонам, разглядывая окрестности — вот новый дом, близнец того, в котором живет Сашка, за сегодня прибавил еще один этаж и через месяц-два, глядишь, строительство завершится. Через месяц не будет и огромного котлована, в который упал недавно покойный дурачок Артем, бросившись спасать свою никчемную игрушку. Он уже и сейчас почти засыпан, и там обещают поставить современную детскую площадку с горкой и каруселями.

Сашка почти миновал зияющий провал в земле, когда на его краю послышался какой-то неясный шорох. Мальчик остановился и стал вглядываться в сгущающуюся темноту сентябрьской ночи. Шорох повторился. Почему-то от него становилось не по себе, что-то было в нем знакомое, вроде бы обыденное, но сейчас странное и тревожное. «Словно маленькая птичка скребет коготками», — подумалось Сашке, а в следующее мгновение он услышал тонкий голосок из темноты:

— Хочешь поиграть с Птицеком? Хочешь поиграть?

По телу ребенка пробежали мурашки. А вслед за ними, передаваясь от клетки к клетке, растекаясь липкой вязкой волной, нахлынул ужас. Птицек? Так вроде звали игрушку Артема! Деревянную самодельную фигурку с проволочными ручонками и разрисованной акварелью рожицей...

— Хочешь поиграть?

Сашка попытался отступить от края котлована, туда, где спасительным светом мерцала лампа фонарного столба, но тело не слушалось. Ноги и руки, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться хозяину. Глаза остекленели и, не мигая, смотрели на край провала. Вот показалась одна маленькая проволочная ручонка, за ней вторая, а потом на поверхность выбрался маленький человечек в измазанной изодранной цветастой тряпице на деревянном тельце.

— Поиграешь с Птицеком?

Полыхнули алым пламенем два крохотных глаза, нарисованный рот оскалился двумя пожелтевшими клыками, зашевелился красный язычок между ними.

— Поиграешь?

Сашка хотел закричать, но пересохшие губы родили только сдавленный хрип, стало трудно дышать, а к горлу подступил мутный противный комок тошноты.

В этот момент игрушечное чудовище бросилось к нему и, разрывая одежду острыми коготками на руках и ногах, проворно вскарабкалось на лицо. Мгновение деревянный человечек вглядывался в переполненные ужасом и отчаяньем глаза ребенка, а затем вонзил в губы жертвы свои клыки.

Нестерпимая боль, выплеснувшаяся наружу вместе с кровью из разорванных губ, казалось, придала мальчику сил. Он, стряхнув с себя оцепенение, попытался руками оторвать от своего лица это ужасное существо. Его пальцы коснулись деревянного тельца, сжали его, но адская игрушка не желала сдаваться — еще один удар когтистой лапки, и новая волна боли бросила Сашку на землю. Из разодранной опустевшей глазницы на жухлую траву хлынула кровь.

— Поиграй с Птицеком!

Ужасное, кошмарное существо, с ног до головы перепачканное Сашкиной кровью, бесновалось вокруг, каждую секунду нанося все новые и новые удары. Мальчик уже не сопротивлялся, кровь залила все лицо, он ничего не видел вокруг и лишь слабо пытался отползти подальше от смертоносных проволочных когтей, которые снова и снова его настигали.

— Поиграй! Поиграй! Поиграй с Птицеком!

В следующий момент Сашкина рука соскользнула с края котлована и он, не в силах удержать равновесие, рухнул вниз, оставляя на склоне кровавую дорожку, по которой, как гончая по следу, бросился деревянный человечек.

Большой пласт земли на уже частично засыпанной стороне ямы пришел в движение и, увлекая за собой более мелкие, обрушился вниз…

Со дна зашелестел по склонам и растворился в ночном воздухе тихий шепот:

— Поиграй… со мной…
♦ одобрил friday13
29 августа 2013 г.
Мы с моим другом отправились исследовать один недострой. Стоял он на охраняемой территории действующей стройки и выходил наружу лишь фасадом, а фасад этот смотрел на неширокую полоску зеленых насаждений вдоль железной дороги. Все окна первого этажа были забраны толстыми решетками. Дверь на парадном крыльце в центре здания была и вовсе заложена шлакоблоками.

Залаз осуществлялся через одно из окон: оно было закрыто двумя решетками на разной высоте, причем нижняя часть была прикреплена изнутри здания, а верхняя — снаружи. Таким образом, между решетками оставался зазор на ширину стены, в который можно было пролезть, обладая достаточным энтузиазмом. На преодоление решетки требовалось время, поэтому внутри нам надо было быть крайне осторожными, ведь в случае неприятностей быстро покинуть объект было бы проблематично.

Здание представляло собой недострой на последней стадии отделки. Стены внутри были оштукатурены и окрашены, в окна вставлены стекла, были установлены двери. В некоторых комнатах встречались предметы мебели или строительный инвентарь. Кое-где встречались и разбросанные документы, что навело нас на мысль о том, что какое-то время часть здания все же использовалась.

Следует отметить, что комнат в здании было очень много, и ни в одной из них не лежало более одного-двух из упомянутых выше предметов. В большинстве своем они были абсолютно пусты и совсем не имели следов пребывания человека. Мне тогда на ум пришло слово «стерильный», и мы радовались тому, что нашли место, в котором так давно никого не было.

Все этажи имели длинный центральный коридор с комнатами по его сторонам и лестничной клеткой в дальнем конце. Возле окон, выходящих на рабочую территорию, мы предпочитали не мелькать. Противоположный от лестницы конец коридора на каждом этаже обрывался тяжелой выкрашенной в черный цвет железной дверью, запертой с противоположной стороны. Судя по длине здания, недоступной нам оставалась еще по крайней мере половина. По бокам от двери были две темные комнаты без окон, в которых громоздились гигантские, до потолка, «улитки» вентиляторов. Ротор «улиток» то и дело начинал вращаться от гуляющего в трубах вентиляции ветра, и тогда они издавали низкий гул. Вообще, все здание было наполнено звуками: хлопали на сквозняке двери, оконные рамы, капала где-то вода. В этих звуках нам чудились шаги и вообще чувствовалось чье-то присутствие, но это обычная вещь для заброшенных мест.

Когда мы забрались на четвертый этаж, из окна одной из комнат я заметил, что по дорожке от железной дороги с зданию катится патрульная машина. Мы решили сматываться, ведь мы могли сорвать где-нибудь геркон или датчик и не заметить этого, а учитывая решетку на выходе, нам надо было торопиться. Выбрались мы без приключений и затаились в кустах. Патрульная машина тем временем уехала. Внутри здания и на закрытой территории всё было тихо.

Тут мой друг сказал, что он в спешке обронил шапку и собирается вернуться за ней. Мне он велел оставаться и ждать снаружи. Я начал высказываться в том смысле, что это не очень хорошая идея, но в следующее мгновение он уже исчез за решеткой. Я устроился на крыльце и стал ждать.

Прошло уже минут десять или пятнадцать, а моего друга все не было. Я принялся звонить ему на мобильный телефон, но он не отвечал. Тогда я стал ходить вдоль здания и вглядываться в окна. Скорее всего, сказывалось пережитое волнение, но здание теперь казалось мне каким-то жутким и угрожающим и сильно контрастировало с зеленой полосой, даже такой замусоренной и загаженной. Я дошел до той части, которая была нам недоступна из-за черных железных дверей, и стал вглядываться в окна там. Выходило, что почти сразу за дверями проходила еще одна лестничная клетка. Я хорошо видел окно, находившееся на уровне пола площадки второго этажа. У окна стоял ярко-оранжевый кирпич. Когда я увидел кирпич, мою голову посетила странная фантазия, по яркости сравнимая со сном. Мне почему-то представилось, что сразу за площадкой стоит та запертая изнутри черная дверь, а по лестнице и площадке вне поля моего зрения раскиданы полуразложившиеся мертвые тела. Почерневшие, с застывшим выражением ужаса на лицах, они были сгруппированы возле двери.

Отбросив наваждение, я пошел к дальнему концу здания. И тут в одном из окон я увидел своего друга. Я обрадовался и начал жестами показывать ему, что прошло уже много времени, чтобы он выходил. Но он никак не реагировал — просто смотрел на меня с очень странным, отрешенным выражением лица. Он был бледен, глаза были сощурены, уголки губ опущены вниз. Он смотрел на меня некоторое время, потом отошел от окна и скрылся из виду.

Друг вылез только минут через сорок после того, как я увидел его в окне. Он выглядел встревоженным и подавленным. Я спрашивал у него, где он пропадал столько времени, что его так встревожило, что он видел внутри. Но он не отвечал, только шел совершенно молча и курил сигарету за сигаретой. Он так ничего и не сказал мне в тот вечер, и мы разошлись по домам.

На следующий вечер он сам зашел ко мне домой. Мы стояли и курили на лестнице, и он взволнованно и сбивчиво рассказывал нечто очень странное. Как я понял из его рассказа, он поставил себе цель попасть в закрытую часть здания, почему-то без меня. Прошел он туда через крышу. Дальше он стал рассказывать про какую-то Дверь, и что нужен некий ключ, чтобы ее открыть. Он говорил, что за Дверью скрываются голоса и ответы на все вопросы. Я сказал, что он либо меня разыгрывает, либо у него просто поехала крыша, и он ушел.

Друг объявился снова через пару дней и сразу же сунул мне в руку квадратную пластину из нержавейки. «Это ключ, — сказал он. — Я хочу, чтобы он пока побыл у тебя». Он рассказал, что ходил в закрытую часть того здания снова, и Дверь открылась ему. За Дверью был свет и силуэты в этом свету, которые говорили с ним. Они дали ему ключ, чтобы он мог вернуться, но теперь он боится всего этого, поэтому он хочет, чтобы я держал ключ у себя.

Я взглянул на пластину. Она вся была покрыта нацарапанными символами. С одной её стороны был черный, как будто выжженный круг. Я по-прежнему считал, что друг меня разыгрывает, но нельзя было не признать, что пластина отчего-то выглядела крайне уродливой и отталкивающей. «Да выброси тогда эту херню», — сказал я и пошел домой. Меня раздражал этот бестолковый розыгрыш.

Через пару недель я случайно заметил, что угол ковра в моей комнате странно топорщится. Я отогнул его и обнаружил чертову пластину. Должно быть, мой друг незаметно засунул ее туда, когда заходил ко мне за эти две недели, а ведь мы уже не говорили об этой ерунде с того раза, как он мне ее показал. Я разозлился, сунул пластину в карман и отправился к другу. Он обрадовался, когда я пришел, и начал что-то рассказывать, но сильно изменился в лице, когда я достал из кармана пластину. Он вмиг стал каким-то измученным и отчаянным. Он сказал, что те голоса за дверью зовут его во сне. Выглядел он действительно плохо. Даже если это было продолжением того дурацкого розыгрыша, мне стало его жалко. Я отнес пластину обратно домой и сунул в ящик с хламом, который иногда приносил домой с походом в заброшенные места.

Шли недели, мы продолжали лазать по заброшенным местам и не обсуждали больше то здание и пластину. Но время от времени я вспоминал про пластину, и она не давала мне покоя. Пару раз я доставал ее, чтобы изучить повнимательнее. Ничего мистического в ней не было — просто пластина из нержавейки с круглым пятном с одной стороны, как если бы на ней стояло что-то раскаленное. Некоторые символы были вписаны в круг, некоторые — написаны по сторонам. Сами символы представляли собой нацарапанные цифры и странные буквы. Но что-то в этой пластине отталкивало меня. Она была мне противна, казалось, что она грязная, кишит микробами и какой-то порочной заразой. Наконец, я начал постоянно ощущать ее, чувствовать, что она лежит там, в ящике, гадкая и омерзительная, и я решил избавиться от нее.

Другу я ничего говорить не стал и отправился на безлюдный пустырь — старую свалку строительного мусора, где я любил проводить свободное время. Там я нашел приметное нагромождение бетонных плит и сунул пластину в щель между ними и присыпал ее сверху мусором.

Спустя несколько месяцев я снова пришел на свой любимый пустырь и, вспомнив о тайнике, решил его проверить. Но пластины в нем уже не было.
♦ одобрил friday13