Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

Автор: Булахов А.А.

Глава первая. Гоголев и Бровкин

1.

Родители Ромы Бровкина частенько доставали его тем, что нельзя проводить всё своё свободное время за компьютером.

— Оглянись, сынок, — говорил отец, — ты ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь проходит мимо тебя. Я в твои годы и на каратэ ходил, и на плавание, а ты только и знаешь, что в «Майнкрафт» играть, да ржать непонятно с чего. Уставишься в этот ящик и гогочешь, гогочешь, словно у тебя очередное дегенеративное расстройство.

— Из-за своего компьютера ты не имеешь ни одного друга, — пилила мать, — разве это нормально?

В такие моменты Рома старался с ними не спорить. Хотя справедливости ради стоит заметить, что родители его сами после работы подолгу зависали в социальных сетях. У каждого из них было по компьютеру. И для того, чтоб сынок не донимал их, не канючил «дайте поиграть», они купили ему личный. Деньги, слава богу, позволяли.

А вот друзей нормальных у него, действительно, не было. Так сложилось. Все знакомые пацаны, с которыми можно было бы дружить, так же, как и он, жили возле монитора. Правда, в день, когда произошла эта история, жизнь Бровкина решила внести кое-какие коррективы.

Вторая смена для восьмиклассника — это прелесть. Родители рано уходят на работу, и можно смело, чуть ли не с семи утра, покорять космические просторы злобной галактики. Что он и делал.

Его игру прервала трель звонка. Бровкин вышел из игры и поплёлся к входной двери. Он глянул в глазок и увидел какого-то чувака с диском. Тот неуверенно топтался на лестничной площадке.

— Я тебя знаю? — спросил Рома, после того, как открыл дверь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

В детстве я, наверное, был тем еще маленьким гаденышем. Не могу утверждать определенно, ведь речь идет еще о годах, проведенных мною в детском саду нашего небольшого провинциального городка. Воспоминания из того возраста представляются мне записками из кривых, написанных усердным кулачком трогательных букв, выведенных на истончившихся обрывках бумаги. Этакие вспышки памяти об отдельных ярких событиях, какими их воспринял только лишь формирующийся детский разум. Убежден, что именно из этих обрывков, многократно переписанных палимпсестов, и складывается калейдоскоп человеческой личности, каковой бы она ни стала в итоге. Очаровательные детские воспоминания... Но есть среди них воспоминания и другого рода — очень, очень темные. Позвольте угадать: такие есть и у вас. Каким-то образом детство совершенно обычных, нормальных людей оказывается, зачастую, неиссякающим источником как пронизанных светом и теплом картинок, так и самых чудовищных кошмаров, что влияют на человека, осознанно или нет, до конца его дней, преследуя его и даже определяя его судьбу.

Об одном из таких воспоминаний я и хочу вам сегодня рассказать.

Мою детсадовскую группу в те дни объединили с другой, расположенной в другом конце коридора. Возможно, ремонт в помещениях нашей группы был тому причиной. Как бы то ни было, временной группе стало вдвойне веселее, а у нянечек и воспитательниц, надо полагать, прибавилось поводов для головной боли. В новой группе я познакомился с не слишком общительной девочкой по имени Настя. У Насти всегда при себе была удивительная игрушка — человечек, сплетенный целиком из прозрачных (но пожелтевших от времени) трубочек от капельницы. То был закат страны Советов, и у нас только начали появляться замечательные яркие китайские игрушки, имеющие, правда, свойство быстро ломаться в детских руках. Играть в поломанную игру «юный водитель» и строить форты из больших фанерных кубиков быстро надоело. Этот же человечек сразу привлек мое внимание: размером сантиметров в пятнадцать, он был сделан, как мне тогда показалось, с удивительным талантом. Кто-то явно потратил много часов за плетением, особенно много трубочки ушло на прямоугольник «тела». Настя сказала, что человечка для нее сделал в больнице ее папа, когда она очень сильно заболела. Короче, я захотел человечка себе.

Однако Настя, девочка ужасно тихая и болезненная, способная целыми днями сидеть в углу и возиться сама по себе, становилась по-настоящему опасна, когда речь заходила о просьбах дать поиграть с ее человечком. Я несколько раз подступался с предложениями обменять его на что-то из своих мальчишеских сокровищ, но все впустую, а когда единственный раз попытался отобрать игрушку силой — оказался в медкабинете с кровящей головой. Тихая Настя, одной побелевшей рукой вцепившись в начавшего растягиваться человечка, другой, не задумываясь, обрушила на меня игрушечную кухонную плиту (такую, с конфорочками), сделанную из металла. Помню, как медсестра обсуждала с воспитательницей необходимость наложения швов, пока я в голос ревел, сидя на покрытой клеенкой кушетке.

Я отступился. Но я не был бы маленьким гаденышем, если бы все закончилось на этом. У меня в анамнезе уже было как минимум две кражи, о которых я могу вспомнить, совершенные со всей доступной дошкольнику изобретательностью. Однажды в гостях я нашел в ящике стола калькулятор и забрал его себе, а по пути домой оторвался от родителей и скрылся в кустах возле дома. Там я вытащил батарейки и разбил экранчик камнем, после чего показал калькулятор маме, как будто только что нашел его под окнами. Так мне хотелось его разобрать. В другой раз я спер у одногруппника игрушку из киндера: мне очень понравился крокодильчик, сидящий внутри яйца, которое можно было открыть. А самим крокодильчиком можно было рисовать. Одногруппник не хотел дарить или меняться — что ж, тем хуже для него.

И я разработал план. Мне нужен был этот плетеный человечек. Но уже не для игры.

В сон-час у нас всегда изымали все игрушки и оставляли их в шкафчиках для одежды в предбаннике. Во время сборов на прогулку я запомнил, какой шкафчик принадлежит Насте (кажется, на нем была нарисована малина). В один из «тихих часов» я отпросился в туалет, дверь в который находилась прямо напротив раздевалки. Не ушло много времени на то, чтобы пробежать до нужного шкафчика и достать человечка, после чего я закрыл дверь в туалет-умывалку и на всякий случай привалился к ней, так как на двери не было никакого шпингалета. На моей голове все еще красовалась огромная шишка от того удара, знаете ли. Так что я с трудом подцепил хвостик трубочки и начал расплетать человечка.

В тот же момент из спальни раздался дикий визг. Визг приблизился мгновенно — я не понимаю, с какой скоростью ей надо было бежать ко мне, — и в дверь заколотили с такой силой, что я едва не упал, но тут же собрался и уперся ногой в ближайшую раковину. Я как мог быстро продолжал расплетать трубки. Она больно ударила меня, и не будет ей больше вообще никакого человечка, вот и все.

Настя визжала как сумасшедшая, почти без слов, слышно было только «прекрати», «хватит» и «не надо». Шквал ударов кулаками в тонкую дверцу стал попросту непрерывным. Я закончил с головой и оторвал человечку обе руки. Настя тем временем, видимо, начала врезаться в дверь всем телом, отчего каждый раз между дверью и косяком образовывалась большая щель, хотя я и упирался изо всех своих детских сил. Крики воспитательниц только усилили ощущение неправильности происходящего; да, я очень испугался, но был намерен закончить во что бы то ни стало. Это был вопрос мести или возмездия за ее несговорчивость. Кажется, они пытались оттащить девочку от двери. Я успел расплести верхнюю часть туловища игрушки, прежде чем взрослые силой открыли дверь и отволокли меня в спальню. Хрипевшую и кашляющую Настю прижимали к паласу в раздевалке, так что я увидел только ее взлетающие и колотящие в пол ноги. Еще я увидел красные разводы по всей наружной стороне выкрашенной белой краской двери и шокированные лица вышедших из спальни одногруппников. Красными брызгами был покрыт и халат несшей меня нянечки, а ее лицо стало каким-то плоским от ужаса. Я не понимал, что же там произошло. Не понимаю и сейчас, а догадки предпочту оставить при себе.

Полурасплетенная игрушка осталась у меня, и никто ничего об этом не сказал. Взрослым было не до того. Я закопал ее в углу двора за верандой во время прогулки — после того, как понял, что не могу починить ее как было. Настя не вернулась в группу, а потом нас перевели обратно в наше помещение. Воспитательницы ходили мрачнее тучи, родители перешептывались в раздевалке. Шепотом же среди ребят распространялись слухи, что Настя сошла с ума от той болезни, которой болела раньше, а потом умерла, «совсем-совсем» умерла.

Вот и вся история. Все, что я помню. Хотя я не готов сказать наверняка насчет того детского «совсем-совсем». Понимаете, не поставил бы на это, не пошел бы ва-банк. Классе так в шестом или седьмом я перекопал весь угол территории своего старого детсада, нашел и отмыл половину человечка, сплетенного из трубок от капельниц. Сейчас он лежит у меня на книжной полке. Иногда, особенно когда напиваюсь, я беру его и разглядываю, кручу в руках. Уверен, сейчас я смог бы сплести его заново, «починить как было». Интересно, придет ли тогда за своей игрушкой девочка Настя? Начнет ли стучать в мою дверь?
♦ одобрила Инна
Автор: CoolStuff

История эта из моего детства. И пойдет она о стаканчике для ручек, карандашей и всяких других принадлежностей. «И что тут страшного?» — возразите вы. Не знаю, как у вас, а у меня был необычный стаканчик. Я ему даже имя дал — Бездонный.

Папа постоянно таскал мне с работы всякую канцелярскую всячину: ручки, карандаши, ластики, точилки. Поэтому в детстве мне всегда этого добра хватало по горло, и я никогда на уроке в школе не спрашивал ручек или карандашей, у меня всё было. Но вот однажды папа принёс что-то новенькое — чёрный пластиковый стакан. Еще одна странность, которую я осознал совсем недавно: я несколько раз спрашивал у отца, где он взял этот стакан, но не помню, совершенно не помню ни одного его ответа. А теперь отца уже нет, и спросить снова я не могу...

Вскоре я заметил, что содержимое стакана стало пропадать. Сначала подумал на своего шестилетнего младшего брата, но он клялся, что ничего не брал. Да и не водилось никогда за ним такое. Я решил проследить за тем, как исчезают в стакане вещи. Выгреб из него все свои ручки и карандаши — их было так много, что они не доставали до дна, держались за стенки. Взял старую шариковую ручку и бросил в стакан. Сначала она вроде бы стукнулась о дно, но потом резко провалилась куда-то вниз.

Стакан был настолько черным, что даже в светлой комнате его дно было трудно рассмотреть. Оно, вроде, было, просто матовый черный пластик не давал отблеска. Но стоило мелкому предмету коснуться этого дна, как оно оборачивалось плотной тенью, поглощающей карандаши и ручки, и не отдающей их обратно.

Разумеется, я побежал к маме. Она не поверила мне, но я приставал к ней, пока она согласилась пойти посмотреть. На ее глазах я кинул другую ручку в стакан, и знаете что? Не провалилась! Мама отчитала меня за то, что я своими фантазиями отвлекаю ее от домашних дел, и ушла. Как только за ней закрылась дверь, я обернулся к стакану — ручки в нем не было. До самого вечера я «скармливал» стакану все, что попадалось под руку. Кстати, и руку я тоже рискнул туда засунуть, она вошла до локтя — дальше не проходила по толщине. А сам стакан высотой был не больше пятнадцати сантиметров. Рука моя внутри не ощутила ничего. Буквально — ничего, даже попытавшись сжать руку в кулак, я не почувствовал своих пальцев. Чувствительность вернулась сразу, как я достал руку, но снова засовывать ее внутрь я не рискнул.

Но не это заставило меня выкинуть стакан. Рассматривая его со всех сторон, чуть не пробуя на вкус, я расслышал слабый шорох, что шел изнутри. Приложив стакан к уху, я постучал по дну ногтем. Шорох прекратился, но через несколько секунд возник снова, чуть громче, словно ближе.

Я бросил стакан в коробку старых вещей на чердаке.

Этот случай можно бы счесть за разыгравшуюся детскую фантазию, но дело в том, что недавно на чердаке я нашёл тот самый чёрный стакан. Я отдал его своему сыну, позабыв о том, что он без дна. Через несколько дней ко мне подошёл сын и сказал: «Пап, а у твоего стакана нету донышка, и кто-то скребется внутри. Иди сам посмотри».

Я сжег чёртов стакан на костре.
♦ одобрила Инна
14 марта 2016 г.
Повадилась однажды какая-то падла по дому ночами шастать.

Ложусь я такой часов в 11 вечера, а ровнехонько в 2:00 из шкафа напротив кровати начинают какие-то звуки слышаться мерзостные, смесь скрипа и шороха. Первый раз я чуть в кровати от такого не обделался, особенно когда дверцы шкафа раскрылись и нечто, что чернее самой тьмы вокруг, выбралось наружу. Наблюдая в щель из-под одеяла, я понимал, что дело, в общем-то, хуже некуда. Особенно когда эта тварюга в мою сторону поглядела. Чуть было душу богам не отдал...

Но обошлось. Нечто, будем его называть так, отправилось шуровать по комнатам, а квартира у меня немаленькая, извиняюсь за хвастовство. К счастью, затем я снова провалился в сон. Ладно. Черт с ним, подумал я. Но на следующую ночь все повторилось, и через следующую, и целую неделю после. Я уж немного привыкнуть успел.

И все вроде и нормально. Человек и не к такому привыкнет, я считаю.

Да вот только в одно прекрасное утро я не нашел фамильный портрет горячо любимой, но давно усопшей маменьки, на том месте, где ему положено висеть. И я помнил, что еще вечером он был там.

Не долго анализируя, я сделал пренеприятнейший вывод, что Нечто этот портрет и утягало. То есть, получается, что в моей собственной квартире бродит кто-то, кто в пень меня не ставит, прет мои любимые вещи, и ему все сходит с рук. Такие дела!

Я человек добрый, как господь, сотворивший этот мир. Но и мое терпение имеет пределы. Страх исчез окончательно под волной праведного гнева. Как говорил знакомый слесарь Леонид: «пришло время бить в табло».

На следующий вечер я заранее поставил около кровати бейсбольную биту потяжелее и стал ждать.

И когда эта фиговина вылезла из шкафа, я налетел на неё со спины и начал метелить, осыпая проклятиями и многоэтажной руганью. Оно пыталось отбиваться, но что-то не особо успешно. Мутузил я ее до тех пор, пока не устал, а когда устал, то начал бить в два раза сильнее. В конце концов оно издало металлический визг и скрылось в шкафу. Его я открыть не смог, что странно, так как изнутри запереть его было нечем.

Минус ситуации был в том, что на визг кто-то из соседей вызвал отряд стражей правопорядка, которые явились так быстро, словно в квартире готовилось покушение на президента.

Казус неимоверный: в квартиру вламывается пара мордоворотов в форме, зажигают свет, а я сижу в крови около шкафа, подпирая его спиной, с битой наперевес, и безумным, но ооочень довольным лицом.

Нормального, внятного оправдания я придумать не смог, но и пришить мне было нечего, так что отделался я пожеланием основательно подлечить нервы.

Сейчас же уже месяц как никто так и не вылазит из того шкафа. Если что, бита всегда рядом. Ах да, забыл сказать. Портрет матери нашелся на том же месте, откуда был унесен. Да так крепко прикручен болтами неизвестным благодетелем, что отодрать можно было бы лишь с куском стены.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: DoubleDoorBastard

Мой девятый день рождения был самым лучшим. Я получил набор трансформеров с Бамблби и Мегатроном, офигенно крутой торт в виде Оптимуса Прайма, который испекла моя мама, и пару раций. Отец сказал, что он играл с этими рациями, когда был маленьким.

— Иногда, сынок, — говорил он, похлопывая меня по плечу, — старые игрушки самые лучшие. Ты не поверишь, сколько удовольствия я получил с ними, когда был ребёнком, и теперь я хочу, чтобы ты тоже.

Поначалу я не знал, что и думать о рациях, но всё разрешилось само собой. У папы всегда была с собой одна рация, у меня другая, и мы переговаривались между собой, как будто мы Автоботы на секретном задании.

— Бамблби, это Оптимус, — он говорил мне. Мой папа и так изображал офигенный голос Оптимуса Прайма, а пощёлкивание рации делало его ещё лучше. — Я думаю, что Десептиконы планируют нападение на кухню, они хотят украсть твой обед.

Я изобразил вздох страха:

— О нет! Оптимус, что мы можем сделать?

Мой отец хихикнул. Ему нравился мой голос Бамблби.

— Я думаю, что они уже начали красть рыбные палочки, но если ты прибудешь сюда быстро, то мы ещё сможем отбить шоколадное мороженое Старскрима!

— Я прилечу на скорости света, Оптимус.

А затем мы одновременно сказали: «Автоботы, выдвигаемся!»

Вот так сначала это был подарок на отцепись, а затем один из моих самых любимых. Мы часами играли с рациями дома, в парке, даже ночью — если я пугался странных звуков, которые иногда исходили от подвала, всё, что мне нужно было сделать, это взять в руки рацию и нажать кнопку. Затем я слышал Оптимуса Прайма в исполнении папы и снова чувствовал себя в безопасности.

Но две недели спустя случилось нечто очень неприятное. Мой отец заказал звукоизоляцию в нескольких комнатах дома, чтобы мама могла играть на скрипке, и пока рабочие были в доме, папина рация пропала.

Неожиданно и бесследно.

Я плакал некоторое время, несмотря на то, что я большой мальчик. Мне так понравилось играться с папой, что я очень расстроился, что мы больше не сможем делать это. Он сказал, что скоро купит новые, но это меня не успокоило.

Однажды случилось кое-что странное. Я играл с фигурками трансформеров в своей комнате, когда услышал сигнал рации из-под кровати — как будто кто-то вызывал меня.

Я забросил свою рацию под кровать, когда папина рация пропала, но тогда быстро побросал игрушки и взял её. Я нажал кнопку приёма и услышал маленькую девочку, примерно моего возраста, она звучала очень взволнованно.

— Пожалуйста… Мне нужна помощь… Приди и спаси меня… — она звучала как раненый щенок.

— Какая именно помощь тебе нужна? — я спросил, чувствуя напряжение. Я уже не чувствовал себя Бамблби.

Она тихо рыдала, как будто была сильно ранена.

— Монстр, он отрезал мою руку вчера. На прошлой неделе он отрезал мне ногу, когда я пыталась убежать.

— Как у тебя оказалась моя рация?

— Я не знаю. Здесь так темно. Я боюсь. Я хочу к папе и маме.

Теперь я и вправду испугался.

— Где ты?

— Я не знаю, монстр забрал меня из дома и привёл сюда. У него белая маска и большой нож. Я думаю, что умру, если мне не поможет врач. Пожалуйста, помо…

Затем раздался скрипящий звук, как будто открылась дверь, и рация замолчала. Она убрала палец с кнопки.

После этого я ничего больше не слышал от девочки с рацией. Это выглядело как глупая, плохая шутка, но я держал рацию рядом с собой на случай, если она позвонит вновь. Я волновался за неё.

Через неделю рация начала сигналить, я дрожащим пальцем нажал кнопку приёма.

— Бамблби, это Оптимус, — голос папы был полон счастья. — угадай, кто нашёл твою рацию?

Я взвизгнул в восторге. Мой папа прямо светился, когда зашёл в комнату. Он держал в руках рацию и несколько раз нажал кнопку, чтобы показать, что она прекрасно работает. Я подбежал и обнял его.

— Где ты её нашёл?

— Она просто лежала в подвале. Наверно, выпала из моего кармана, когда я в последний раз туда заглядывал.

Смеясь, я крепко его обнял, а он обнял меня в ответ.

Мой папа самый лучший.
♦ одобрила Инна
28 февраля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Лев Рыжков

1.

Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу.

Прошла неделя после того, как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн.

Ты решила переселиться ко мне. А я знал, что добром это не кончится. Нет, конечно, какая-то надежда была. Абсолютно неразумная. Как расчеты болельщика сборной России на то, что Канада вдруг пролетит нашим хоккеистам со счетом 0:8.

Надежда умерла, когда ты спросила:

— А что у тебя в шкафу?

Мое небрежное: «Да так, барахло всякое», — тебя, конечно, не удовлетворило. Ответ был столь же бесполезен, как глоток пива-«нулевки» для алкоголика в пикирующей стадии многодневного запоя.

Потом ты задала второй ненужный вопрос:

— И почему он заперт?

У меня была наготове ложь, которая, в теории, была способна остановить твой интерес.

— Это хозяйский шкаф. Хозяев квартиры. И там их какое-то барахло.

— И ты даже не знаешь, что там?

— Не имею никакого желания знать.

У тебя был опыт работы риэлтором. Ты надула губки и понесла стервозную псевдо-лайфхак-ахинею:

— Вот интересные! Да этот шкаф полквартиры занимает…

Ну, на самом деле, даже не восьмую часть.

— А платишь ты, наверное, в полном объеме? Да? Да?

Тебе совсем не шло быть такой. Житейская коммунальная хватка — это очень несексуально.

Ты не успокоишься — это было понятно сразу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
21 февраля 2016 г.
Первоисточник: hellstory.ru

Эта страшная история со мной приключилась в начале декабря. Я сильно заболела, две недели пролежала в больнице с воспалением легких. Началось все с обычного кашля, тогда мне даже в голову не могло прийти, что всему виной порча.

Думала, ну с кем не бывает. Заболела, правда, на ровном месте, буквально ни с чего. Но все равно, дело житейское. Полежала под антибиотиками, стало полегче. Выписали меня уже в более-менее приличном состоянии. Был только кашель, как мне сказали — «остаточное явление», и слабость. Например, полы протру, а усталость, словно весь день вагоны разгружала.

Врачи все пеняли на пневмонию, вроде от нее все, скоро должно стать лучше. Только «скоро» все не наступало. Так и существовала в странном состоянии — вроде не больна, но сил ни на что нет. Тут в очередной раз подруга пришла, стала жалеть, да и говорит, что у нее дедушка есть знакомый, отставной военный, так он вроде знахаря. Травки всякие собирает, люди к нему ходят, кто за советом, кто по здоровью. И всем лучше становится.

Долго она меня уговаривала, очень я не хотела никуда идти. В итоге, подруга сама к нему и привезла. Мне до последнего неуютно было, но делать нечего, когда уже перед дверью стояли.

Дверь открыл дед, бодрый, с осанкой, выправкой, но по лицу видно — старенький. Подругу узнал, впустил в квартиру. Я стояла и думала, чем он мне поможет? Обычный пенсионер. А дед подруге сказал в зале посидеть, а сам меня на кухню повел. Сели, ни чая не предложил, ни словом не обмолвился. Сидит, смотрит, а взгляд такой — пристальный, цепкий — одним словом — военный.

Сидели, сидели, чувствую — глупо все. Стала ему про воспаление легких рассказывать, про самочувствие. А он, такое ощущение, что не слушает. В окошко глядит и кивает. Потом прервал меня:

— Давай посмотрим.

— Что посмотрим? — самой неуютно. Думаю, сейчас вот этот старик меня осматривать еще начнет.

— Ну ты же с собой его принесла.

— Что?

— Так ты даже не знаешь? — тут старик рассмеялся, а мне совсем не по себе стало. — Сумку свою давай.

Встала, сходила в прихожую за сумкой. Принесла. Он довольно бесцеремонно вывалил все содержимое на стол и еще потряс, чтобы все попадало. Потом пальцем аккуратно вещи стал отодвигать, будто ищет чего. Сижу, а мне неудобно, все-таки личные вещи. А старик замер и пальцем показывает. Гляжу, а там крестик. Обычный, нательный, только точно не мой.

— Ну вот он, — сказал дед, а сам воды в стакан налил. — Ты его сама возьми, мне нельзя.

Подцепила ногтями крестик, а он странный такой. Весу в нем пару граммов, а тяжеленный. И еще, на том месте, где должен быть лик Христа, все стерто.

— В стакан бросай, — говорит дед. — Я только не знаю, справлюсь ли. Если засыпать буду — буди и главное — сама не спи. Поняла?

Я кивнула. Дед стакан рукой сверху закрыл и забубнил. Ни слова не разобрать: бу-бу-бу и бу-бу-бу. Только на меня эти слова, как сильное снотворное подействовали. Глаза сами стали закрываться, голова к столу клонится. Несколько раз резко вздрагивала, но не помогало. А потом старик как даст мне пощечину — смотрю, чуть не лежу уже на столе. Взбодрилась.

Вскоре сам старик дремать стал. Бубнеж стал медленнее, слова растягиваются, моргает медленно. Я его за плечо потрясу, он снова быстро говорить начинает, но ненадолго этого действия хватало, примерно на полминуты. Так и сидели. Не знаю, долго или нет, у меня вообще чувство времени пропало. Просто потом старик замолчал. Я сначала думала заснул, стала его трясти, а он руку со стакана убрал. На дне крест весь почернел, как будто в земле несколько лет пролежал.

Дед встал, воду спокойно вылил в раковину, а крестик просто выбросил в ведро. Поставил чайник на огонь и кричит подруге:

— Марина Александровна, душа моя, пойдем чай пить. А ты, — уже ко мне повернулся, — со стола вещи собери, мне чужого не надо, — и улыбается.

Посидели, попили чай. Он обо всем, что произошло, словом не обмолвился, пыталась несколько раз сама поговорить об этой страшной истории, о порче, о кресте, но Маринка на меня цыкала. Потом уже, когда собирались, денег хотела дать, но дед не взял. Лишь, когда выходила, сказал:

— Проучить надо козу эту… — вроде в пустоту, но на меня смотрит. — Сегодня кто бы ни пришел, чтобы ни попросил, из дома ничего не отдавай. Поняла?

Я кивнула.

— Ну, с богом, — он нас перекрестил с подругой и закрыл дверь.

Тут Маринка как с цепи сорвалась. Все время пока у деда были, терпела, молчала, но вышли, стала вопросами сыпать. Я ей все рассказала, у подруги от этой страшной истории со стертым крестом глаза по пять рублей. Довезла до дома, предлагала со мной посидеть, но уж отказалась. Хватит и того, что весь день на меня убила. Она-то замужняя, в отличие от меня. На том и попрощались.

Но это еще не все. У этой страшной истории есть продолжение. Вечером, примерно около восьми, и правда домофон затренькал. На мониторе моя коллега с работы — Маша. Девчонка еще совсем, веселая, смешная. Мы даже вполне неплохо общаемся. Поднимаю трубку.

— Лен, привет. Слушай, у нас на работе жуть. Главный просил приложения по ноябрю забрать, неизвестно же, когда ты еще выйдешь.

Вообще, ситуация, похожая на правду. Потому что я все еще на больничном была, а обычно приложения к документам домой забирала. Вот только никто на работе ими больше не занимался, да и срочности никогда никакой не было.

— Маша, у меня нет их, они на работе все, — соврала я.

— Ну, может, поищешь, там точно нет, — настаивала девушка.

— У меня нет их, Машуль.

— Пусти хоть чаю попить, околела, пока дошла.

— Маша, не обижайся, я тут кашляю вся, не хочу тебя заразить. Давай на работе увидимся, — и отключилась.

Смотрю в окно на улицу, а девчонка не уходит. Все трется возле подъезда. Потом заскочила с кем-то, минуты не прошло, как раздались звонки в дверь. Я сижу ни жива ни мертва. Она начала уже просто в дверь молотить, кричать что-то. Минут десять, наверное, пока соседка милицией ее не припугнула. Тогда уж Маша убежала.

Через четыре дня я вышла с больничного, чувствовала себя намного лучше. Маши не было. Оказалось, что она попала под машину, у нее какой-то очень серьезный перелом ноги, вставляли даже спицы. Увидела я ее только месяца через четыре, когда она пришла увольняться с работы. Даже не поздоровались. К тому времени я уже знала, что, пока болела, Маша активно «крутила хвостом» перед шефом, бралась за мою работу, активно подсиживала. Все же, несмотря на это, не могла не испытывать жалость, глядя на нее, ковыляющую на костылях.
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Проxожий

Умоляев сидел на скамейке в сквере и читал газету, когда чей-то огромный пес, вынырнув из кустов, приблизился и положил к его ногам замурзанный мячик. Умоляев выглянул из-за газеты, как дотошливая соседка — из-за занавески. Пес смотрел на него, распахнув пасть и вывесив язык между желтыми нижними клыками. Откуда-то донесся приглушенный расстоянием свист, и уши пса шевельнулись. Развернувшись, пес ринулся назад, в кусты. Подношение осталось лежать на асфальте.

Мячик, оказавшийся теннисным, был старым и драным. Умоляев зачем-то наступил на него носком туфли, и мячик ухмыльнулся прорехой, внутри которой показалось что-то ярко-синее. Заинтересовавшись, Умоляев придавил сильнее. Жесткая резина разошлась; в теннисном мяче лежала маленькая пузатая подушечка — прозрачный пакетик, заполненный жидкостью сапфирного цвета. Умоляев удивился: назначение пакетика было для него совершенно непонятным. Разбираться с собачьей игрушкой Умоляев побрезговал, однако загадочная штуковина запала ему в голову.

Весь день Умоляев, покинувший сквер, возвращался мыслями к содержимому мяча. Под вечер, чертыхаясь, Умоляев направился в магазин и с нарочитой небрежностью купил новенький теннисный мяч. Показное спокойствие далось Умоляеву нелегко — ему казалось, будто продавец догадывается о причине приобретения и оттого смотрит с насмешкой.

Вернувшись домой, Умоляев занялся мячом. Для начала он потряс пронзительно-салатовым колобком рядом с ухом, но этот опыт мало что прояснил. Решив идти до конца, Умоляев взялся за нож. В первый раз острие соскользнуло с выпуклого бока, но затем Умоляев приспособил его в ложбинку, обегавшую сферу извилистой кривой. Текстильное покрытие поддалось, в разрезе показалась бледно-серая резина. Нож выгрызал из мяча катышки опилок. Когда две трети поперечника было пройдено, Умоляев развернул лезвие боком и вскрыл мяч. Внутри нашелся уже знакомый пакетик с синим содержимым. Умоляев задумался.

На другой день он обзавелся в магазине детским мячом, красным, с широким полосатым пояском. Дома он взрезал его, точно арбуз. В мяче скрывалась мягкая резиновая лента, завитая в кольцо. Умоляев недоуменно повертел ее в руках и выбросил в мусорное ведро, отправив следом за ней две половинки ненужного мяча.

После Умоляев полез в книжный шкаф и, будто зуб, выдрал из плотного книжного ряда толстый энциклопедический словарь, шепеляво отлепившийся от соседних обложек. При этом с полки упала нечаянно задетая локтем фигурка — фарфоровый аист, перешедший к Умоляеву от бабки. Умоляев был равнодушен к старой безделушке, однако привык видеть ее в шкафу и поэтому раздосадовался — тем более, что осколков получилось много. Оставив словарь, он смел осколки в совок. Внимание его привлекли три плоских костяных крестика — они желтели среди блестевшего глазурью фарфора. Умоляев присел на корточки и, выковырнув мизинцем один из крестиков, осторожно взял его двумя пальцами, стараясь не оцарапаться острой крошкой. То, что крестики с закруглениями на концах перекладин прежде скрывались в бестолковой пичуге, представлялось несомненным — им больше неоткуда было взяться. Однако как они туда попали и для чего предназначались — эта тайна не имела простого объяснения. У Умоляева заныл висок.

В энциклопедическом словаре не нашлось никакой информации о том, чем начиняют теннисные мячи. По поводу костяных крестиков в фигурках из фарфора тоже не было ни слова.

Умоляев побродил по квартире, скользя взглядом по предметам. В голове его неуклюже топталась смутная мысль. Встав на табурет, Умоляев заглянул на антресоли. С табурета он слез, держа в руке пыльное пресс-папье, сделанное из светлого дерева. Сомнамбулически положив его на стол, Умоляев сходил в кладовку за инструментами. Он вернулся с молотком-гвоздодером, щербатой стамеской, двумя отвертками и тронутым ржавчиной лобзиком. Вздохнул, отвинтил от пресс-папье ручку и снял планку, служащую для прижимания промокательной бумаги. Основание, полукруглый брусок, состояло из двух деталей — на стыке застыли белесые капли твердого, как само дерево, столярного клея. Умоляев вогнал в щель стамеску. Он долго мучился, пропихивая и раскачивая стальное жало — извлекал его, вонзал снова, стучал по стамеске молотком, пытался помочь отверткой, используя ее как клин. Когда он почти отчаялся, дерево вдруг звонко лопнуло, от бруска отскочила часть. Внутри запыхавшийся Умоляев узрел небольшую выдолбленную нишу — в ней лежало мраморное колесико.

Спал Умоляев плохо.

Два дня он мрачно размышлял о своих чудных находках. У него появилась привычка недоверчиво рассматривать обыденные предметы, особенно те, которые числятся неразборными. Наконец, Умоляев решился действовать. В солидном магазине он придирчиво выбрал себе дорогой швейцарский нож с красной рукояткой. Нож тоже хранил в себе секреты, но для извлечения их на свет не требовалось ничего ломать — из корпуса, поворачиваясь на осях, легко возникали пара опасных лезвий, плоское шило, добротная пилка, щуп и еще несколько приспособлений.

Умоляев начал наобум. В распоротой им дома диванной подушке среди слоев синтепона скрывалась аморфная тряпичная кукла без рта и с одним глазом. Она вызвала приступ гадливости — Умоляев немедленно выбросил ее, но класть на оскверненную подушку голову с того момента не мог.

В жестяном флаконе с пеной для бритья, разрезанном ножницами, обнаружилась крохотная пластиковая коробочка с притертой крышкой — Умоляев сперва даже решил, что это штампованный кубик, но затем все же сумел подцепить крышку, едва не сломав ноготь. Коробочка была пустой.

Вскрытый ножом тюбик с зубной пастой, на первый взгляд, не имел посторонних вложений. Однако, промыв его под струей воды, Умоляев прочел на внутренней поверхности невероятное слово «ЫЙРЛЖ», вплавленное в изнанку большими красными буквами.

Четыре книги погибли впустую, а пятая выронила из распластанной лезвием коленкоровой обложки треугольный кусок фольги, с рядами дырок, словно дважды проколотый вилкой.

Из-под подкладки зимней меховой шапки Умоляев выпростал невесть кому принадлежавшую косточку, а из каблука старого ботинка — голубой шарик: когда из этого шарика, расколовшегося под ударом молотка, выпали две серебристые пирамидки разного размера, Умоляев едва не повредился рассудком.

Умоляев сражался с предметами, как с засланными к нему врагами. Сюрпризы множились. Между двумя фанерными плоскостями, составлявшими полку в шкафу, хранилось бумерангом изогнутое зеркальце. Из перерубленной пальчиковой батарейки высунулась бумажка с нарисованной стрелкой. В воротник куртки, как выяснилось, была вшита трубчатая спиралька с бусиной на конце.

Коллекция находок росла. Узкий пузырек без пробки, наполненный застывшим цементом. Разномастные цилиндры, конусы и параллелепипеды, некоторые — с отверстиями. Две склеенные прозрачные пластинки, между которыми медленно перетекало что-то густое, темное, тягучее. Кусочки резного пергамента, подходившие друг к другу по линиям кромок.

Умоляев потерял покой, сдал с лица. Знакомые приставали с сочувственными расспросами, коллеги по работе настоятельно рекомендовали взять отпуск, отвлечься от проблем. Женщина-сотрудница, из тех, кто обожает проявлять заботу о ближних, презентовала Умоляеву упаковку капсул: «Замечательное средство, восстанавливает нервную систему! Пью сама — и сплю, как младенец!» Умоляев вынужденно взял лекарство, но не выдержал, украдкой рассек три капсулы — из одной вместе с порошком выкатилась зеленая горошина. Упаковка полетела в корзину под столом.

Умоляев не верил никому и ничему. Дом его больше не был крепостью — всюду таились лазутчики. Однажды утром, проснувшись, Умоляев прошлепал в ванную и воспаленными глазами уставился на собственное отражение в зеркале. Разинул рот, высунул язык, попытался рассмотреть горло. Задумчиво сунул в ухо мизинец. Опустив голову, Умоляев глянул на грудь, на белый дряблый живот. Вышел из ванной комнаты и вновь вернулся в нее с швейцарским ножом. Поколебавшись, выбрал точку над пупком, приставил к телу острие. Кожа непроизвольно втянулась под колким металлом. Умоляев повернулся так, чтобы лучше было видно в зеркале — он боялся пропустить что-нибудь необычное. Вздохнул — и решительно ткнул лезвием.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Октавия Могольон

Раньше я никогда не задумывалась о том, верю ли я в сверхъестественные силы. Моих друзей и близких встречи с неведомым миновали, да и сама я ни с чем подобным в жизни не сталкивалась. Но история, однажды рассказанная мне дядей, заставила меня усомниться в том, что в мире не осталось непостижимых тайн и мистических секретов, что преемственность поколений сберегла и бережно передала современному человеку все бесценные знания, что были накоплены нашими далёкими предками. Ни единого повода усомниться в словах такого честного человека, каким является мой дядя, у меня нет, а посему передаю слово ему:

«То были лихие девяностые. В 1993 году я окончил институт истории и археологии УрО РАН в Екатеринбурге и остался работать на кафедре. Платили сущие копейки, но частые командировки к местам раскопок компенсировали, во всяком случае, в моральном отношении, наше материальное неблагополучие. В те годы всякий молодой археолог грезил о славе Шлимана и Картера, мечтая приложить руку к какой-нибудь сенсационной находке, а потому любая археологическая экспедиция, будь то поездка на Северный Урал к мансийским могильникам или вояж в Туву на раскопки тюркских курганов, доставляла нам массу положительных эмоций. А копошась в землице и орудуя киркой, знаешь ли, вмиг забываешь о любых невзгодах и неурядицах.

В 1996 году я и трое моих молодых коллег — Артур, Егор и Алёна — блистательно защитили кандидатские диссертации. Преподавательский коллектив в один голос прочил нам светлое научное будущее, и, дабы сохранить столь ценные научно-педагогические кадры в лоне института, ректорат решился на беспрецедентный шаг: оплатил всей нашей дружной компании, а заодно и нашему научному руководителю (он у нас был один на всех), профессору Анатолию Викторовичу Степанову, поездку в Мексику. На раскопки. Думаю, говорить о том, что значила для 24-летнего парня поездка за рубеж в российских реалиях 1996 года, нет нужды. Я был вне себя от счастья. Как, собственно, и все остальные.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Эдоуб Джеймс

Вы можете представить себе такую сумму — три с половиной миллиона долларов? И такое расстояние — три с половиной миллиона километров? Столько я истратил денег и столько наездил, налетал и наплавал километров, чтобы собрать свою прославленную коллекцию эротического искусства. Только Венеры Милосской нет в моем собрании, даже мне она не по карману.

Да, эротика в области искусства не просто мое хобби, это гораздо больше — сам смысл моего существования. Если вы спросите, где находится моя душа — вот сейчас! — я вам отвечу: в глубоком подвале, за бронированной дверью, там, где я прячу мою коллекцию от краж и пожаров.

Она там постоянно, восхищаясь и замирая, душа моя любуется теми пятнадцатью тысячами шедевров, что хранятся там, и стенает по тому единственному, которого там нет.

Вы спрашиваете, стоит ли все это трех с половиной миллионов? Любезный друг, а как же! Чтобы заполучить восемь персидских ковров с изображениями сцен из «Тысячи и одной ночи», мне пришлось организовать восстание одного из племен в горном Иране. Ради того, что бы завладеть небольшой статуэткой работы, вышедшей из-под резца Пигмалиона, которая, как мне стало известно, уже двадцать семь веков лежала зарытой в огороде бедного крестьянина на одном из греческих островов, мне пришлось купить сам остров. А что мне пришлось сделать, что бы доставить в свой подвал фреску с высеченными в камне чувственно переплетенными телами из пещеры в Камбодже? Я заставил вырезать скалу, распилить на куски, уложить в ящики, а потом через половину земного шара доставить сюда, в Нью-Йорк. А там тонкая реставрация, соответствующее освещение, и сцены стали еще более живыми, чем предстали даже там, в пещере, в свете факелов. Десятки прекрасных тел в разных, порою самых немыслимых позах передают все аспекты чувственной любви. Кое-кто из зрителей даже терял сознание. Некоторые клялись всем, что есть у них святого, что прямо на их глазах каменные любовники приходили в движение и были слышны их крики и стоны.

Весьма легкомысленное увлечение, скажете вы? Нет, сэр. Возможно, я отдал свою душу… нет, любезный друг, не дьяволу, а эротическому искусству потому, что лишь этот жанр искусства остался неизменным — от начала человечества до сегодняшних дней…

Итак, о девушках из Огайо…

Впервые об этом шедевре я услышал от Али. Я так никогда и не узнал, как он напал на эту вещь. Али — коллекционер, а все мы, коллекционеры, имеем своих информаторов.

Этого вечера я не забуду никогда. Мы трое, Олаф, Али и я ужинали в клубе. Олаф похвастался своим новым приобретением, копией «Сонетов», выбранных по желанию джентльменов». Считается, что существует ровно семь списков этого несколько фривольного сочинения Шекспира. Причем два из них (причем самых лучших) находятся в моей коллекции. Разумеется, об этом я, что бы не портить настроения Олафу, скромно промолчал, но и большого энтузиазма по поводу его приобретения изобразить не смог. Али же, как восточный человек, предпочитал эротику, которую можно увидеть собственными глазами, нежели представить умозрительно. И вообще, в тот вечер он был не похож на себя, рассеянный, задумчивый. Так что подвиг Олафа не произвел должного впечатления и на него. Видно, это уязвило обычно флегматичного датчанина, и он, резко повернувшись к турку, спросил:

— А вы? Чем можете похвастаться вы?

Али глубоко вздохнул и грустно ответил:

— Ничем. Абсолютно ничем. Я попытался купить… но мне не продали. И даже чуть не застрелили из ружья.

Меня словно током пронзило. Мой инстинкт коллекционера, который всегда начеку, дал знак. Что же там такое, что не захотели уступить и за большие деньги? Ведь Али мог предложить очень большие деньги. Он, хотя и служил в Турецкой миссии в Нью-Йорке, был человеком богатым. Полагаю, что и службу он не оставлял лишь потому, что это как-то помогало ему в коллекционной деятельности.

Краешком глаза я следил за Олафом. Тот сидел, откинувшись в кресле, и с невозмутимым видом разглядывал бокал с божоле. Олаф обманул бы меня, но побелевшие трепещущие ноздри выдали его.

— Поначалу я решил, что это розыгрыш, — похожие на маслины глаза Али налились печальной влагой. — Ну скажите, что интересного можно найти в такой глухомани как Амбуа, штат Огайо? Разве что брюкву какой-нибудь неприличной формы. Но репутация моего информатора безупречна, и я отправился туда. И обнаружил, что народ там столь же отсталый и невежественный, как и мои соплеменники где-нибудь в глубине Анатолии. Явившись по нужному адресу, я увидел полуразвалившуюся ферму, двор, где бродили куры, и несколько невероятно чумазых свиней. Постучал в дверь. Никакого ответа. Постучал снова. Опять ничего. Пошел по двору, заглянул в курятник. — Али затянулся сигарой, его глаза вмиг высохли и заблестели странным огнем. — А они там!

— Кто они? — резко выпрямился Олаф.

Али скорбно поднял брови:

— Конечно же, они… Статуи Любви из Огайо. — Он взволнованно затушил сигару… — Они прекрасны, друзья мои. Их три, и каждая — само совершенство. Лежат на соломенной постели и словно приглашают к себе…

Руки Али проплыли в воздухе, обводя божественные линии их тел. Оказалось, что три статуи изображали трех девушек в возрасте около пятнадцати лет. Выполненные из светлого просвечивающего мрамора, похожего на тот, который добывают лишь в Европе, в Карраре, и слегка подкрашенного, как это делали еще в Древнем Риме.

— Я стоял и не мог сдвинуться с места. От волнения, от неожиданности, от истомы? Не знаю. — Али отер пот со лба. — Я видел тридцатый грот Аджанты, я побывал в усыпальнице Афродиты Эфесской до того, как она обвалилась, я держал в руках сокровенные листы Рембрандта, Тулуз-Лотрека, Гогена… Но все это не идет ни в какое сравнение со скульптурами, которые предстали передо мной в этой глуши, Амбуа, штат Огайо! — трагическим голосом завершил он свою тираду. Помолчав, печально добавил: — Даже ваша наскальная панорама, Эндрю…

— Прошу вас, продолжайте, — мягко сказал я. Я прекрасно понимал, что такую степень совершенства эти статуи обрели в глазах самолюбивого турка именно потому, что не достались ему. Я быстро прикинул в уме, сколько мне потребуется времени, чтобы добраться до Огайо. Олаф хранил молчание. Тоже недобрый знак, понятно, что в его голове сейчас идет тот же хронометраж.

— Я сделал шаг вперед, что бы потрогать их, — продолжал Али, — и тут у меня за спиной щелкнул ружейный затвор. Я обернулся и оказался лицом к лицу с ним — заскорузлым гением с глазами лунатика, одетым в комбинезон, который вонял так, что перебивал даже запах куриного помета.

— Здравствуйте, мистер! — сказал я. Меня зовут Али, я протянул ему документы, я решил брать быка за рога, кивнул на статуи и спросил, за сколько он согласится продать их.

Тут он, наконец, открыл рот и мрачно проскрипел:

— Они не продаются. Убирайтесь немедленно! Или я пристрелю вас!

Надо сказать, что это произвело на меня впечатление. Было видно, что в любой миг он может спустить курок. Однако я набрался духа и попытался поторговаться. Дело было серьезное, и я сразу предложил двадцать пять тысяч долларов. Этот сумасшедший остервенело мотнул головой и вскинул ружье. Пятясь к дверям, я сказал: «Пятьдесят тысяч!» Он вонзил мне дуло в живот. Я все же крикнул: «Сто тысяч!»— и бросился вон. Из курятника, как из могилы донеслось: «Они не продаются!»

— Я хорошо знаю людей, — вздохнул Али, — и особенно хорошо — сумасшедших. Тут я редко ошибаюсь. Он сумасшедший… гений, но сумасшедший. Возможно, величайший скульптор со времен Микеланджело… но он свихнулся. И никогда не продаст… никогда!

Назавтра я попытался снова. Я показал ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов, а он пальнул в меня из двух стволов, к счастью, чуть выше головы. Я со всех ног помчался к моей машине, но он успел перезарядить ружье и две пули просвистели рядом. Этот безумец опять зарядил ружье и, когда я уже выезжал из ворот, дал третий залп.

Я вернулся к себе. Это случилось неделю назад. И вот уже семь ночей не могу уснуть. Эти статуи… прекрасные, столь прекрасные… лежат в пыли, в грязи, в соломе… в курятнике… — при этом воспоминании его передернуло, глаза увлажнились…

— И по какому же адресу находится этот сумасшедший дом? — спросил я.

Али вздохнул и назвал его. Все по-честному, адрес слышали оба.

Олаф откланялся уже через минуту.

Каюсь, и я был не слишком-то учтив с моим турецким другом, вскоре и я оставил его.

Я ни секунды не сомневался в том, где сейчас находится Олаф: на железнодорожном вокзале, как и все скандинавы, он несколько консервативен, и потому сейчас с невозмутимым видом, но изнывая от нетерпения, сидит в вагоне и ждет отправления.

Я же помчался фрахтовать самолет.

Через 3 часа с того момента, как я покинул Али, я был уже на месте.

Злой, пронзительный ветер гнал по кукурузному полю клочья соломы, поднимал пыль на тропинке, по которой я подошел к дому, было далеко за полночь, но в одном окошке горел свет.

Я постучал, долгая пауза, затем послышались шаги, и я увидел скульптора.

На полу перед ним стоял зажженный фонарь, именно таким я его и представлял по рассказам Али.

Представившись, я сказал:

— Я приехал специально, чтобы посмотреть на ваши скульптуры. Нельзя ли…

Лицо его перекосилось от ярости:

— Вон! — рявкнул он. — Прочь! Убирайтесь! Они не продаются!

— Разумеется, разумеется… — вкрадчиво замурлыкал я. — Да им и цены нет. Это — произведение гения… и только самый бесчестный человек позволит себе прийти сюда и торговаться!

Он растерялся и был сбит с толку.

— Э… значит… вы хотите сказать… вы не отберете их у меня?

— Нет, — со всей честностью ответил я. — Я слышал… я знаю… это величайший шедевр, кто же посмеет отобрать их у Вас? Единственное, зачем я приехал сюда, это воздать должное создателю этого творения.

Нет, в голове не укладывалось: чтобы этот хорек мог создать что-то прекрасное!

Наверное, поделка, которой грош цена.

— Откуда они узнали? — всхлипнул он. — Приходят, деньги мне суют… Украсть хотели…

— Пойдемте, посмотрим Ваши великие творения…

Теперь он уже рвался представить их мне — чуть ли не бегом, держа в поднятой руке фонарь, гений устремился к курятнику.

Я с тяжелым сердцем стоял в темноте и слушал, как он снует по курятнику, что то передвигает, бросает, и, наконец, великий ваятель робко позвал:

— Входите…

Я перестал дышать, я, потративший более трех миллионов на свою коллекцию, понимал, что такое эротика, и вот эта замызганная деревенщина, который и тридцати-то долларов за раз не видел, знал о чувственной любви то, чего я не узнаю никогда.

Словно узкий, длинный нож вошел мне в грудь и повернулся там.

У них не было даже постамента, они лежали прямо на соломе, три девчушки лет пятнадцати с закрытыми глазами. Лицо каждой выражало какую-то стадию экстаза. На лице первой было предвкушение сладостного момента, вот уже все, уже дождалась, еще миг — и блаженство пронзит ее юное медовое тело. Вторая была на вершине этого блаженства, странно, что я не слышал крика или хотя бы вздоха. Лицо третьей было исполнено умиротворения, истомы, сытости, еще мгновение назад она была нетерпеливой девушкой, а теперь ублаготворенной женщиной.

Но, боже мой, зачем он обрядил их прозрачно мраморные тела в эти пестрые платьица, столь вызывающе задравшиеся на их бедрах. Я покосился на старика, чтобы человек огромного таланта, гений, и имел такой примитивный вкус?

Но чем дольше я смотрел на них, тем сильнее во мне поднималось желание. От него у меня пересохло в горле, сердце билось как сумасшедшее, в паху пылало, мне хотелось подойти и отдернуть подол каждой еще выше. Я невольно шагнул вперед, но скульптор придержал меня за рукав. Да, только гений способен на такую смелость: одна деталь, кажущаяся робкому вкусу примитивной, даже грубой, — и эффект усиливается в десятки раз!

Я понял, что если не заполучу статуи, то убью старика.

Осторожно, исподволь завел разговор я с ним, отступая при малейшем отпоре с его стороны и подкрадываясь заново, с крайней осторожностью пробирался я по темным джунглям его параноидального сознания.

Час миновал, другой, я упорно продвигался вперед, раз за разом вколачивал в его сознание одно и тоже. Мысль была простая: некие темные силы замыслили похитить его великое творение.

И вот наступил «момент истины». Я сделал вид, что меня осенила спасительная идея:

— Надо спрятать ваши статуи в тайном месте.

Он подскочил на месте:

— Да! Да! Но где? Здесь?

— Нет, они здесь не оставят вас в покое.

— Я прошу вас, помогите, я поеду, куда вы скажите!

— Есть у меня в Нью-Йорке подвал.

Теперь уже он уговаривал меня.

Я поехал в городок и заказал небольшой грузовик до Нью-Йорка.

В утреннем свете они показались мне еще прекрасней, пылинки и редкие пушинки роились вокруг них в солнечных лучах, а они, закрыв в истоме глаза, таяли в своем вечном блаженстве. Я хотел подойти к ним, но это было бы кощунством — прервать их негу.

По моим расчетам, грузовик должен был прибыть вечером следующего дня. Я несколько изменил планировку музея, чтобы дать «Девушкам из Огайо», как я теперь их называл про себя, подобающее место. Они будут возлежать в углу на чем-то вроде римского ложа, затянутого красным бархатом. Я уже представлял, как устрою «тайный просмотр» с шампанским примерно на двести знатоков, которые слетятся со всего мира. Я уже обдумал, как избавиться от него и даже куда спрятать труп.

Был поздний вечер, зазвонил телефон. Я услышал голос Олафа.

— Звоню, чтобы поздравить Вас, поскольку, когда я приехал, ни скульптур, ни скульптора уже не было. Я пришел к выводу, что вы обскакали меня на финише.

Я улыбнулся. Бедный старина Олаф! Вечный второй!

Но тут голос его странно изменился, и у меня мороз прошел по коже от нехорошего предчувствия.

Вот что я услышал:

— Однако примите мои сожаления.

— Сожаления? По какому поводу?

— Разве Вы не читали вечерних газет?

— Нет… — Я вдруг услышал свой голос со стороны. — А что там интересного? (до газет ли мне было!)

Опять долгое молчание.

— Там на первых страницах фотографии старика, еще там «Девушки из Огайо», как их назвали газеты… Дело в том, что на выезде из Гошена случилось какое-то дорожное происшествие. Полиция попросила их выйти из машины. А старик с криком: «Вам не взять меня, подлые заговорщики!» — открыл по ним стрельбу. Они тоже ответили выстрелами. Старик мертв. Обыскали машину, и нашли этих девушек. Так что проститесь с ними!

— Это с какой стати! — закричал я. — С чего они вздумали конфисковать их? Это же не порнография, это великое искусство! Я свяжусь с полицией. Я обращусь к губернатору…

— Нет, Эндрю. Губернатор тут не поможет.

— Почему? Вы что, сумасшедший? Это же настоящее искусство! И любой эксперт скажет тоже самое: великое искусство! Это шедевры! И они принадлежат мне. Я заплатил за них, отдал все до последнего цента! Наличными! (Это была неправда, но иначе никто меня даже слушать бы не стал).

— И все-таки, дорогой друг, как только закончится следствие, их или зароют в землю, или сожгут.

— Сожгут? Скульптуры сожгут? (Нет, он точно спятил!)

— Скульптуры? — он вздохнул. — Кой черт, Эндрю. Сейчас полиция выясняет, кто были эти девушки. Ведь прошло столько лет. Старик не был скульптором. Когда-то он считался лучшим в штате таксидермистом. Ну, в общем, набивщиком чучел.

1963 г.
♦ одобрила Инна