Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

18 октября 2013 г.
Около полугода назад я решил продать дом в деревне, доставшийся мне по наследству от моего деда. Перед продажей я поехал в дом, чтобы забрать нужные мне вещи. Когда разбирал чердак, наткнулся на старую детскую книжку с простым названием «Малыш и сны». Так как я особо не спешил и это была последняя коробка с вещами, то решил прочитать пару строк из книжки.

Очнулся я на первом этаже. Книга лежала рядом. Я не помнил ничего, что со мной было, а за окном уже спускались сумерки. Голова немного гудела. Взяв собранные вещи, я забросил их в машину. Когда пошёл закрывать дверь, увидел на полу ту самую книгу. Немного подумав, я взял ее с собой.

В выходной день я решил прочесть книгу опять. При этом засек время — было 12:30. Эффект повторился — я очнулся на кухне, хотя читать начал в комнате. Книга лежала в коридоре. В памяти снова было пусто — я не помнил ни одного слова из книги и не помнил, что делал. Часы показывали 5 часов вечера.

Впоследствии я читал книгу ещё пару раз, и каждый раз история повторялась. Пробовал читать её с другом — как только начали читать, эффект распространился на обоих. У нас была включена камера, снимающая нас — при просмотре записи выяснилось, что пять часов мы вели себя как зомби, шатаясь туда-сюда по комнате.

Не узнав ничего конкретного про книгу и её содержание, я решил от греха подальше сжечь её. Горела книга очень странно, с шипением, а пламя меняло свой цвет в течение всего процесса горения.
♦ одобрил friday13
15 октября 2013 г.
Автор: Эдогава Рампо (переводчик Т. Дуткин)

Каждое утро Ёсико, проводив мужа на службу, уединялась в обставленном по-европейски кабинете (общем у них с мужем) — поработать над своим новым романом, который должен был выйти в летнем номере весьма солидного журнала N. Ёсико была не только красива, талантлива, но и так знаменита, что затмила собственного супруга, секретаря Министерства иностранных дел.

Ежедневно она получала целую пачку писем от неизвестных ей почитателей. Вот и сегодня, прежде чем приступить к работе, она по привычке просматривала корреспонденцию. Ничего нового — бесконечно скучные и пустые послания, но Ёсико с чисто женской тщательностью и вниманием распечатывала один конверт за другим.

В первую очередь она прочитала два коротких письмеца и открытку, отложив напоследок толстый пакет, похожий на запечатанную рукопись. Никакого уведомления о рукописи она не получала, но и прежде случалось, что начинающие писатели сами присылали ей свои сочинения — как правило, длинные, нагоняющие тоску и зевоту романы. Ёсико решила не изменять привычке: вскрыла пакет — хотя бы взглянуть на заглавие.

Да, она не обманулась — увесистая пачка листков в самом деле была рукописью, но, как ни странно, на первой странице не стояло ни имени, ни названия, и начиналось повествование просто: «Сударыня!..».

Ёсико рассеянно пробежала глазами несколько строк, и ее охватило недоброе предчувствие. Однако природное любопытство взяло верх, и она углубилась в чтение.

------

Сударыня! Я незнаком Вам и нижайше прошу извинить меня за подобную бесцеремонность. Представляя себе Ваше справедливое недоумение, сразу же оговорюсь: я намерен раскрыть Вам страшную тайну. Тайну моего преступления.

Вот уже несколько месяцев, как я, сокрывшись от мира, веду поистине дьявольскую жизнь. Разумеется, ни одна живая душа не знает, чем я занимаюсь. И ежели бы не определенные обстоятельства, я никогда не вернулся бы в мир людей...

Однако в последнее время произошла перемена, перевернувшая мою душу. Я больше не в силах молчать, я решил исповедаться! Письмо мое, вероятно, с самых первых же строк показалось Вам странным, и все же заклинаю Вас, не откладывайте его в сторону, потрудитесь прочесть до конца! И тогда, может быть. Вы поймете мое отчаянное состояние, догадаетесь, почему именно Вам я осмелился сделать столь чудовищное признание...

Даже не знаю, с чего начать. Видите ли, то, о чем я намереваюсь поведать, столь безнравственно и невероятно, что перо мое отказывается служить мне. Но будь что будет, я решился. Опишу события по порядку.

Начну с того, что я чудовищно безобразен. Запомните это. Ибо я опасаюсь, что Вы, вняв моей настойчивой просьбе, все же решитесь увидеть меня, не представляя, насколько ужасна моя и без того отвратительная наружность после долгих месяцев подобного существования... Эта встреча может стать для Вас большим потрясением.

Несчастный мой рок! В столь неприглядном теле бьется чистое, пылкое сердце... Забыв о своем уродстве, о незнатном происхождении, я жил в мире сладостных грез. Родись я в богатой семье, то сумел бы найти утешение и мотовстве и забавах — и не страдать от сознания собственной неполноценности. Или же, будь мне дарован талант, я бы, слагая прекрасные строки, забыл о своем несчастье. Но боги не были столь милосердны ко мне: я всего-навсего бедный ремесленник, мастер-краснодеревщик...

Вышло так, что я стал специалистом по изготовлению разного рода стульев и кресел. Мебель, сделанная моими руками, удовлетворяла самым изысканным вкусам заказчиков; я приобрел известность в торговых кругах, и мне заказывали лишь дорогие, роскошные вещи — кресла новомодных фасонов с резными спинками и подлокотниками, с затейливыми подушками, необычных форм и пропорций,— словом, изящный товар; чтобы исполнить подобный заказ, требуется такое мастерство и усердие, что человеку несведущему и представить себе невозможно. Но, закончив работу, я всегда испытывал безграничную радость — не оттого, что тяжкий труд позади. Вы можете упрекнуть меня в кощунственной дерзости, однако я все же осмелюсь сравнить свои чувства с ликованием живописца, только что завершившего свое гениальное творение. Доделав кресло, я опробовал его сам, чтобы проверить, удобно ли в нем. Я испытывал некий священный трепет. То были самые волнующие моменты моей скучной, бесцветной жизни — самодовольное ликование переполняло меня. Я старался представить себе, кто будет сидеть в моем кресле — знатный аристократ, блистательная красавица-Фантазия переносила меня в особняк, для которого было заказано кресло,— там непременно должна быть комната, подходящая для него: полная дорогих и изысканных безделушек, с картинами прославленных мастеров, с хрустальной люстрой, свисающей с потолка как сверкающая драгоценность. На полу — роскошный ковер, в котором утопает нога... А у кресла, на крошечном столике — ослепительной красоты европейская ваза с чудными, источающими благоуханье цветами. В своих безумных мечтах я был хозяином этих апартаментов, я упивался блаженством, которое не могу описать словами.

Мое воображение не знало границ. Я воображал себя аристократом, сидящим в кресле с прелестной возлюбленной на коленях: она внимает мне с очаровательной нежной улыбкой, а я нашептываю ей на ушко любовные речи! Но мои хрупкие грезы неизменно разбивались о жизнь: они рассыпались в прах от визгливых криков неряшливых женщин, от истошных воплей и рева сопливых младенцев — и перед глазами вновь вставала уродливая реальность — серая и угрюмая. А возлюбленная, девушка моей мечты... Ах, она исчезала, истаивая как дым... Да что там, даже соседские женщины, нянчившие на улице своих чумазых детей, даже они не удостаивали меня вниманием. И только роскошное кресло оставалось на месте, но ведь и его непременно должны были отнять у меня — увезти в недоступный мне мир.

Всякий раз, расставаясь с заказом, я впадал в безнадежное уныние и тоску. Это чувство приводило меня в исступление.

«Лучше мне умереть, чем влачить столь жалкую жизнь», — в отчаянии думал я. Я вовсе не притворяюсь: я неотступно думал о смерти...

Но однажды в голову мне пришла мысль: зачем умирать? Может быть, существует иной выход?

Мысли мои принимали все более опасное направление. В тот момент я работал над огромным кожаным креслом совершенно новой конструкции. Оно предназначалось для гостиницы в Иокогаме, принадлежавшей какому-то европейцу. Первоначально он намеревался привезти кресла из-за границы, но благодаря посредничеству торговца, расхваливавшего мои таланты, заказ на них передали мне.

Забыв про сон и еду, я целиком погрузился в работу. Я вкладывал в нее душу, отрешившись от всего.

И вот кресло было готово. Осмотрев его, я испытал небывалый восторг! Я сотворил шедевр, восхитивший меня самого. По своему обыкновению, я уселся в кресло, предварительно вытащив его на солнце. Ах, какое это было поразительное, ни с чем не сравнимое удовольствие!

Не слишком мягкое, но и не слишком жесткое сиденье так и манило к себе. А кожаная обивка! Я презрел искусственную окраску, сохранив естественный цвет натуральной кожи, и сколь приятно было для пальцев ощущение мягкой, словно перчатка, обивки... Линия спинки, так и льнувшей к телу, изящной формы пухлые подлокотники — все это рождало чувство полной гармонии и уюта и было подлинным воплощением комфорта.

Я устроился поудобнее и, поглаживая подлокотники, упивался блаженством. Как всегда, я погрузился в мечты. На сей раз они были настолько живыми и яркими, что я со страхом спросил себя — не безумство ли это. И тут меня осенила гениальная мысль! Не иначе как сам дьявол подсказал мне ее. Идея была фантастической и жутковатой, но именно потому я был не в силах отвергнуть ее.

Возникла она, бесспорно, из моего бессознательного нежелания расстаться с милым мне креслом. Я готов идти за ним хоть на край света — таково было первое побуждение. Но по мере того как фантазия уснащала эту идею практическими подробностями, в голове моей забрезжил чудовищный замысел. Он был безумен. Но — представьте себе! — я решил претворить его в жизнь, а там будь что будет.

В мгновение ока я разобрал кресло и снова собрал, но уже так, чтобы оно могло служить осуществлению моих планов. Это было огромное кресло, затянутое кожей до самого пола; кроме того, спинка и подлокотники имели такие размеры и формы, что свободно могли скрыть внутри человека без малейшего риска, что его обнаружат. Разумеется, под обивкой были и деревянный каркас, и стальные пружины, но, призвав все свое мастерство, я так переделал конструкцию, что в сиденье умещались мои колени, а в спинке — туловище и голова. Приняв форму кресла, я мог оставаться в нем сколько хотел.

Я потрудился на славу и даже придумал несколько усовершенствований — для собственного удобства. Например, для того чтобы можно было дышать и слышать звуки, доносившиеся извне, я проделал несколько дырочек, совершенно незаметных для глаза. Кроме того, в спинке на уровне головы я повесил полочку для припасов: там мог храниться сосуд с водой и сухие галеты. Для естественных нужд предназначался большой резиновый мешок. Когда приготовления были закончены, мое логово оказалось вполне сносным для жизни. В нем можно было просидеть несколько дней, не испытывая особых лишений. Словом, комната на одного человека...

Я снял верхнее платье, забрался внутрь и свернулся калачиком. Странное чувство! Мне показалось, что я заживо замуровал себя в склепе. Это и был настоящий склеп: я словно надел плащ-невидимку, исчезнув из мира...

Вскоре за креслом явился посыльный с тележкой. Мне было слышно, как мой ученик, не ведая о случившемся, что-то втолковывает ему.

Когда кресло ставили на тележку, один из носильщиков проворчал: «Проклятье! Оно неподъемное!» — и я невольно сжался от страха; но кресла такого типа всегда весьма тяжелы, так что оснований беспокоиться не было. Потом я почувствовал, как тележку затрясло по ухабам. Я страшно волновался, но все обошлось как нельзя лучше: в тот же день кресло благополучно перевезли в гостиницу и поставили в помещении. Как выяснилось впоследствии, это был не гостиничный номер, а вестибюль.

Возможно, Вы уже догадались, что я преследовал еще одну цель — поживиться. Улучив удобный момент, можно выйти из кресла и взять то, что плохо лежит. Кому придет в голову, что в кресле скрывается человек?..

Я мог бродить из комнаты в комнату незаметно, как тень, а когда поднимался шум, мое убежище надежно скрывало меня. Затаив дыхание, я прислушивался к суете искавших вора людей. Наверное, Вы слышали о раке-отшельнике, обитающем на прибрежных камнях? Видом он походит на огромного паука. Если вокруг спокойно, рак-отшельник нахально разгуливает по берегу моря, но, едва заслышав подозрительный шум, тут же прячется в свою скорлупу и, чуть высунув отвратительные мохнатые лапы, наблюдает за действиями врага. Так вот, я был похож на него. Только прятался не в ракушку, а в кресло и разгуливал не по берегу моря, а по гостинице.

Да, замысел мой выходил за рамки человеческого воображения, а потому возымел успех. Во всяком случае, на третий день пребывания в гостинице у меня был уже довольно солидный «улов». Всякий раз, идя на «охоту», я испытывал сладкий ужас и приятное возбуждение, а после очередной удачной кражи меня охватывала неизъяснимая радость, не говоря уж о том, как забавляли меня взволнованные голоса растерянно мечущихся вокруг кресла людей.

К сожалению, сейчас не время в подробностях живописать мои приключения... Итак, позвольте продолжить.

Неожиданно я открыл источник более острого и греховного наслаждения — внимание, мы приближаемся к главному!

Но прежде вернемся немного назад — к тому, как меня вместе с креслом поставили в вестибюле.

... Итак, кресло поставили на пол, и все служащие гостиницы по очереди посидели на нем, потом это наскучило им, и они разошлись. Наступила долгая, ничем не нарушаемая тишина. Возможно, в вестибюле уже не осталось ни души. Однако я не рискнул сразу же покинуть убежище, представив себе тысячу подстерегавших меня опасностей. Очень долго (или мне это лишь показалось?) внутрь не просачивалось ни звука; я напряженно вслушивался в жуткую тишину. Но вот послышалась чья-то тяжелая поступь — кажется, в коридоре. Потом шаги сделались едва слышимы — видимо, человек ступил на пушистый ковер, устилавший пол вестибюля. До меня донеслось хриплое дыхание, и — бац! — прямо мне на колени плюхнулась огромная туша — судя по тяжести, европейца. Усаживаясь поудобней, он подпрыгнул несколько раз. Отделенный от него только тонкой кожей обивки, я ощутил тепло массивного, крепкого тела. Могучие плечи возлежали на моей груди, тяжелые руки покоились на моих предплечьях. Человек, очевидно, курил сигару, и ноздри мои щекотал, просачиваясь сквозь отверстия в коже обивки, крепкий аромат табака.

Сударыня, вообразите себя на моем месте! Вы даже представить себе не можете, какое то было невероятное, неестественное ощущение. Я съежился от ужаса и буквально вжался в деревянную раму в каком-то оцепенении, обливаясь холодным потом и совершенно утратив способность соображать.

После того европейца еще десятки людей, сменяя друг друга, сидели у меня «на коленях». Ни один из них ничего не заметил, не заподозрил ни на мгновенье, что в мягких подушках кресла — живая, упругая плоть. О, моя темная кожаная вселенная, в которой немыслимо даже пошевелиться! Страшный, но полный очарования мир... Для меня, человека, живущего в нем, люди из внешнего мира постепенно утрачивали человеческое обличье, приобретая иные отличительные черты. Они становились голосами, дыханием, звуком шагов, шелестом платьев, мягкой и пухлой плотью. Я узнавал их не по лицу, а по прикосновению. Одни были толстыми, желеобразными, скользкими, как протухшая рыба; другие — костистыми, словно скелеты.

Еще были различья в изгибе спины, форме лопаток, длине рук, толщине бедер... В сущности, несмотря на общее сходство человеческих тел, есть бесчисленные оттенки в восприятии. Я утверждаю, что опознать человека можно не только по внешнему виду и отпечаткам пальцев, но и по этому вот чувственному ощущению.

Разумеется, все это в полной мере относилось и к слабому полу. Обычно о женщинах судят лишь по наружности — красавица или дурнушка. Но для человека, скрытого в кресле, это как раз не имеет значения. Здесь важны те достоинства: шелковистая прелесть кожи, мелодичность голоса, аромат, источаемый женским телом... Сударыня, я, надеюсь, не слишком шокирую Вас своей откровенностью?

И вот как-то раз в кресло села одна особа, разбудившая в моем сердце пылкую страсть.

Судя по голоску, то была совсем юная девочка, иностранка. Пританцовывая и напевая под нос какую-то забавную песенку, она ворвалась, словно вихрь, в совершенно пустой вестибюль... Приблизилась к креслу, замерла на мгновенье — и вдруг без всякого предупреждения бросилась мне на колени! Что-то насмешило ее, и она заливисто расхохоталась, затрепыхавшись, как рыбка, попавшая в сети.

Более получаса она, напевая, сидела у меня на коленях, раскачиваясь в такт мелодии всем своим гибким телом. Это было так упоительно! Я всегда сторонился женщин, вернее, благоговейно трепетал перед ними и, стыдясь своего Уродства, стеснялся даже смотреть в их сторону. Но теперь я был совсем рядом с незнакомой красавицей — и не просто рядом, а в одном кресле, я прижимался к ней, гладил сквозь тонкую кожу обивки. Я ощущал тепло ее тела! А она, ничего не заметив, откинулась мне на грудь и продолжала шалить.

Сидя в своей темнице, я представлял, как обнимаю ее, целую лилейную шейку... Словом, я далеко заходил в своих фантазиях.

После этого невероятного опыта я совершенно забыл о первоначальных корыстных целях и погрузился в фантастический омут неведомых мне ощущений.

«Вот оно, счастье, ниспосланное судьбой, — думал я. — Для меня, слабого духом урода, мудрее променять свою жалкую жизнь на упоительный мир внутри кресла, ибо здесь, в тесноте и во мраке, я могу прикасаться к прелестному существу, совершенно недосягаемому при ярком свете, я слушаю ее голос, глажу кожу...».

Любовь внутри кресла!.. Ни один человек, кроме меня, не в состоянии постигнуть то опьяняющее безумье. Конечно, это была странная любовь, сводившаяся к осязанию и обонянию. Любовь во мраке... Любовь за гранью земного. Царство адского вожделения. Воистину, можно только дивиться, сколько непостижимого и ужасного происходит в сокрытых от человеческих глаз невидимых уголках нашего мира!

Сперва я намеревался, скопив состояние, подобру-поздорову убраться прочь из гостиницы. Но куда там! Весь во власти безумного сладострастия, я уже не только не помышлял о бегстве — я мечтал жить так вечно, до конца дней своих.

Совершая вылазки на волю, я соблюдал все меры предосторожности, чтобы .не попасться никому на глаза, поэтому опасность разоблачения была не особенно велика, и все же меня изумляет, что я столь долго жил такой жизнью и не поплатился за это.

От долгого сидения в скрюченном состоянии все члены мои постепенно словно одеревенели, и в конце концов я даже не мог прямо стоять; мускулы одрябли, и во время экскурсий на кухню или в уборную я уже не шел, а скорее полз, как калека. Каким же я был безумцем! Даже такие муки не вынудили меня покинуть мир чувственных наслаждений.

Клиенты в гостинице постоянно менялись, хотя, бывало, жили и подолгу, по нескольку месяцев; в результате объекты моей любви тоже беспрестанно сменяли друг друга. Перебирая своих возлюбленных, я вспоминаю не лица, а прикосновения плоти.

Иные были строптивы и норовисты, как молодые кобылки, стройные, точеные; другие обладали ускользающей грацией змей, и тела их обольстительно извивались, третьи были похожи на резиновые мячи, упругие и округлые; некоторые состояли сплошь из развитых мускулов, как античные фигуры. И в каждой была своя неповторимая прелесть, только ей присущее очарованье. Так, «меняя» влюбленных, я совершенствовал свой опыт. Однажды в гостиницу заехал посол одной из могущественных европейских держав (об этом мне стало известно из сплетен гостиничных боев), и я даже сподобился держать у себя на коленях его крепкое тело. С ним было несколько сопровождающих; они, поговорив о чем-то, встали и удалились. Я, конечно, не понял ни слова из их беседы, но почувствовал, как жестикулирует и подпрыгивает посол, и тело его было значительно горячее, чем у простых смертных. После него у меня надолго осталось странное щекочущее ощущение. Я вдруг подумал: а что, если взять и всадить в него острый нож — прямо в сердце?! Я представил себе последствия и невольно преисполнился самодовольства: судьбы мира были в моих руках!

В другой раз у нас по чистой случайности остановилась знаменитая танцовщица. Только однажды она села ко мне на колени, и я испытал сильнейшее потрясение: она оставила мне на память ощущение божественного женского тела. Танцовщица была так прекрасна, что я и думать забыл о низменной страсти и испытывал только трепет и благоговение, как перед бесценным шедевром.

Было еще много встреч, и удивительных и неприятных, на которых нет времени остановиться подробно, поскольку цель моего письма не в этом. Я и так излишне углубился в детали, а потому возвращаюсь к теме повествования.

... Прошло несколько месяцев, когда в моей судьбе произошел неожиданный поворот. Владелец отеля в силу каких-то причин покинул Японию и возвратился на родину, а гостиницу целиком передал некой японской фирме. Новый хозяин из экономии сразу же отказался от всяких излишеств, решив превратить богатый отель в самую рядовую гостиницу. Сделавшиеся ненужными предметы роскоши решили сдать на комиссию и пустить с молотка, в том числе и мое кресло.

Прослышав об этом, я впал в глубочайшее уныние. Сие означало, что я должен снова вернуться в мир людей и начать жизнь заново. Внутренний голос подсказывал мне, что это было бы самым разумным шагом. За прошедшие месяцы я успел сколотить изрядное состояние, и мне не грозило прежнее полунищенское существование. С другой стороны, подобная перемена открывала мне новые горизонты.

Дело в том, что, несмотря на бесчисленные «романы» с гостиничными прелестницами, я испытывал подспудное недовольство: как бы очаровательны и соблазнительны ни были мои возлюбленные — все-таки они иностранки, а стало быть, чужды мне по духу. Мне не хватало духовной близости. Я мечтал о любви к японке!

Я все больше и больше жаждал возвышенного чувства. И тут мое кресло отправили на аукцион. Я втайне лелеял надежду, что, может быть, его купят в японский дом, и молился об этом. А потому решил набраться терпения и не покидать кресла.

Пока кресло несколько дней стояло в аукционном зале, я пребывал в чрезвычайно угнетенном состоянии духа, но, к счастью, покупатель не замедлил явиться. Мое кресло хоть и утратило прелесть новизны, все равно привлекало изысканностью и благородством форм.

Покупателем оказался чиновник, живший в каком-то городе неподалеку от Иокогамы. Нас так трясло, пока кресло везли на грузовике, что я чуть не умер, но теперь, когда надежды мои сбылись, все страдания показались мне сущими пустяками.

У покупателя был богатый особняк. Кресло отнесли в кабинет, обставленный по-европейски. К моему восторгу, он служил не столько мужу, сколько его прелестной жене. С того дня более месяца я был почти неразлучен с нею. Исключая обеденные и ночные часы, ее грациозное тело покоилось у меня на коленях: запершись в кабинете, она надолго погружалась в раздумья.

Надо ли говорить, что я безумно в нее влюбился? Ведь она была первой японкой, к которой я прикоснулся, а кроме того, тело у нее было невыразимо прекрасно. В этом доме я впервые познал истинную любовь. В сравнении с моей новой страстью все гостиничные «романы» были просто детскими увлечениями.

Тайные наслаждения уже не удовлетворяли меня, я возжаждал — чего со мной не случалось прежде — открыться, и от невозможности этого испытывал адские муки, страстно желал, чтобы моя возлюбленная ощутила в кресле меня. И — дерзкая мысль! — я мечтал, чтобы она меня полюбила. Но как подать ей знак? Если не сделать предупреждения, от испуга она закричит, позовет на помощь мужа и слуг. Этого нельзя допустить, ведь как бы то ни было, я — преступник.

И я избрал необычный способ: я постарался сделать так, чтобы ей стало еще уютней, приятней сидеть в моем кресле, и таким образом разбудить в ней любовные чувства — к нему! Обладая поэтичной душой и более тонкими чувствами, нежели у обычных людей, она заметит перемену. И, ощутив в моем кресле живую душу, может быть, полюбит не вещь, а некое существо — одно. Уже это будет высшей наградой...

Всякий раз, когда она садилась мне на колени, я старался устроиться так, чтобы ей было как можно удобней; когда она уставала сидеть в одной позе, я незаметно раздвигал ноги, изменяя положение ее тела. Когда ее клонило ко сну, я тихонько баюкал возлюбленную, покачивая на коленях.

И вот — о чудо! — мне показалось, что в последнее время она действительно полюбила кресло. Она погружалась в него с такой ласковой нежностью, с какой дитя бросается на шею матери, а девушка обнимает любимого. Движения ее были исполнены любовного томления.

Страсть эта день ото дня разгоралась все жарче и неистовей. И вот в душе моей зародилась безумная мысль, дикая для меня самого. Ах, мне захотелось хоть разочек увидеть ее лицо, перемолвиться с ней хоть словечком — за это я, не колеблясь, отдал бы жизнь.

Сударыня, Вы догадались?.. Предмет моей страсти — Вы! Простите меня за эту дерзость. С тех пор как супруг Ваш приобрел мое кресло, я изнемогаю от жестокой любви.

Просьба у меня только одна. Я прошу у Вас встречи — один лишь раз! Я мечтаю услышать от Вас хотя бы слово утешения. Да, я уродлив, отвратителен, я ничтожество, но... Умоляю Вас об одной этой малости, о большем я не мечтаю. Откликнитесь на отчаянную мольбу несчастного!

Этой ночью я покинул Ваш дом, чтоб написать Вам письмо. У меня не хватило смелости заговорить с Вами. Это слишком опасно.

В ту минуту, когда Вы читаете мое послание, я с замирающим сердцем брожу вокруг Вашего дома. Будьте же милосердны! Ежели Вы готовы ответить на мою дерзкую просьбу, накиньте платочек на цветочный горшок, что стоит на окне Вашего кабинета. По этому знаку я постучу в Вашу дверь...

------

Так заканчивалось послание. Уже после первых строк Ёсико побелела как полотно, охваченная недобрым предчувствием. Вскочив, она опрометью бросилась прочь из кабинета, подальше от гадкого кресла.

Она было хотела порвать мерзостное письмо, не дочитав его до конца, однако какое-то неосознанное беспокойство заставило ее все же закончить чтение. Да, ее опасения оправдались.

Ужасно... Неужели в том самом кресле, где она так любила сидеть, и вправду скрывался незнакомый мужчина?

Ёсико передернулась от отвращения. Она не могла унять дрожь — ее словно окатили холодной водой. Она сидела в оцепенении, отрешенно глядя перед собой. Что же делать? Что предпринять?

Заглянуть в кресло? Нет-нет, ни за что. Она снова вздрогнула от омерзения. Пусть он ушел, но там остались следы его пребывания — пища, отвратительное тряпье...

— Госпожа, вам письмо!

Ёсико подскочила. В дверях стояла служанка с конвертом в руке.

Ёсико машинально надорвала его, но, взглянув на иероглифы, невольно вскрикнула от страха. О ужас! Еще одно письмо, написанное тем же почерком! И опять адресовано ей!

Ёсико долго раздумывала, не в силах решиться. Но наконец, дрожа, вскрыла конверт и прочла послание. Оно было коротенькое, но ошеломляющее:

------

Прошу простить мою дерзость — я осмелился еще раз потревожить Вас. Дело в том, что я — давний поклонник Вашего дарования. Мое предыдущее письмо — неуклюжая проба пера. Если Вы любезно выразите согласие прокомментировать рукопись, почту за высшее счастье. По некоторым причинам я послал ее без сопроводительного письма и догадываюсь, что Вы уже прочли мое сочинение. Как оно Вам показалось? Буду безмерно рад, если эта история хоть немного развлекла Вас. Я нарочно опустил заглавие моего опуса. Сообщаю, что намерен назвать его «Человек-кресло»...
♦ одобрил friday13
8 сентября 2013 г.
Первоисточник: forum.dozory.ru

Автор: Лушин Роман ака Lodos

Вялое дуновение сухого вечернего ветерка неспешно вползало в настежь раскрытые створки окна и обволакивало еле заметным движением старые выцветшие занавески, между которых стоял маленький мальчик и что-то неспешно мастерил из разложенных на подоконнике проволочек, гвоздиков, кусочков ткани и дерева. На бледном детском личике блуждала довольная улыбка. Он был так увлечен своим занятием, что не заметил, как в комнату, осторожно ступая по ветхому, местами совсем лишившемуся ворса, покрову ковра, вошла женщина, походя поправила сползший почти до самого пола уголок покрывала на детской кровати, и замерла за спиной ребенка. А в руках того на свет рождался маленький забавный человечек — неровное деревянное туловище с небольшим горбиком из-за выступающего сучка было заботливо обвернуто цветастой тряпочкой на манер тоги, из неё торчали пять небольших гвоздиков, к одному из которых крепился кусок дерева поменьше — головка существа, а к остальным были искусно присовокуплены проволочные конечности, заканчивающиеся словно бы птичьими коготками.

Когда работа была закончена, мальчик, наконец, заметил, что он не один, бережно уложив свое создание на подоконник, обернулся и вопросительно посмотрел на женщину. Та вздохнула и потрепала ребенка по коротким соломенным волосам.

— Артемка, ты опять весь день провел дома, да?

— Мам, у меня было важное дело, — в подтверждение своих слов он чуть отодвинулся в сторону, чтобы маме было видно его деревянного друга.

— Опять мастерил себе игрушку… — женщина на мгновение отвела взгляд, чтобы сын не смог увидеть острые искорки душевной боли, промелькнувшие в её усталых карих глазах. — Артемка, обещаю, со следующей зарплаты обязательно куплю тебе самую-самую красивую игрушку. Такую, какой ни у кого нет. А у тебя будет. Правда, сынок, я обещаю…

— Не надо, мам! — мальчик порывисто обнял мать, зарываясь лицом в складки её старого ситцевого платья. — Не надо. Ты же видишь, я и сам могу себе сделать игрушку, вон какой Птицек у меня вышел, разве такого в магазине найдешь?

— Птицек?

— Ну да! Его так зовут.

— Хороший он у тебя вышел… — женщина незаметно смахнула с глаз набежавшие слезинки и еще крепче прижала ребенка к себе.

— Не то слово, какой хороший! Я ему еще лицо красками нарисую, и станет совсем как настоящий, — Артем высвободился из материнских объятий и заглянул ей в лицо. — А с зарплаты давай ты лучше себе туфли купишь новые, помнишь, ты говорила, как у тети Юли с третьего этажа?

— Помню… Люблю тебя, сыночек.

— Я тебя тоже, мам!

Они еще раз обнялись, и мама отправилась на кухню готовить ужин, а Артем, бережно усадив Птицека под светильник на своем столе, достал из ящика набор акварели и несколько потрепанных кисточек с частичками засохших красок на щетине. Расстроенный, что забыл вымыть кисти после последнего раза, мальчик сбегал в ванную и тщательно промыл свои инструменты для рисования, попутно наполнив водой стаканчик. Теперь все было готово. От усердия чуть высунув наружу кончик языка, ребенок самозабвенно колдовал кисточкой над лицом своего деревянного друга. Вот появилась чуть изогнутая черная линия носика, под ней два полукруга с кончиками загнутыми вверх, между ними мазок красной краски и пара белой на зубы, а вот и глаза — один вышел изумрудно-зеленым, а другой почему-то голубым. Артем чуть отодвинулся от стола и с интересом осмотрел результат. Вышло очень неплохо. Вот и Пицеку понравилось, он весело улыбнулся мальчику во все свои два белоснежных зубика и, кажется, даже подмигнул ему своим зеленым глазком. Хотя, наверное, это лампочка в светильнике мигнула…

* * *

На следующий день Артем, бережно держа свою новую игрушку в руках, вышел во двор. Было душно и пыльно. Неподалеку не умолкала строительная техника — там строился новый многоэтажный дом, один из тех, что как грибы после дождя стали вырастать в Артемкином районе в последние годы.

Сначала их было немного, они величественно возвышались над окрестностями, радуя взгляд своими яркими, еще не выцветшими под натиском непогоды, красками. Артем любил по вечерам наблюдать, как заходящее светило отражается в десятках окон эти волшебных исполинов. Но потом домов стало так много, что они отгородили солнце от комнаты мальчика, друг от друга, от серого асфальта улиц и чахлой городской растительности. Теперь Артем видел эти исполинские коробки другими — холодными, высокомерными, совсем неживыми. Конечно, последнее было не так. За бетонными стенами, упирающимися в небо, жили люди, много людей. У взрослых были быстрые блестящие машины, весь день снующие туда-обратно по шероховатой поверхности дороги. У детей — красивые дорогие игрушки, которые те безжалостно ломали в своих повседневных играх во дворе.

Артем с минуту постоял у дверей подъезда и неспешно побрел к остаткам старой песочницы, что сиротливо примостилась у края огромного котлована. Песочница — это все, что осталось от старой детской площадки. Когда начали строить очередной дом, то площадку снесли, так как нужно было прокладывать коммуникации. Снесли, но обещали после окончания строительства сделать новую, современную — с большой многоуровневой горкой, разноцветными каруселями, качелями и лесенками. А пока дети играли там, где придется.

Сейчас в песочнице никого не было, и Артем облегченно вздохнул. Никто не будет снова смеяться над его неказистой старой одежонкой, никто не будет издеваться над его самодельными игрушками, не будет вертеть перед лицом очередной машинкой на пульте управления, роботом-трансформером или еще какой новинкой из магазина. Но самое главное — никто не будет говорить плохое о его маме! Может, она не богатая, не ездит на большой красивой машине, не приносит ему каждый день сладости и новые игрушки, но Артем точно знал, что она у него самая лучшая на свете. А еще он верил, что когда вырастет, то обязательно сам купит маме и новую машину, и самое красивое платье и все-все, о чем они вместе мечтают по вечерам, сидя на стареньком потрепанном диване.

За этими мыслями мальчик не заметил, как со стороны одного из новых домов к нему подошла группка детей.

— А! Вот и наш клоун! Решил-таки вылезти из своей мусорки и подышать чистым воздухом?! — говорившего звали Сашей, он считался за старшего во дворе и больше всех любил задирать Артема. — Ну, давай, рассказывай, что нового в твоей жизни случилось!

Остальные ребята дружно закивали. Артем обвел их затравленным взглядом и, спрятав своего деревянного друга за спиной, начал пятиться прочь от песочницы. Но детям не хотелось так просто расставаться с одним из их излюбленных развлечений, они обступили неудавшегося беглеца кругом, внутрь которого протиснулся Сашка.

— А что это ты там прячешь за спиной? Свою новую игрушку, да? — мальчик проворно подскочил к Артему и рванул на себя его сопротивляющуюся руку, в которой был зажат смешной деревянный человечек. — Смотрите-ка! У нашего папы Карло новый Буратино!

Детвора встретила трофей громким злорадным смехом.

— Отдай! — глаза Артема заволокло предательской дымкой подступающих слез. — Отдай мне Птицека!

— Птицека? Ну, с таким имечком летать ему сам бог велел! Умеет он у тебя летать? — Сашка подбежал к краю котлована и вытянул над ним руку с зажатой в ладони игрушкой. — А вот мы сейчас проверим!

Артем, расталкивая ребят, бросился к своему обидчику, но было слишком поздно. Его деревянный друг, на мгновение застыв в воздухе, будто решая, умеет ли он действительно летать, упал вниз.

— Не умеет! Ха-ха... — Сашка подавился собственным смехом. Артем пронесся мимо него, сильным толчком в грудь повалил на землю, а сам спрыгнул на рыхлый осыпающийся склон ямы.

Земля вперемешку с глиной сухими комками бежала на дно вместе с мальчиком, туда, где среди изогнувшей хищные концы к небу арматуры лежала в небольшой лужице фигурка деревянного человечка.

Артем, позабыв об осторожности, несся по неровной поверхности склона, ничего не замечая на своем пути. Его глаза, залитые безудержным потоком слез, различали лишь Птицека. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, и он спасет своего друга! В этот момент правая нога предательски дрогнула, не выдержав бешеной гонки по неровностям котлована. Тело по инерции подалось вперед, мальчик упал и покатился вниз…

Было тяжело и нестерпимо больно дышать. Мир не желал обретать четкость, а, наоборот, с каждой секундой все больше уплывал куда-то в сторону, туда, где ослепительно чернела пугающая пустота. Из последних сил Артем напряг зрение и уже на самом краю темнеющего провала, в блеклой дымке, окутавшей окружающее пространство, он разглядел лицо своего игрушечного друга. Птицек грустно смотрел на него своими разноцветными глазами, акварельная краска потекла, и казалось, что деревянный человечек плачет.

«Прости…» — так хотелось сказать Артему, но запекшиеся от крови губы уже не способны были двигаться. Еще мгновение он всматривался в игрушечные глаза напротив, еще боролся за крошечный кусочек, оставшийся от его меркнущего сознания, а потом сорвался и рухнул в липкую чернеющую пустоту. И падая в эту пропасть без дна, он услышал, как Птицек говорит ему о том, что не стоит бояться… и что там Артем не будет один… Птицек приведет к нему тех, кто обязательно станет с ним играть…

* * *

Сашка в свои семь лет считал себя взрослым и самостоятельным. Поэтому на все увещевания родителей по поводу того, что не стоит маленькому мальчику поздно вечером ходить одному по улице, никак не реагировал. Вот и сегодня он, как ни в чем не бывало, неспешно возвращался домой с занятий в художественной школе. Занятия эти он терпеть не мог и ходил на них исключительно, чтобы порадовать родителей и заслужить от них поощрение.

Погода стояла замечательная. Было еще по-летнему тепло, и в тоже время воздух уже впитал в себя осеннюю свежесть. Потемневшее небо радовало взгляд россыпью звезд, игравших в прятки друг с другом за белесыми облаками. Легкий ветерок шелестел в кронах деревьев, которые готовились сменить свое беспечное зеленое одеяние на царственные мантии багровых и золотых тонов.

Топая по асфальтной дорожке к своему дому и насвистывая какой-то веселый мотивчик, мальчишка беспечно крутил головой по сторонам, разглядывая окрестности — вот новый дом, близнец того, в котором живет Сашка, за сегодня прибавил еще один этаж и через месяц-два, глядишь, строительство завершится. Через месяц не будет и огромного котлована, в который упал недавно покойный дурачок Артем, бросившись спасать свою никчемную игрушку. Он уже и сейчас почти засыпан, и там обещают поставить современную детскую площадку с горкой и каруселями.

Сашка почти миновал зияющий провал в земле, когда на его краю послышался какой-то неясный шорох. Мальчик остановился и стал вглядываться в сгущающуюся темноту сентябрьской ночи. Шорох повторился. Почему-то от него становилось не по себе, что-то было в нем знакомое, вроде бы обыденное, но сейчас странное и тревожное. «Словно маленькая птичка скребет коготками», — подумалось Сашке, а в следующее мгновение он услышал тонкий голосок из темноты:

— Хочешь поиграть с Птицеком? Хочешь поиграть?

По телу ребенка пробежали мурашки. А вслед за ними, передаваясь от клетки к клетке, растекаясь липкой вязкой волной, нахлынул ужас. Птицек? Так вроде звали игрушку Артема! Деревянную самодельную фигурку с проволочными ручонками и разрисованной акварелью рожицей...

— Хочешь поиграть?

Сашка попытался отступить от края котлована, туда, где спасительным светом мерцала лампа фонарного столба, но тело не слушалось. Ноги и руки, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться хозяину. Глаза остекленели и, не мигая, смотрели на край провала. Вот показалась одна маленькая проволочная ручонка, за ней вторая, а потом на поверхность выбрался маленький человечек в измазанной изодранной цветастой тряпице на деревянном тельце.

— Поиграешь с Птицеком?

Полыхнули алым пламенем два крохотных глаза, нарисованный рот оскалился двумя пожелтевшими клыками, зашевелился красный язычок между ними.

— Поиграешь?

Сашка хотел закричать, но пересохшие губы родили только сдавленный хрип, стало трудно дышать, а к горлу подступил мутный противный комок тошноты.

В этот момент игрушечное чудовище бросилось к нему и, разрывая одежду острыми коготками на руках и ногах, проворно вскарабкалось на лицо. Мгновение деревянный человечек вглядывался в переполненные ужасом и отчаяньем глаза ребенка, а затем вонзил в губы жертвы свои клыки.

Нестерпимая боль, выплеснувшаяся наружу вместе с кровью из разорванных губ, казалось, придала мальчику сил. Он, стряхнув с себя оцепенение, попытался руками оторвать от своего лица это ужасное существо. Его пальцы коснулись деревянного тельца, сжали его, но адская игрушка не желала сдаваться — еще один удар когтистой лапки, и новая волна боли бросила Сашку на землю. Из разодранной опустевшей глазницы на жухлую траву хлынула кровь.

— Поиграй с Птицеком!

Ужасное, кошмарное существо, с ног до головы перепачканное Сашкиной кровью, бесновалось вокруг, каждую секунду нанося все новые и новые удары. Мальчик уже не сопротивлялся, кровь залила все лицо, он ничего не видел вокруг и лишь слабо пытался отползти подальше от смертоносных проволочных когтей, которые снова и снова его настигали.

— Поиграй! Поиграй! Поиграй с Птицеком!

В следующий момент Сашкина рука соскользнула с края котлована и он, не в силах удержать равновесие, рухнул вниз, оставляя на склоне кровавую дорожку, по которой, как гончая по следу, бросился деревянный человечек.

Большой пласт земли на уже частично засыпанной стороне ямы пришел в движение и, увлекая за собой более мелкие, обрушился вниз…

Со дна зашелестел по склонам и растворился в ночном воздухе тихий шепот:

— Поиграй… со мной…
♦ одобрил friday13
29 августа 2013 г.
Мы с моим другом отправились исследовать один недострой. Стоял он на охраняемой территории действующей стройки и выходил наружу лишь фасадом, а фасад этот смотрел на неширокую полоску зеленых насаждений вдоль железной дороги. Все окна первого этажа были забраны толстыми решетками. Дверь на парадном крыльце в центре здания была и вовсе заложена шлакоблоками.

Залаз осуществлялся через одно из окон: оно было закрыто двумя решетками на разной высоте, причем нижняя часть была прикреплена изнутри здания, а верхняя — снаружи. Таким образом, между решетками оставался зазор на ширину стены, в который можно было пролезть, обладая достаточным энтузиазмом. На преодоление решетки требовалось время, поэтому внутри нам надо было быть крайне осторожными, ведь в случае неприятностей быстро покинуть объект было бы проблематично.

Здание представляло собой недострой на последней стадии отделки. Стены внутри были оштукатурены и окрашены, в окна вставлены стекла, были установлены двери. В некоторых комнатах встречались предметы мебели или строительный инвентарь. Кое-где встречались и разбросанные документы, что навело нас на мысль о том, что какое-то время часть здания все же использовалась.

Следует отметить, что комнат в здании было очень много, и ни в одной из них не лежало более одного-двух из упомянутых выше предметов. В большинстве своем они были абсолютно пусты и совсем не имели следов пребывания человека. Мне тогда на ум пришло слово «стерильный», и мы радовались тому, что нашли место, в котором так давно никого не было.

Все этажи имели длинный центральный коридор с комнатами по его сторонам и лестничной клеткой в дальнем конце. Возле окон, выходящих на рабочую территорию, мы предпочитали не мелькать. Противоположный от лестницы конец коридора на каждом этаже обрывался тяжелой выкрашенной в черный цвет железной дверью, запертой с противоположной стороны. Судя по длине здания, недоступной нам оставалась еще по крайней мере половина. По бокам от двери были две темные комнаты без окон, в которых громоздились гигантские, до потолка, «улитки» вентиляторов. Ротор «улиток» то и дело начинал вращаться от гуляющего в трубах вентиляции ветра, и тогда они издавали низкий гул. Вообще, все здание было наполнено звуками: хлопали на сквозняке двери, оконные рамы, капала где-то вода. В этих звуках нам чудились шаги и вообще чувствовалось чье-то присутствие, но это обычная вещь для заброшенных мест.

Когда мы забрались на четвертый этаж, из окна одной из комнат я заметил, что по дорожке от железной дороги с зданию катится патрульная машина. Мы решили сматываться, ведь мы могли сорвать где-нибудь геркон или датчик и не заметить этого, а учитывая решетку на выходе, нам надо было торопиться. Выбрались мы без приключений и затаились в кустах. Патрульная машина тем временем уехала. Внутри здания и на закрытой территории всё было тихо.

Тут мой друг сказал, что он в спешке обронил шапку и собирается вернуться за ней. Мне он велел оставаться и ждать снаружи. Я начал высказываться в том смысле, что это не очень хорошая идея, но в следующее мгновение он уже исчез за решеткой. Я устроился на крыльце и стал ждать.

Прошло уже минут десять или пятнадцать, а моего друга все не было. Я принялся звонить ему на мобильный телефон, но он не отвечал. Тогда я стал ходить вдоль здания и вглядываться в окна. Скорее всего, сказывалось пережитое волнение, но здание теперь казалось мне каким-то жутким и угрожающим и сильно контрастировало с зеленой полосой, даже такой замусоренной и загаженной. Я дошел до той части, которая была нам недоступна из-за черных железных дверей, и стал вглядываться в окна там. Выходило, что почти сразу за дверями проходила еще одна лестничная клетка. Я хорошо видел окно, находившееся на уровне пола площадки второго этажа. У окна стоял ярко-оранжевый кирпич. Когда я увидел кирпич, мою голову посетила странная фантазия, по яркости сравнимая со сном. Мне почему-то представилось, что сразу за площадкой стоит та запертая изнутри черная дверь, а по лестнице и площадке вне поля моего зрения раскиданы полуразложившиеся мертвые тела. Почерневшие, с застывшим выражением ужаса на лицах, они были сгруппированы возле двери.

Отбросив наваждение, я пошел к дальнему концу здания. И тут в одном из окон я увидел своего друга. Я обрадовался и начал жестами показывать ему, что прошло уже много времени, чтобы он выходил. Но он никак не реагировал — просто смотрел на меня с очень странным, отрешенным выражением лица. Он был бледен, глаза были сощурены, уголки губ опущены вниз. Он смотрел на меня некоторое время, потом отошел от окна и скрылся из виду.

Друг вылез только минут через сорок после того, как я увидел его в окне. Он выглядел встревоженным и подавленным. Я спрашивал у него, где он пропадал столько времени, что его так встревожило, что он видел внутри. Но он не отвечал, только шел совершенно молча и курил сигарету за сигаретой. Он так ничего и не сказал мне в тот вечер, и мы разошлись по домам.

На следующий вечер он сам зашел ко мне домой. Мы стояли и курили на лестнице, и он взволнованно и сбивчиво рассказывал нечто очень странное. Как я понял из его рассказа, он поставил себе цель попасть в закрытую часть здания, почему-то без меня. Прошел он туда через крышу. Дальше он стал рассказывать про какую-то Дверь, и что нужен некий ключ, чтобы ее открыть. Он говорил, что за Дверью скрываются голоса и ответы на все вопросы. Я сказал, что он либо меня разыгрывает, либо у него просто поехала крыша, и он ушел.

Друг объявился снова через пару дней и сразу же сунул мне в руку квадратную пластину из нержавейки. «Это ключ, — сказал он. — Я хочу, чтобы он пока побыл у тебя». Он рассказал, что ходил в закрытую часть того здания снова, и Дверь открылась ему. За Дверью был свет и силуэты в этом свету, которые говорили с ним. Они дали ему ключ, чтобы он мог вернуться, но теперь он боится всего этого, поэтому он хочет, чтобы я держал ключ у себя.

Я взглянул на пластину. Она вся была покрыта нацарапанными символами. С одной её стороны был черный, как будто выжженный круг. Я по-прежнему считал, что друг меня разыгрывает, но нельзя было не признать, что пластина отчего-то выглядела крайне уродливой и отталкивающей. «Да выброси тогда эту херню», — сказал я и пошел домой. Меня раздражал этот бестолковый розыгрыш.

Через пару недель я случайно заметил, что угол ковра в моей комнате странно топорщится. Я отогнул его и обнаружил чертову пластину. Должно быть, мой друг незаметно засунул ее туда, когда заходил ко мне за эти две недели, а ведь мы уже не говорили об этой ерунде с того раза, как он мне ее показал. Я разозлился, сунул пластину в карман и отправился к другу. Он обрадовался, когда я пришел, и начал что-то рассказывать, но сильно изменился в лице, когда я достал из кармана пластину. Он вмиг стал каким-то измученным и отчаянным. Он сказал, что те голоса за дверью зовут его во сне. Выглядел он действительно плохо. Даже если это было продолжением того дурацкого розыгрыша, мне стало его жалко. Я отнес пластину обратно домой и сунул в ящик с хламом, который иногда приносил домой с походом в заброшенные места.

Шли недели, мы продолжали лазать по заброшенным местам и не обсуждали больше то здание и пластину. Но время от времени я вспоминал про пластину, и она не давала мне покоя. Пару раз я доставал ее, чтобы изучить повнимательнее. Ничего мистического в ней не было — просто пластина из нержавейки с круглым пятном с одной стороны, как если бы на ней стояло что-то раскаленное. Некоторые символы были вписаны в круг, некоторые — написаны по сторонам. Сами символы представляли собой нацарапанные цифры и странные буквы. Но что-то в этой пластине отталкивало меня. Она была мне противна, казалось, что она грязная, кишит микробами и какой-то порочной заразой. Наконец, я начал постоянно ощущать ее, чувствовать, что она лежит там, в ящике, гадкая и омерзительная, и я решил избавиться от нее.

Другу я ничего говорить не стал и отправился на безлюдный пустырь — старую свалку строительного мусора, где я любил проводить свободное время. Там я нашел приметное нагромождение бетонных плит и сунул пластину в щель между ними и присыпал ее сверху мусором.

Спустя несколько месяцев я снова пришел на свой любимый пустырь и, вспомнив о тайнике, решил его проверить. Но пластины в нем уже не было.
♦ одобрил friday13
19 августа 2013 г.
Остался у меня как-то старый мобильный телефон. Батарея там совсем негодной стала, а найти такую сложно сейчас, модель допотопная. Посоветовали выбросить и не морочиться. Да только вот характер такой у меня — не нужен, а выбросить жалко. У всех домочадцев есть современные сотовые телефоны, а вот младшенький наш осенью в школу пойдет — решила, что ему и отдам. Найду, где эту батарейку купить. Не дорогущие же телефоны мальцу в школу таскать, в самом деле!

Удовлетворившись этими мыслями, я и спрятала этого «динозаврика» в бельевой шкаф, на полку верхнюю, под полотенцами до наволочками.

Время шло, совсем забыла я о существовании этого телефона. А тут еще и мать заболела. Времечко еще то было, до сих пор вспомнить страшно. С утра раннего со скотиной возиться нужно, а в обед в больницу к ней бегу. Вечером — снова скот, огород да ужин, мужиков с работы встречать своих. Уматывалась до коликов в сердце. Падала на кровать и засыпала так, что аж снов не помнила собственных.

И вот однажды легли спать часов в одиннадцать ночи. Лежим, переговариваемся с мужем, на завтрашний день планы обсуждаем. Помню, пожаловалась мужу на маму — совсем поправляться не хочет, скоро выпишут, а ведь лучше не становится ей. Пошептались еще, да и засыпать начали…

Не знаю, сколько времени прошло, но спали уже крепко все, как вдруг в доме раздался звонок. Подскочили с мужем, прислушались — вроде мобильник, но не поймем, чей именно. Наши молчат сотовые. Сыновья из комнаты прибежали. У старшего только телефон есть, так у него тоже он молчит, да и, говорит, полифония древняя какая-то, новые телефоны и не звонят уже так...

Я на ватных ногах, переполошенная, подошла к шкафу и вытащила из-под белья старый наш телефончик. Он всё еще глухо звонил, и дисплей его светился тусклым оранжевым светом. Как достала я его, так он у меня в руках и погас.

Домашние мои мрачно чесали затылки и пытались понять, как телефон мог зазвонить, если разряжен уже столько времени. Я же пыталась унять тревогу в сердце. Я сразу почувствовала, что неспроста это — ночью…

Разошлись все снова спать укладываться, как сестра позвонила старшая — мамочка наша час назад умерла, как раз в то самое время, когда у нас выключенный телефон стал звонить…
метки: предметы
♦ одобрил friday13
Автор: Polina Pincher

Мы недавно переехали в новую квартиру. Вещи на момент событий, описанных ниже, ещё не разобрали. В новом жилище у меня была отдельная комната, и в первую ночь я спала там одна, на полу. В той комнате висела люстра — вполне такая новенькая, красивая, блестящая, стилизованная «под старину». Она мне очень понравилась.

Ночью что-то заставило меня проснуться. Лениво потирая глаза, я присела и стала оглядываться в поисках того, что стало причиной моего пробуждения. Мой взгляд упал на люстру, и я чуть не умерла от ужаса: никакая это была не люстра! Под потолком висел изуродованный труп девушки. Я от шока даже не смогла закричать или убежать. И тут нить, на которой висело тело, оборвалась. Девушка упала на пол и поползла ко мне, дёргаясь всеми членами. Я, не помня себя от ужаса, вжалась в угол комнаты, но бежать было некуда. Всё это время в комнате стояла гробовая тишина. Изувеченная девушка подползала всё ближе и ближе... и вдруг начала шевелить губами. Я ясно различила всего одно слово — «холодно». Наконец, девушка подползла ко мне вплотную и положила голову мне на колени. Мои ноги дёрнулись в судороге — тогда она повернула голову и уставилась на меня невидящими глазами, в белках которых была кровь. Она широко открыла рот, втянула побольше воздуха, прошептала: «Знаешь, как там холодно? Я посплю с тобой», — и устало отвернула от меня голову. Я потихоньку столкнула её со своих колен, стала отползать в другую часть комнаты, но по пути отключилась.

Наутро я проснулась от дикого вопля своей кошки. На неё упала та самая люстра. В комнате стоял противный трупный запах. Люстра буквально расплющила лапку кошки, так что пришлось её ампутировать.

Больше та девушка не являлась. Я надеюсь, что трехногой кошки ей достаточно.
♦ одобрил friday13
10 августа 2013 г.
Первоисточник: jutkoe.ru

Когда мне было три года, мои родители развелись и разъехались. Почти все время я жила с мамой, поскольку мы жили рядом со школой. Мой отец купил дом на окраине города рядом с лесом. Меня и двух моих младших братьев отец забирал туда отдыхать каждые вторые выходные.

Каждую ночь в этом доме мне снился один сон. Я была на карнавале, где было еще много детей — мы ели конфеты, леденцы, шоколад, сладкую вату... Там я познакомилась с девочкой Рустиной.

У Рустины была бледная кожа, темно-зеленые глаза, ее черные прямые волосы были всегда сплетены в две косички. Она всегда была одета в синие или белые платья в клетку, и на ней была блестящая серебряная брошь. На вид ей было 12 лет.

Она относилась ко мне как к младшей сестре. Если я съедала слишком много конфет, она ругала меня и говорила, что это не понравится папе. Дома у меня была маленькая тряпичная кукла Мари-Анн с белокурыми локонами, в лиловом платье — я всегда ложилась спать с ней. Рустина во сне носила её повсюду с нами.

Во сне мы обычно катались на колесе обозрения. Я начинала плакать, потому что боялась высоты. Но Рустина обнимала меня и говорила, чтобы я закрыла глаза. После поездки она брала меня за руку и приводила на американские горки — там мы садились на последний ряд сидений, изолированный от всех. Все шумы, смех, крики, вопли — все это исчезало. Рустина, улыбаясь, поворачивалась ко мне, причесывала мне волосы назад, доставала белую лилию и вставляла ее мне за ухо. Затем она передавала мне Мари-Анн. И я просыпалась в поту, сжимая куклу.

Так это продолжалось, пока не наступил мой седьмой день рождения. Ночью во сне всё опять повторилось, но в тот раз Рустина начала плакать и сказала, что я стала слишком взрослая. Я ни разу не видела ее такой расстроенной и тоже начала плакать вместе с ней.

Рустина сказала, что собирается оставить себе Мари-Анн в память обо мне, а потом сняла свою брошь и приколола на мое платье. Затем она улыбнулась мне и помахала рукой на прощание.

Я проснулась. Было утро, в отличие от предыдущих разов, когда я просыпалась ночью. Мари-Анн исчезла — я никогда ее не видела с тех пор. Брошь была у меня в руке. Я её до сих пор храню в коробке вместе с другими безделушками.

С годами я совершенно забыла о Рустине. Но недавно мой отец снова женился, и у него появилась дочь, моя младшая сестра. Когда я на днях нянчилась с ней, она вдруг начала петь: «Рустина, Рустина, Рустина...». Излишне говорить, что сейчас я чувствую себя неуютно.
♦ одобрил friday13
Автор: Сектор СВАТ

— Солнышко, ты никогда не рассказывала про бывшего. Почему вы расстались?

— Ты действительно хочешь знать?

— Ну да. Хочу получше узнать тебя. Мы знакомы уже три месяца, а ты для меня как черный ящик, — он нежно погладил ее по голове.

— Хорошо, — Саша встала с любовного ложа, открыла ящик стола. Её груди колыхались на фоне окна. — Почитай это, и все поймешь.

В руке у нее была ксерокопия рукописного текста на нескольких листах. Семен вопросительно посмотрел на ее лицо, включил ночник и начал читать.

---

Я стал лидером по продажам, что удивительно, ведь в магазине автозапчастей я работал всего ничего, да и стоял на невыгодных маслах. Директор магазина за это наградил меня путевкой в Египет. С этого все и началось. Двухнедельный тур за счет фирмы. Я сильно жалел, что тур на одного — Сашке тоже не помешало бы отдохнуть. В аэропорту она меня успокаивала: «Ничего, считай это мальчишником». Какая милая девушка — о такой можно только мечтать!

Мы подали заявление за неделю до вылета. После моего возвращения планировалась свадьба. Прошло меньше трех недель, а кажется, что целая вечность...

Не буду описывать весь отдых — все там были, все купались в Красном море чаще, чем в Черном. Пляжи, бары, рестораны, шведский стол, поездки в пустыню... В один из последних дней отдыха я отправился на экскурсию на какие-то барханы. Мы выехали в семь утра на верблюдах, двигались до полудня, потом был привал в поселении бедуинов. Один из них прекрасно владел русским. Мы с ним разговорились, он спросил, как там Москва, Арбат. Я, улыбнувшись, объяснил, что сам с Камчатки, в столице бывал только проездом.

Мой новый друг, Муса, рассказывал про обычаи своего племени. Поведал он мне интересный факт. У них день считается временем злых духов. И только с наступлением ночи демоны уходят, и добрая ласковая луна защищает людей. То есть ситуация, обратная нашей. У нас в темноте выползает нечисть, а днем светит солнышко.

Выпросив разрешение у экскурсовода, я поднялся на ближайший бархан, запечатлеть живописные виды. Выкладывать в «Одноклассники» пальму возле отеля мне показалось примитивным. На бархан при невыносимой жаре подняться оказалось трудно. Я сделал десяток кадров и почувствовал головокружение. Ладно, сделаю с другим объективом пару снимков — и нужно спускаться. Пока возился с камерой, мое внимание привлекло что-то темно-коричневое под ногами. Мелькнула мысль: а вдруг древний артефакт — туфля фараона, посох жреца?.. В итоге я раскопал старинную глиняную бутылку. На пробке была то ли арабская, то ли еврейская вязь, хотя евреев в Египте со времен Моисея не видно.

Пальцы сами дернули удобный выступ. Раздался хлопок, и из бутылки повалил густой едкий дым. На пару секунд я закашлялся, а открыв глаза, увидел перед собой мужчину. Смуглый, черноволосый, на голове чалма, а чресла подпоясаны выцветшей повязкой.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — кивок, как в фильмах.

Ничего себе сервис! Надо Сашке рассказать, как приеду. Это ж надо — прикопали бутылку в бархане, да еще с дымовой шашкой. Даже актера нашли русскоязычного.

— Ты джинн? — мне стало весело, хотя слабость становилась сильнее.

— Можно и так сказать, — под бородой мелькнула улыбка рыночного торговца.

— А сколько желаний я могу загадать?

— По количеству б'зиз.

Я могу ошибаться, но по-моему, он говорил именно «б'зиз».

— А сколько у меня б'зиз? — я тщательно повторил за ним непонятное слово.

— Три.

Понятно — все как в сказках, три желания, но еще каких-то б'зиз приплели.

Я рассмеялся:

— Тогда хочу себе последнюю «Феррари», хату здоровенную и... — я задумался, что еще пожелать, ну не девку же, меня дома невеста ждет. — ... и ноутбук самый прокачанный.

— Будет исполнено. Поезжайте домой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
29 июня 2013 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Дверь офиса фирмы «Эв» открыла симпатичная секретарша с задорным хвостиком на макушке.

— Вы системный администратор, на собеседование? Проходите-проходите, директор скоро вас примет.

Сашка прошёл в двери, повесил мокрую от дождя куртку на крючок, уселся на диванчик для посетителей и огляделся. Ему доводилось бывать во многих офисах, но этот приятно удивлял своей непохожестью на большинство из них. Тут было очень светло и очень чисто. И свет такой приятный, мягкий, не резкий белый, какой дают стандартные лампы дневного света. На стенах висели фотографии сотрудников на фоне разных мировых достопримечательностей с подписями внизу «Николай Павлович в Мексике, 2007 год», «Машенька Вертинская в Риме, 2010 год» и так далее. На подоконниках произрастали настоящие джунгли из цветов. И гордо цвёл маленький кактус на столе у секретарши, которая, поймав Сашкин взгляд, тепло улыбнулась.

Примостившаяся в углу офиса магнитола негромко играла что-то джазовое. За спиной секретарши сосредоточенно булькала кофеварка, заканчивая готовить свежую порцию кофе. Сашка принюхался — и ведь весьма неплохого кофе. Явно недешёвого. Такой редко встретишь в кофеварках для сотрудников, чаще в кабинете директора и только для важных посетителей. Ничего не скажешь, щедро.

Все сотрудники были погружены в свои дела, никто не раскладывал тайком пасьянс и не торчал на посторонних сайтах.

Тут было уютно. Почти как дома. Офис располагал к себе. Тянул и соблазнял остаться, любой ценой получить тут работу. Вот как влекло бы к себе мягкое кресло, если ты устал, или запотевший стакан холодной минералки с утра после гулянки в баре. Сашка внезапно почувствовал, что ему не терпится войти в серверную, усесться там, осмотреть и перебрать стойки. А если всё будет работать как часы — пройтись по сотрудникам и узнать, не надо ли кому чего настроить, нет ли каких проблем. Хотелось улучшать и обновлять оборудование и программное обеспечение. Хотелось... Сашка мотнул головой. Не сказать, что он лентяй , но трудоголиком он уж точно никогда не был. И всякая новомодная корпоративная культура, все эти тренинги, лозунги: «Мы семья, а офис наш нам дом родной», всё это было ему чуждо и непонятно. К смене работы он относился так же как к необходимости купить новые кеды — ну развалились старые, что ж теперь, плакать? Купил новые и не паришься.

«Старею, видать», — подумал Сашка и улыбнулся абсурдности этого предположения. Уж конечно, стареет он. Нет, это чушь. Возможно, просто захотелось немного стабильности и определённости. Тихой гавани. Бывает такое? Ещё как бывает, даже у молодых и неугомонных.

Дверь директорского кабинета отворилась, и на пороге возник круглый отчаянно лысеющий дядечка в расстёгнутом пиджаке. На лице его сияла радушная улыбка хозяина кондитерской.

— Александр Александрович Минский, я полагаю? Прошу ко мне в кабинет, Саша. Я ведь могу называть вас Сашей?

Сашка подумал, что человеку с такой располагающей улыбкой он не смог бы отказать, даже если бы ему не нравилось такое обращение.

— Конечно… простите, а как вас по имени-отчеству?

Директор протянул руку и крепко пожал Сашкину.

— Меня зовут Горыня Николаевич. Знаю, знаю, имя редкое, да и смешное, если на меня посмотреть.

Он раскинул руки, демонстрируя объёмистое пузо.

— Оно значит «громадный» и «несокрушимый». Родители были специалистами по истории Древней Руси и большими любителями славянских имён.

И директор весело расхохотался.

Сашка улыбнулся. А хороший дядька этот директор. Душевный.

— Ну, что на пороге мяться, пойдёмте в кабинет, потолкуем с вами.

Они вошли в просторный директорский кабинет, и Горыня Николаевич прикрыл за Сашкой дверь, а потом уселся за стол, уставленный фотографиями директорской жены, троих детей (все четверо рыжие, кудрявые и голубоглазые, прямо как в мультике про шотландскую принцессу Мериду, который Сашка недавно смотрел в кино) и собаки породы вельш-корги с красным ошейником и мячиком в зубах.

Горыня Николаевич указал на фотографии:

— Вот, моя жена Светлана, сыновья Гришка, Женька и ваш тёзка, Саня. А вот псина его, Морковка. Хороши, а?

Сашка кивнул.

— Ещё бы. Ну, к делу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Эта история произошла на севере нашей страны в военном городке со мной и моими друзьями, когда нам было лет по одиннадцать. Отцы ходили в море на атомоходах, матери ждали их на кухнях, ну а дети по большей части были предоставлены сами себе. Городок, повторюсь, это военный гарнизон, расположенный за полярным кругом в Мурманской области. Летом «полярный день» — солнце не заходит за горизонт круглые сутки, а зимой «полярная ночь» — солнца нет вообще. Светает часов в 12 дня, а спустя пятнадцать минут уже опять темнеет. Волшебное место! Дети всегда знали, чем себя занять, все виды зимних развлечений были в нашем распоряжении: это и катание с горки, и постройка снежных крепостей (слава богу, стройматериала было навалом!), и прогулки в сопки, и лыжи, и коньки... Но больше всего на свете нам нравилось бегать во двор сорок восьмого дома.

Старая расселенная пятиэтажка с забитыми подъездами и окнами — «сорок восьмой дом». Жуткое зрелище и заманчивое место для ребятни. Взрослые смотрели на наши похождения сквозь пальцы, понимая, что запретить нам туда ходить невозможно, всё равно тайком дети будут бегать и сидеть на ступеньках у подъезда, с интересом вглядываясь в пустые окна. Бояться на первый взгляд нечего, двери плотно заколочены военными, и кое-где даже висят замки. Но дети есть дети. И конечно, однажды мы нашли именно тот подъезд, где рассохшаяся и расшатанная постоянными метелями и штормовым ветром дверь отошла ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы ребенок мог протиснуться внутрь. Помню, в тот день мы собрали наш немногочисленный отряд добровольцев и под покровом темноты (часа в два дня, сразу после школы) цепочкой медленно и осторожно проникли в место, для нас ранее недосягаемое и оттого притягательное до крайности.

Первое впечатление, конечно, это эйфория. Но по мере того, как мы всё глубже проникали в здание, оно постепенно сменялось тревогой и даже страхом. Внутри было жутко холодно и темно, фонари мы не включали, так как свет от них могли увидеть снаружи. Никаких посторонних звуков, кроме эха от наших шагов. Абсолютная тишина, лишь завывание ветра за окнами. Мы поднялись на третий этаж и побрели по коридорам, осторожно заглядывая в квартиры. Для справки, постройка выглядела примерно так: лестничная клетка — и от неё вправо и влево два длинных коридора, по обе стороны которого расположены квартиры. Двери по большей части везде сняты, в квартирах пусто, но кое-где валяются забытые бывшими владельцами одежные вешалки, посуда, куски арматуры, сломанная мебель, тряпки и т. д.

Нагулявшись вдоволь, мы решили сделать привал и расположились в маленькой комнате одной из квартир третьего этажа. Висевшую на единственной петле дверь в квартиру прикрыли. Девочки быстро начали уборку в помещении, а мальчишки пристроились у окна и наблюдали за двором, не зовут ли кого-нибудь домой и не привлекли ли мы внимание взрослых. С подругой Наташкой мы быстро выгребли весь хлам из комнаты, после чего ребята притащили с кухни стол и несколько пустых ящиков, окно завесили старым одеялом. Теперь можно было включить фонари.

Мы все заняли места вокруг стола, на него выложили термос с чаем и бутерброды. Перекусив, решили наконец повнимательнее осмотреть наш новый «штаб». Обои в голубых васильках, покрытые инеем, почти все были в ржавых пятнах, в углу старое кресло с торчащими пружинами без единого валика. Плюшевый чебурашка на подоконнике и мятое ведро без ручки с замерзшей внутри водой рядом с тем местом, где раньше располагалась батарея — вот и всё убранство комнаты. Игрушку с окна решили не трогать — наверное, у детей есть какой-то бессознательный трепет к игрушкам, ранее принадлежавшим другим детям. Мы лишь уважительно косились на мультяшного персонажа и сочувственно вздыхали, упрекая его хозяина в крайней халатности и забывчивости. Чебурашка, в свою очередь, смотрел в сторону — что характерно, даже не в окно, видимо, зная, что за ним не вернутся. Кресло мы исследовали очень тщательно, но ни за ним, ни под ним ничегошеньки не было. В пружинах нашли старый фотоальбом, но он был пуст, и посему о нем быстро забыли. Какое-то время мы просто сидели в центре комнаты и гадали, кто жил здесь раньше, кому принадлежала игрушка, почему её забыли и как давно пустует этот огромный мертвый дом. Почти все мы родились уже после того, как «сорок восьмой» расселили, поколение сменилось, приехали служить новые отцы и привезли с собой новые семьи.

Ветер усиливался, и снег начал залетать в окно, одеяло тревожно трепетало, уже не в силах скрыть наше присутствие. Мы засобирались домой, решив, что на сегодня уже многое исследовали и продолжить наши изыскания можно завтра. Убрав в рюкзак термос, я подошла к окну и случайно в полутьме споткнулась о стоящее у подоконника ведро. Оно с характерным звуком опрокинулось и покатилось по мерзлому полу. Остановилось ведро у наташкиных ног. Подруга подозвала меня и указала на что-то, вмерзшее в воду на дне. Мы навели луч фонаря на странный предмет и смогли разглядеть черно-белую фотокарточку. На фото была изображена молодая женщина с ребенком на руках напротив «сорок восьмого». Мы все немного притихли, соображая, как же фото попало в ведро — может, это вышло случайно во время переезда? Ведь сам фотоальбом, который мы нашли в комнате, был пуст. Теперь мы могли воочию увидеть владельца плюшевой игрушки.

Все как-то сникли, ребята предложили вызволить фотографию из ледяного плена, но поразмыслив, мы поняли, что сделать это, не повредив карточку, невозможно. Нужно было придумать что-то другое. Мы все устали, замерзли, да и время уже было позднее, нас вскоре могли хватиться. Решили оставить всё как есть и вернуться завтра, поразмыслив ночью и придумав выход. Ведро бережно поставили на прежнее место, а Чебурашку посадили в ведро поближе к хозяину, выключили фонари, сняли одеяло с окна и двинулись к выходу.

Возвращаться было еще страшнее, всюду мерещились посторонние звуки, хотя наверняка они были лишь следствием усилившегося на улице ветра. Передвигались мы очень осторожно и тихо, будто боясь разбудить кого-то. Достигнув первого этажа, уже у самой входной двери мы вдруг встали, как громом пораженные — над нами в абсолютной тишине подъезда кто-то катал по полу металлический предмет.

В наших головах тут же возникла картинка, как по полу третьего этажа в комнате с ржавыми обоями катается по полу и бьется о стены ведро с безымянной фотографией на дне. Не буду описывать, как с бешеной скоростью наш смелый отряд рванул в покосившиеся двери подъезда. Снега намело прилично, он завалил дверь снаружи, и мы вдруг осознали, что выбраться самостоятельно на улицу у нас не получится. И тут мы услышали, как по ступеням с неимоверным грохотом катится прямо на нас что-то тяжелое и металлическое, катится по ступеням и по лестничным пролетам...

Дальше всё вспоминается, как во сне. Помню, как мальчишки навалились на дверь, как мы с Наташкой кричали и звали на помощь, помню, как всё более нарастал грохот на лестнице, и последнее, что я запомнила — дверь на улицу резко распахнулась, и в проеме возник мужчина в форме военного с удивленным лицом. Это был отец одного их наших мальчиков. Возвращаясь со службы, он и распахнул дверь, практически выломав её.

Дома от родителей мы получили сполна за самовольную отлучку на запретную территорию заброшенного дома. Успокоившись, мы пару дней не разговаривали друг с другом о случившемся и уж тем более не делились с родителями и учителями нашими страхами относительно того, что произошло в подъезде, и почему вдруг ведро самостоятельно выбралось из комнаты и покатилось вслед за нами. Дверь в подъезд «сорок восьмого», как нам сообщили позже, заколотили напрочь, и впредь на территории круглосуточно дежурили один или два солдата с папиной службы. Отец мне тогда сказал: «Представь, что бы было, если бы вас не нашли в тот день, ведь всю ночь вы могли провести в ледяном темном доме и, вероятно, к утру замерзли бы насмерть».

Через пару недель мы вновь собрались тем же составом во дворе «сорок восьмого». «Караульный» делал обход, и мы были вынуждены держаться на приличном расстоянии. Мальчик, чей отец спас нас, рассказал, что отец уже дома пояснил ему, что обратил внимание, проходя мимо подъезда, где мы бились в заточении, на странный металлический грохот в подъезде, а уже когда подошел ближе, услышал приглушенные голоса.

Большей частью мы молчали и вглядывались в окна. И вдруг Наташка что-то заметила. Мы подскочили как ошпаренные, когда увидели на подоконнике третьего этажа плюшевого Чебурашку.

Того самого, которого мы посадили в ведро к фотографии его бывшего хозяина.
♦ одобрил friday13