Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

21 февраля 2016 г.
Первоисточник: hellstory.ru

Эта страшная история со мной приключилась в начале декабря. Я сильно заболела, две недели пролежала в больнице с воспалением легких. Началось все с обычного кашля, тогда мне даже в голову не могло прийти, что всему виной порча.

Думала, ну с кем не бывает. Заболела, правда, на ровном месте, буквально ни с чего. Но все равно, дело житейское. Полежала под антибиотиками, стало полегче. Выписали меня уже в более-менее приличном состоянии. Был только кашель, как мне сказали — «остаточное явление», и слабость. Например, полы протру, а усталость, словно весь день вагоны разгружала.

Врачи все пеняли на пневмонию, вроде от нее все, скоро должно стать лучше. Только «скоро» все не наступало. Так и существовала в странном состоянии — вроде не больна, но сил ни на что нет. Тут в очередной раз подруга пришла, стала жалеть, да и говорит, что у нее дедушка есть знакомый, отставной военный, так он вроде знахаря. Травки всякие собирает, люди к нему ходят, кто за советом, кто по здоровью. И всем лучше становится.

Долго она меня уговаривала, очень я не хотела никуда идти. В итоге, подруга сама к нему и привезла. Мне до последнего неуютно было, но делать нечего, когда уже перед дверью стояли.

Дверь открыл дед, бодрый, с осанкой, выправкой, но по лицу видно — старенький. Подругу узнал, впустил в квартиру. Я стояла и думала, чем он мне поможет? Обычный пенсионер. А дед подруге сказал в зале посидеть, а сам меня на кухню повел. Сели, ни чая не предложил, ни словом не обмолвился. Сидит, смотрит, а взгляд такой — пристальный, цепкий — одним словом — военный.

Сидели, сидели, чувствую — глупо все. Стала ему про воспаление легких рассказывать, про самочувствие. А он, такое ощущение, что не слушает. В окошко глядит и кивает. Потом прервал меня:

— Давай посмотрим.

— Что посмотрим? — самой неуютно. Думаю, сейчас вот этот старик меня осматривать еще начнет.

— Ну ты же с собой его принесла.

— Что?

— Так ты даже не знаешь? — тут старик рассмеялся, а мне совсем не по себе стало. — Сумку свою давай.

Встала, сходила в прихожую за сумкой. Принесла. Он довольно бесцеремонно вывалил все содержимое на стол и еще потряс, чтобы все попадало. Потом пальцем аккуратно вещи стал отодвигать, будто ищет чего. Сижу, а мне неудобно, все-таки личные вещи. А старик замер и пальцем показывает. Гляжу, а там крестик. Обычный, нательный, только точно не мой.

— Ну вот он, — сказал дед, а сам воды в стакан налил. — Ты его сама возьми, мне нельзя.

Подцепила ногтями крестик, а он странный такой. Весу в нем пару граммов, а тяжеленный. И еще, на том месте, где должен быть лик Христа, все стерто.

— В стакан бросай, — говорит дед. — Я только не знаю, справлюсь ли. Если засыпать буду — буди и главное — сама не спи. Поняла?

Я кивнула. Дед стакан рукой сверху закрыл и забубнил. Ни слова не разобрать: бу-бу-бу и бу-бу-бу. Только на меня эти слова, как сильное снотворное подействовали. Глаза сами стали закрываться, голова к столу клонится. Несколько раз резко вздрагивала, но не помогало. А потом старик как даст мне пощечину — смотрю, чуть не лежу уже на столе. Взбодрилась.

Вскоре сам старик дремать стал. Бубнеж стал медленнее, слова растягиваются, моргает медленно. Я его за плечо потрясу, он снова быстро говорить начинает, но ненадолго этого действия хватало, примерно на полминуты. Так и сидели. Не знаю, долго или нет, у меня вообще чувство времени пропало. Просто потом старик замолчал. Я сначала думала заснул, стала его трясти, а он руку со стакана убрал. На дне крест весь почернел, как будто в земле несколько лет пролежал.

Дед встал, воду спокойно вылил в раковину, а крестик просто выбросил в ведро. Поставил чайник на огонь и кричит подруге:

— Марина Александровна, душа моя, пойдем чай пить. А ты, — уже ко мне повернулся, — со стола вещи собери, мне чужого не надо, — и улыбается.

Посидели, попили чай. Он обо всем, что произошло, словом не обмолвился, пыталась несколько раз сама поговорить об этой страшной истории, о порче, о кресте, но Маринка на меня цыкала. Потом уже, когда собирались, денег хотела дать, но дед не взял. Лишь, когда выходила, сказал:

— Проучить надо козу эту… — вроде в пустоту, но на меня смотрит. — Сегодня кто бы ни пришел, чтобы ни попросил, из дома ничего не отдавай. Поняла?

Я кивнула.

— Ну, с богом, — он нас перекрестил с подругой и закрыл дверь.

Тут Маринка как с цепи сорвалась. Все время пока у деда были, терпела, молчала, но вышли, стала вопросами сыпать. Я ей все рассказала, у подруги от этой страшной истории со стертым крестом глаза по пять рублей. Довезла до дома, предлагала со мной посидеть, но уж отказалась. Хватит и того, что весь день на меня убила. Она-то замужняя, в отличие от меня. На том и попрощались.

Но это еще не все. У этой страшной истории есть продолжение. Вечером, примерно около восьми, и правда домофон затренькал. На мониторе моя коллега с работы — Маша. Девчонка еще совсем, веселая, смешная. Мы даже вполне неплохо общаемся. Поднимаю трубку.

— Лен, привет. Слушай, у нас на работе жуть. Главный просил приложения по ноябрю забрать, неизвестно же, когда ты еще выйдешь.

Вообще, ситуация, похожая на правду. Потому что я все еще на больничном была, а обычно приложения к документам домой забирала. Вот только никто на работе ими больше не занимался, да и срочности никогда никакой не было.

— Маша, у меня нет их, они на работе все, — соврала я.

— Ну, может, поищешь, там точно нет, — настаивала девушка.

— У меня нет их, Машуль.

— Пусти хоть чаю попить, околела, пока дошла.

— Маша, не обижайся, я тут кашляю вся, не хочу тебя заразить. Давай на работе увидимся, — и отключилась.

Смотрю в окно на улицу, а девчонка не уходит. Все трется возле подъезда. Потом заскочила с кем-то, минуты не прошло, как раздались звонки в дверь. Я сижу ни жива ни мертва. Она начала уже просто в дверь молотить, кричать что-то. Минут десять, наверное, пока соседка милицией ее не припугнула. Тогда уж Маша убежала.

Через четыре дня я вышла с больничного, чувствовала себя намного лучше. Маши не было. Оказалось, что она попала под машину, у нее какой-то очень серьезный перелом ноги, вставляли даже спицы. Увидела я ее только месяца через четыре, когда она пришла увольняться с работы. Даже не поздоровались. К тому времени я уже знала, что, пока болела, Маша активно «крутила хвостом» перед шефом, бралась за мою работу, активно подсиживала. Все же, несмотря на это, не могла не испытывать жалость, глядя на нее, ковыляющую на костылях.
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Проxожий

Умоляев сидел на скамейке в сквере и читал газету, когда чей-то огромный пес, вынырнув из кустов, приблизился и положил к его ногам замурзанный мячик. Умоляев выглянул из-за газеты, как дотошливая соседка — из-за занавески. Пес смотрел на него, распахнув пасть и вывесив язык между желтыми нижними клыками. Откуда-то донесся приглушенный расстоянием свист, и уши пса шевельнулись. Развернувшись, пес ринулся назад, в кусты. Подношение осталось лежать на асфальте.

Мячик, оказавшийся теннисным, был старым и драным. Умоляев зачем-то наступил на него носком туфли, и мячик ухмыльнулся прорехой, внутри которой показалось что-то ярко-синее. Заинтересовавшись, Умоляев придавил сильнее. Жесткая резина разошлась; в теннисном мяче лежала маленькая пузатая подушечка — прозрачный пакетик, заполненный жидкостью сапфирного цвета. Умоляев удивился: назначение пакетика было для него совершенно непонятным. Разбираться с собачьей игрушкой Умоляев побрезговал, однако загадочная штуковина запала ему в голову.

Весь день Умоляев, покинувший сквер, возвращался мыслями к содержимому мяча. Под вечер, чертыхаясь, Умоляев направился в магазин и с нарочитой небрежностью купил новенький теннисный мяч. Показное спокойствие далось Умоляеву нелегко — ему казалось, будто продавец догадывается о причине приобретения и оттого смотрит с насмешкой.

Вернувшись домой, Умоляев занялся мячом. Для начала он потряс пронзительно-салатовым колобком рядом с ухом, но этот опыт мало что прояснил. Решив идти до конца, Умоляев взялся за нож. В первый раз острие соскользнуло с выпуклого бока, но затем Умоляев приспособил его в ложбинку, обегавшую сферу извилистой кривой. Текстильное покрытие поддалось, в разрезе показалась бледно-серая резина. Нож выгрызал из мяча катышки опилок. Когда две трети поперечника было пройдено, Умоляев развернул лезвие боком и вскрыл мяч. Внутри нашелся уже знакомый пакетик с синим содержимым. Умоляев задумался.

На другой день он обзавелся в магазине детским мячом, красным, с широким полосатым пояском. Дома он взрезал его, точно арбуз. В мяче скрывалась мягкая резиновая лента, завитая в кольцо. Умоляев недоуменно повертел ее в руках и выбросил в мусорное ведро, отправив следом за ней две половинки ненужного мяча.

После Умоляев полез в книжный шкаф и, будто зуб, выдрал из плотного книжного ряда толстый энциклопедический словарь, шепеляво отлепившийся от соседних обложек. При этом с полки упала нечаянно задетая локтем фигурка — фарфоровый аист, перешедший к Умоляеву от бабки. Умоляев был равнодушен к старой безделушке, однако привык видеть ее в шкафу и поэтому раздосадовался — тем более, что осколков получилось много. Оставив словарь, он смел осколки в совок. Внимание его привлекли три плоских костяных крестика — они желтели среди блестевшего глазурью фарфора. Умоляев присел на корточки и, выковырнув мизинцем один из крестиков, осторожно взял его двумя пальцами, стараясь не оцарапаться острой крошкой. То, что крестики с закруглениями на концах перекладин прежде скрывались в бестолковой пичуге, представлялось несомненным — им больше неоткуда было взяться. Однако как они туда попали и для чего предназначались — эта тайна не имела простого объяснения. У Умоляева заныл висок.

В энциклопедическом словаре не нашлось никакой информации о том, чем начиняют теннисные мячи. По поводу костяных крестиков в фигурках из фарфора тоже не было ни слова.

Умоляев побродил по квартире, скользя взглядом по предметам. В голове его неуклюже топталась смутная мысль. Встав на табурет, Умоляев заглянул на антресоли. С табурета он слез, держа в руке пыльное пресс-папье, сделанное из светлого дерева. Сомнамбулически положив его на стол, Умоляев сходил в кладовку за инструментами. Он вернулся с молотком-гвоздодером, щербатой стамеской, двумя отвертками и тронутым ржавчиной лобзиком. Вздохнул, отвинтил от пресс-папье ручку и снял планку, служащую для прижимания промокательной бумаги. Основание, полукруглый брусок, состояло из двух деталей — на стыке застыли белесые капли твердого, как само дерево, столярного клея. Умоляев вогнал в щель стамеску. Он долго мучился, пропихивая и раскачивая стальное жало — извлекал его, вонзал снова, стучал по стамеске молотком, пытался помочь отверткой, используя ее как клин. Когда он почти отчаялся, дерево вдруг звонко лопнуло, от бруска отскочила часть. Внутри запыхавшийся Умоляев узрел небольшую выдолбленную нишу — в ней лежало мраморное колесико.

Спал Умоляев плохо.

Два дня он мрачно размышлял о своих чудных находках. У него появилась привычка недоверчиво рассматривать обыденные предметы, особенно те, которые числятся неразборными. Наконец, Умоляев решился действовать. В солидном магазине он придирчиво выбрал себе дорогой швейцарский нож с красной рукояткой. Нож тоже хранил в себе секреты, но для извлечения их на свет не требовалось ничего ломать — из корпуса, поворачиваясь на осях, легко возникали пара опасных лезвий, плоское шило, добротная пилка, щуп и еще несколько приспособлений.

Умоляев начал наобум. В распоротой им дома диванной подушке среди слоев синтепона скрывалась аморфная тряпичная кукла без рта и с одним глазом. Она вызвала приступ гадливости — Умоляев немедленно выбросил ее, но класть на оскверненную подушку голову с того момента не мог.

В жестяном флаконе с пеной для бритья, разрезанном ножницами, обнаружилась крохотная пластиковая коробочка с притертой крышкой — Умоляев сперва даже решил, что это штампованный кубик, но затем все же сумел подцепить крышку, едва не сломав ноготь. Коробочка была пустой.

Вскрытый ножом тюбик с зубной пастой, на первый взгляд, не имел посторонних вложений. Однако, промыв его под струей воды, Умоляев прочел на внутренней поверхности невероятное слово «ЫЙРЛЖ», вплавленное в изнанку большими красными буквами.

Четыре книги погибли впустую, а пятая выронила из распластанной лезвием коленкоровой обложки треугольный кусок фольги, с рядами дырок, словно дважды проколотый вилкой.

Из-под подкладки зимней меховой шапки Умоляев выпростал невесть кому принадлежавшую косточку, а из каблука старого ботинка — голубой шарик: когда из этого шарика, расколовшегося под ударом молотка, выпали две серебристые пирамидки разного размера, Умоляев едва не повредился рассудком.

Умоляев сражался с предметами, как с засланными к нему врагами. Сюрпризы множились. Между двумя фанерными плоскостями, составлявшими полку в шкафу, хранилось бумерангом изогнутое зеркальце. Из перерубленной пальчиковой батарейки высунулась бумажка с нарисованной стрелкой. В воротник куртки, как выяснилось, была вшита трубчатая спиралька с бусиной на конце.

Коллекция находок росла. Узкий пузырек без пробки, наполненный застывшим цементом. Разномастные цилиндры, конусы и параллелепипеды, некоторые — с отверстиями. Две склеенные прозрачные пластинки, между которыми медленно перетекало что-то густое, темное, тягучее. Кусочки резного пергамента, подходившие друг к другу по линиям кромок.

Умоляев потерял покой, сдал с лица. Знакомые приставали с сочувственными расспросами, коллеги по работе настоятельно рекомендовали взять отпуск, отвлечься от проблем. Женщина-сотрудница, из тех, кто обожает проявлять заботу о ближних, презентовала Умоляеву упаковку капсул: «Замечательное средство, восстанавливает нервную систему! Пью сама — и сплю, как младенец!» Умоляев вынужденно взял лекарство, но не выдержал, украдкой рассек три капсулы — из одной вместе с порошком выкатилась зеленая горошина. Упаковка полетела в корзину под столом.

Умоляев не верил никому и ничему. Дом его больше не был крепостью — всюду таились лазутчики. Однажды утром, проснувшись, Умоляев прошлепал в ванную и воспаленными глазами уставился на собственное отражение в зеркале. Разинул рот, высунул язык, попытался рассмотреть горло. Задумчиво сунул в ухо мизинец. Опустив голову, Умоляев глянул на грудь, на белый дряблый живот. Вышел из ванной комнаты и вновь вернулся в нее с швейцарским ножом. Поколебавшись, выбрал точку над пупком, приставил к телу острие. Кожа непроизвольно втянулась под колким металлом. Умоляев повернулся так, чтобы лучше было видно в зеркале — он боялся пропустить что-нибудь необычное. Вздохнул — и решительно ткнул лезвием.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Октавия Могольон

Раньше я никогда не задумывалась о том, верю ли я в сверхъестественные силы. Моих друзей и близких встречи с неведомым миновали, да и сама я ни с чем подобным в жизни не сталкивалась. Но история, однажды рассказанная мне дядей, заставила меня усомниться в том, что в мире не осталось непостижимых тайн и мистических секретов, что преемственность поколений сберегла и бережно передала современному человеку все бесценные знания, что были накоплены нашими далёкими предками. Ни единого повода усомниться в словах такого честного человека, каким является мой дядя, у меня нет, а посему передаю слово ему:

«То были лихие девяностые. В 1993 году я окончил институт истории и археологии УрО РАН в Екатеринбурге и остался работать на кафедре. Платили сущие копейки, но частые командировки к местам раскопок компенсировали, во всяком случае, в моральном отношении, наше материальное неблагополучие. В те годы всякий молодой археолог грезил о славе Шлимана и Картера, мечтая приложить руку к какой-нибудь сенсационной находке, а потому любая археологическая экспедиция, будь то поездка на Северный Урал к мансийским могильникам или вояж в Туву на раскопки тюркских курганов, доставляла нам массу положительных эмоций. А копошась в землице и орудуя киркой, знаешь ли, вмиг забываешь о любых невзгодах и неурядицах.

В 1996 году я и трое моих молодых коллег — Артур, Егор и Алёна — блистательно защитили кандидатские диссертации. Преподавательский коллектив в один голос прочил нам светлое научное будущее, и, дабы сохранить столь ценные научно-педагогические кадры в лоне института, ректорат решился на беспрецедентный шаг: оплатил всей нашей дружной компании, а заодно и нашему научному руководителю (он у нас был один на всех), профессору Анатолию Викторовичу Степанову, поездку в Мексику. На раскопки. Думаю, говорить о том, что значила для 24-летнего парня поездка за рубеж в российских реалиях 1996 года, нет нужды. Я был вне себя от счастья. Как, собственно, и все остальные.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Эдоуб Джеймс

Вы можете представить себе такую сумму — три с половиной миллиона долларов? И такое расстояние — три с половиной миллиона километров? Столько я истратил денег и столько наездил, налетал и наплавал километров, чтобы собрать свою прославленную коллекцию эротического искусства. Только Венеры Милосской нет в моем собрании, даже мне она не по карману.

Да, эротика в области искусства не просто мое хобби, это гораздо больше — сам смысл моего существования. Если вы спросите, где находится моя душа — вот сейчас! — я вам отвечу: в глубоком подвале, за бронированной дверью, там, где я прячу мою коллекцию от краж и пожаров.

Она там постоянно, восхищаясь и замирая, душа моя любуется теми пятнадцатью тысячами шедевров, что хранятся там, и стенает по тому единственному, которого там нет.

Вы спрашиваете, стоит ли все это трех с половиной миллионов? Любезный друг, а как же! Чтобы заполучить восемь персидских ковров с изображениями сцен из «Тысячи и одной ночи», мне пришлось организовать восстание одного из племен в горном Иране. Ради того, что бы завладеть небольшой статуэткой работы, вышедшей из-под резца Пигмалиона, которая, как мне стало известно, уже двадцать семь веков лежала зарытой в огороде бедного крестьянина на одном из греческих островов, мне пришлось купить сам остров. А что мне пришлось сделать, что бы доставить в свой подвал фреску с высеченными в камне чувственно переплетенными телами из пещеры в Камбодже? Я заставил вырезать скалу, распилить на куски, уложить в ящики, а потом через половину земного шара доставить сюда, в Нью-Йорк. А там тонкая реставрация, соответствующее освещение, и сцены стали еще более живыми, чем предстали даже там, в пещере, в свете факелов. Десятки прекрасных тел в разных, порою самых немыслимых позах передают все аспекты чувственной любви. Кое-кто из зрителей даже терял сознание. Некоторые клялись всем, что есть у них святого, что прямо на их глазах каменные любовники приходили в движение и были слышны их крики и стоны.

Весьма легкомысленное увлечение, скажете вы? Нет, сэр. Возможно, я отдал свою душу… нет, любезный друг, не дьяволу, а эротическому искусству потому, что лишь этот жанр искусства остался неизменным — от начала человечества до сегодняшних дней…

Итак, о девушках из Огайо…

Впервые об этом шедевре я услышал от Али. Я так никогда и не узнал, как он напал на эту вещь. Али — коллекционер, а все мы, коллекционеры, имеем своих информаторов.

Этого вечера я не забуду никогда. Мы трое, Олаф, Али и я ужинали в клубе. Олаф похвастался своим новым приобретением, копией «Сонетов», выбранных по желанию джентльменов». Считается, что существует ровно семь списков этого несколько фривольного сочинения Шекспира. Причем два из них (причем самых лучших) находятся в моей коллекции. Разумеется, об этом я, что бы не портить настроения Олафу, скромно промолчал, но и большого энтузиазма по поводу его приобретения изобразить не смог. Али же, как восточный человек, предпочитал эротику, которую можно увидеть собственными глазами, нежели представить умозрительно. И вообще, в тот вечер он был не похож на себя, рассеянный, задумчивый. Так что подвиг Олафа не произвел должного впечатления и на него. Видно, это уязвило обычно флегматичного датчанина, и он, резко повернувшись к турку, спросил:

— А вы? Чем можете похвастаться вы?

Али глубоко вздохнул и грустно ответил:

— Ничем. Абсолютно ничем. Я попытался купить… но мне не продали. И даже чуть не застрелили из ружья.

Меня словно током пронзило. Мой инстинкт коллекционера, который всегда начеку, дал знак. Что же там такое, что не захотели уступить и за большие деньги? Ведь Али мог предложить очень большие деньги. Он, хотя и служил в Турецкой миссии в Нью-Йорке, был человеком богатым. Полагаю, что и службу он не оставлял лишь потому, что это как-то помогало ему в коллекционной деятельности.

Краешком глаза я следил за Олафом. Тот сидел, откинувшись в кресле, и с невозмутимым видом разглядывал бокал с божоле. Олаф обманул бы меня, но побелевшие трепещущие ноздри выдали его.

— Поначалу я решил, что это розыгрыш, — похожие на маслины глаза Али налились печальной влагой. — Ну скажите, что интересного можно найти в такой глухомани как Амбуа, штат Огайо? Разве что брюкву какой-нибудь неприличной формы. Но репутация моего информатора безупречна, и я отправился туда. И обнаружил, что народ там столь же отсталый и невежественный, как и мои соплеменники где-нибудь в глубине Анатолии. Явившись по нужному адресу, я увидел полуразвалившуюся ферму, двор, где бродили куры, и несколько невероятно чумазых свиней. Постучал в дверь. Никакого ответа. Постучал снова. Опять ничего. Пошел по двору, заглянул в курятник. — Али затянулся сигарой, его глаза вмиг высохли и заблестели странным огнем. — А они там!

— Кто они? — резко выпрямился Олаф.

Али скорбно поднял брови:

— Конечно же, они… Статуи Любви из Огайо. — Он взволнованно затушил сигару… — Они прекрасны, друзья мои. Их три, и каждая — само совершенство. Лежат на соломенной постели и словно приглашают к себе…

Руки Али проплыли в воздухе, обводя божественные линии их тел. Оказалось, что три статуи изображали трех девушек в возрасте около пятнадцати лет. Выполненные из светлого просвечивающего мрамора, похожего на тот, который добывают лишь в Европе, в Карраре, и слегка подкрашенного, как это делали еще в Древнем Риме.

— Я стоял и не мог сдвинуться с места. От волнения, от неожиданности, от истомы? Не знаю. — Али отер пот со лба. — Я видел тридцатый грот Аджанты, я побывал в усыпальнице Афродиты Эфесской до того, как она обвалилась, я держал в руках сокровенные листы Рембрандта, Тулуз-Лотрека, Гогена… Но все это не идет ни в какое сравнение со скульптурами, которые предстали передо мной в этой глуши, Амбуа, штат Огайо! — трагическим голосом завершил он свою тираду. Помолчав, печально добавил: — Даже ваша наскальная панорама, Эндрю…

— Прошу вас, продолжайте, — мягко сказал я. Я прекрасно понимал, что такую степень совершенства эти статуи обрели в глазах самолюбивого турка именно потому, что не достались ему. Я быстро прикинул в уме, сколько мне потребуется времени, чтобы добраться до Огайо. Олаф хранил молчание. Тоже недобрый знак, понятно, что в его голове сейчас идет тот же хронометраж.

— Я сделал шаг вперед, что бы потрогать их, — продолжал Али, — и тут у меня за спиной щелкнул ружейный затвор. Я обернулся и оказался лицом к лицу с ним — заскорузлым гением с глазами лунатика, одетым в комбинезон, который вонял так, что перебивал даже запах куриного помета.

— Здравствуйте, мистер! — сказал я. Меня зовут Али, я протянул ему документы, я решил брать быка за рога, кивнул на статуи и спросил, за сколько он согласится продать их.

Тут он, наконец, открыл рот и мрачно проскрипел:

— Они не продаются. Убирайтесь немедленно! Или я пристрелю вас!

Надо сказать, что это произвело на меня впечатление. Было видно, что в любой миг он может спустить курок. Однако я набрался духа и попытался поторговаться. Дело было серьезное, и я сразу предложил двадцать пять тысяч долларов. Этот сумасшедший остервенело мотнул головой и вскинул ружье. Пятясь к дверям, я сказал: «Пятьдесят тысяч!» Он вонзил мне дуло в живот. Я все же крикнул: «Сто тысяч!»— и бросился вон. Из курятника, как из могилы донеслось: «Они не продаются!»

— Я хорошо знаю людей, — вздохнул Али, — и особенно хорошо — сумасшедших. Тут я редко ошибаюсь. Он сумасшедший… гений, но сумасшедший. Возможно, величайший скульптор со времен Микеланджело… но он свихнулся. И никогда не продаст… никогда!

Назавтра я попытался снова. Я показал ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов, а он пальнул в меня из двух стволов, к счастью, чуть выше головы. Я со всех ног помчался к моей машине, но он успел перезарядить ружье и две пули просвистели рядом. Этот безумец опять зарядил ружье и, когда я уже выезжал из ворот, дал третий залп.

Я вернулся к себе. Это случилось неделю назад. И вот уже семь ночей не могу уснуть. Эти статуи… прекрасные, столь прекрасные… лежат в пыли, в грязи, в соломе… в курятнике… — при этом воспоминании его передернуло, глаза увлажнились…

— И по какому же адресу находится этот сумасшедший дом? — спросил я.

Али вздохнул и назвал его. Все по-честному, адрес слышали оба.

Олаф откланялся уже через минуту.

Каюсь, и я был не слишком-то учтив с моим турецким другом, вскоре и я оставил его.

Я ни секунды не сомневался в том, где сейчас находится Олаф: на железнодорожном вокзале, как и все скандинавы, он несколько консервативен, и потому сейчас с невозмутимым видом, но изнывая от нетерпения, сидит в вагоне и ждет отправления.

Я же помчался фрахтовать самолет.

Через 3 часа с того момента, как я покинул Али, я был уже на месте.

Злой, пронзительный ветер гнал по кукурузному полю клочья соломы, поднимал пыль на тропинке, по которой я подошел к дому, было далеко за полночь, но в одном окошке горел свет.

Я постучал, долгая пауза, затем послышались шаги, и я увидел скульптора.

На полу перед ним стоял зажженный фонарь, именно таким я его и представлял по рассказам Али.

Представившись, я сказал:

— Я приехал специально, чтобы посмотреть на ваши скульптуры. Нельзя ли…

Лицо его перекосилось от ярости:

— Вон! — рявкнул он. — Прочь! Убирайтесь! Они не продаются!

— Разумеется, разумеется… — вкрадчиво замурлыкал я. — Да им и цены нет. Это — произведение гения… и только самый бесчестный человек позволит себе прийти сюда и торговаться!

Он растерялся и был сбит с толку.

— Э… значит… вы хотите сказать… вы не отберете их у меня?

— Нет, — со всей честностью ответил я. — Я слышал… я знаю… это величайший шедевр, кто же посмеет отобрать их у Вас? Единственное, зачем я приехал сюда, это воздать должное создателю этого творения.

Нет, в голове не укладывалось: чтобы этот хорек мог создать что-то прекрасное!

Наверное, поделка, которой грош цена.

— Откуда они узнали? — всхлипнул он. — Приходят, деньги мне суют… Украсть хотели…

— Пойдемте, посмотрим Ваши великие творения…

Теперь он уже рвался представить их мне — чуть ли не бегом, держа в поднятой руке фонарь, гений устремился к курятнику.

Я с тяжелым сердцем стоял в темноте и слушал, как он снует по курятнику, что то передвигает, бросает, и, наконец, великий ваятель робко позвал:

— Входите…

Я перестал дышать, я, потративший более трех миллионов на свою коллекцию, понимал, что такое эротика, и вот эта замызганная деревенщина, который и тридцати-то долларов за раз не видел, знал о чувственной любви то, чего я не узнаю никогда.

Словно узкий, длинный нож вошел мне в грудь и повернулся там.

У них не было даже постамента, они лежали прямо на соломе, три девчушки лет пятнадцати с закрытыми глазами. Лицо каждой выражало какую-то стадию экстаза. На лице первой было предвкушение сладостного момента, вот уже все, уже дождалась, еще миг — и блаженство пронзит ее юное медовое тело. Вторая была на вершине этого блаженства, странно, что я не слышал крика или хотя бы вздоха. Лицо третьей было исполнено умиротворения, истомы, сытости, еще мгновение назад она была нетерпеливой девушкой, а теперь ублаготворенной женщиной.

Но, боже мой, зачем он обрядил их прозрачно мраморные тела в эти пестрые платьица, столь вызывающе задравшиеся на их бедрах. Я покосился на старика, чтобы человек огромного таланта, гений, и имел такой примитивный вкус?

Но чем дольше я смотрел на них, тем сильнее во мне поднималось желание. От него у меня пересохло в горле, сердце билось как сумасшедшее, в паху пылало, мне хотелось подойти и отдернуть подол каждой еще выше. Я невольно шагнул вперед, но скульптор придержал меня за рукав. Да, только гений способен на такую смелость: одна деталь, кажущаяся робкому вкусу примитивной, даже грубой, — и эффект усиливается в десятки раз!

Я понял, что если не заполучу статуи, то убью старика.

Осторожно, исподволь завел разговор я с ним, отступая при малейшем отпоре с его стороны и подкрадываясь заново, с крайней осторожностью пробирался я по темным джунглям его параноидального сознания.

Час миновал, другой, я упорно продвигался вперед, раз за разом вколачивал в его сознание одно и тоже. Мысль была простая: некие темные силы замыслили похитить его великое творение.

И вот наступил «момент истины». Я сделал вид, что меня осенила спасительная идея:

— Надо спрятать ваши статуи в тайном месте.

Он подскочил на месте:

— Да! Да! Но где? Здесь?

— Нет, они здесь не оставят вас в покое.

— Я прошу вас, помогите, я поеду, куда вы скажите!

— Есть у меня в Нью-Йорке подвал.

Теперь уже он уговаривал меня.

Я поехал в городок и заказал небольшой грузовик до Нью-Йорка.

В утреннем свете они показались мне еще прекрасней, пылинки и редкие пушинки роились вокруг них в солнечных лучах, а они, закрыв в истоме глаза, таяли в своем вечном блаженстве. Я хотел подойти к ним, но это было бы кощунством — прервать их негу.

По моим расчетам, грузовик должен был прибыть вечером следующего дня. Я несколько изменил планировку музея, чтобы дать «Девушкам из Огайо», как я теперь их называл про себя, подобающее место. Они будут возлежать в углу на чем-то вроде римского ложа, затянутого красным бархатом. Я уже представлял, как устрою «тайный просмотр» с шампанским примерно на двести знатоков, которые слетятся со всего мира. Я уже обдумал, как избавиться от него и даже куда спрятать труп.

Был поздний вечер, зазвонил телефон. Я услышал голос Олафа.

— Звоню, чтобы поздравить Вас, поскольку, когда я приехал, ни скульптур, ни скульптора уже не было. Я пришел к выводу, что вы обскакали меня на финише.

Я улыбнулся. Бедный старина Олаф! Вечный второй!

Но тут голос его странно изменился, и у меня мороз прошел по коже от нехорошего предчувствия.

Вот что я услышал:

— Однако примите мои сожаления.

— Сожаления? По какому поводу?

— Разве Вы не читали вечерних газет?

— Нет… — Я вдруг услышал свой голос со стороны. — А что там интересного? (до газет ли мне было!)

Опять долгое молчание.

— Там на первых страницах фотографии старика, еще там «Девушки из Огайо», как их назвали газеты… Дело в том, что на выезде из Гошена случилось какое-то дорожное происшествие. Полиция попросила их выйти из машины. А старик с криком: «Вам не взять меня, подлые заговорщики!» — открыл по ним стрельбу. Они тоже ответили выстрелами. Старик мертв. Обыскали машину, и нашли этих девушек. Так что проститесь с ними!

— Это с какой стати! — закричал я. — С чего они вздумали конфисковать их? Это же не порнография, это великое искусство! Я свяжусь с полицией. Я обращусь к губернатору…

— Нет, Эндрю. Губернатор тут не поможет.

— Почему? Вы что, сумасшедший? Это же настоящее искусство! И любой эксперт скажет тоже самое: великое искусство! Это шедевры! И они принадлежат мне. Я заплатил за них, отдал все до последнего цента! Наличными! (Это была неправда, но иначе никто меня даже слушать бы не стал).

— И все-таки, дорогой друг, как только закончится следствие, их или зароют в землю, или сожгут.

— Сожгут? Скульптуры сожгут? (Нет, он точно спятил!)

— Скульптуры? — он вздохнул. — Кой черт, Эндрю. Сейчас полиция выясняет, кто были эти девушки. Ведь прошло столько лет. Старик не был скульптором. Когда-то он считался лучшим в штате таксидермистом. Ну, в общем, набивщиком чучел.

1963 г.
♦ одобрила Инна
4 февраля 2016 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: София

В детстве я, стыдно вспомнить, была очень капризной и вредной девчонкой: чуть что не так — и в истерику. Натуральную такую истерику, со слезами в три ручья, диким ором, падениями на пол и разбиванием всего, что бьётся. А главное, по мне так и не сказать было — очаровательная такая малышка, вся в кучеряшках, кружавчиках, бантиках. Дед ремнём погрозит — и сразу же растает, мол, ну как такого ангелочка бить. А ангелочек, как что не понравится — опять за старое.

И вот однажды осенью вышла такая история. Мы с мамой стояли на остановке, совсем рядом с магазином игрушек. Помимо нас, на остановке стояло ещё человек пять — много народу, в общем. Но меня это не смутило: тогда я как раз сломала одну из старых кукол и принялась верещать, мол, купи новую, всё равно магазин рядом. Мама, естественно, никуда не пошла, просто шикала на меня то и дело: «Замолчи, замолчи», а люди косились, но молчали. Неловко делать замечания чужим детям и всё такое.

А потом к нам подошла та женщина. На цыганку похожа — волосы длинные, чёрные, вьющиеся, сама смуглая, на руке широкий браслет, серьги крупные, ещё и в платке поверх куртки. Улыбается, и золотой зуб изо рта торчит.

— Ай, какая хорошая маленькая девочка, такая красавица, вся в маму! — она ещё говорила так странно — слова тянула, как будто напевала. — А у меня для хорошей девочки подарок есть.

И достаёт из-под платка куколку — крохотную совсем, с её ладонь где-то. Главное, и куколка сама странная — они обычно беленькие все, улыбаются, а эта черноволосая, лицо хмурое и платок поверх платьица повязан такой же, как у самой женщины. Я сразу плакать перестала, хвать куклу — и давай разглядывать. Мама вздохнула, за кошельком полезла, да только цыганка её остановила:

— Не надо денег, красавица! Дарю, уж больно дочка у тебя хорошая!

Мама ещё несколько раз попыталась хоть сколько-то заплатить женщине — как же, от незнакомой женщины за просто так что-то взять, а цыганка отмахивалась всё, не надо, мол, ничего. А потом развернулась — и пошла от остановки, да так быстро, почти сразу из виду пропала. А кукла осталась.

Так с тех пор, как кукла у нас дома появилась, начала всякая чертовщина твориться. То плита сама собой включится — хорошо хоть у нас не газ был, то лампочки, едва их вкрутишь, взрываются, то ещё какая ерунда. И главное — каждый раз в той комнате, где что-то происходило, находили хмурую черноволосую куклу. Меня ругали — нечего игрушки разбрасывать. А я, уж на что маленькая была, говорила — не приносила я её туда. Да только кто же капризуле поверит? Я эту куклу постоянно с собой таскала, вот и думали родители — случайно роняю, а потом и вспомнить не могу, что тут оставила.

Ещё у меня, одна за другой, начали ломаться все остальные куклы. То голову им отломают, то руки-ноги отдельно сложат. Мама сначала злилась, даже пару раз меня отшлёпала — думала, я сама их ломаю, чтобы мне новые игрушки покупали. Так и получилось, что осталась у меня в итоге только одна кукла — та самая, цыганкой подаренная.

Как-то раз я проснулась среди ночи и увидела вдруг ту женщину с остановки. Она стояла в углу комнаты, у тумбочки с моими игрушками, и потрошила ножом плюшевую игрушку. А наружу как будто не вата вываливалась, а кровь текла, и руки у цыганки были все красные. Я хотела закричать, но она приложила палец к губам — и у меня совсем голос пропал. Потом она пропала, а ко мне сразу речь вернулась — я и принялась маму звать. Мама прибежала, а игрушка разрезанная на полу валяется, и куски поролона возле тумбочки. Тогда меня первый раз ругать не стали, тем более что я от страха и говорить связно не могла, только плакала и повторяла «Она тут была, она тут была»…

Я тогда здорово на куклу разозлилась — пока её мне не подарили, так и проблем никаких не было. Швырнула её об стену, так, что у неё кусочек руки откололся. Маленький такой пластиковый пальчик. Смотрю, а у неё выражение лица изменилось, брови ещё сильнее нахмурены и рот оскален, так, что зубы видны. А тут с кухни папа закричал: он как раз мясо для отбивных рубил. Я на кухню бегу, а там, на доске, рядом с мясом, что-то маленькое, в крови, и папа кричит, за руку держится. Потом врачи приехали, его в больницу увезли. Сказали, он тесаком, которым мясо рубил, себе по руке случайно ударил — и мизинец себе отсёк, хорошо, потом пришили.

Тут я поняла — нельзя куклу обижать, нужно её сразу убить, чтобы сделать ничего не успела. Вы вот смеётесь, а я тогда её уже как живое существо воспринимала, как ту цыганку — живое и очень-очень злое. Но при этом и страшно было — вдруг я её убью, а потом кто-нибудь тоже умрёт? Спать почти совсем перестала, ревела всё время. Думала — может, просто кому-нибудь передарить, да и забыть, пусть сам разбирается? Только подумала — и ночью мне опять та цыганка привиделась, пальцем погрозила, мол, не думай даже оставлять где или дарить, тебе же хуже будет.

На следующий день мы с мамой и бабушкой сидели в гостиной. Бабушка вышивала, а мама телевизор смотрела. А у меня кукла на коленях — я уже боялась её оставлять, вдруг кто случайно сломает, а потом плохо будет. И тут бабушка вскрикнула — случайно иголкой укололась, да сильно, так, что кровь выступила. Смотрю на куклу — а она улыбается, довольная такая! Тут я как разозлилась, как закричала:

— Меня мучай! А кроме — никого не трогай! — и вышвырнула её в открытое окно. Можете не верить, но я крик услышала — пронзительный, как будто человека, а не игрушку, с десятого этажа вышвырнула. Меня ругали, а я только плакала — и облегчение было, и страх, куда деваться.

Куклу потом во дворе не нашли, даже следов, и цыганка больше не появлялась. Такие вот дела. А я до сих пор, если цыганку какую или черноволосую куклу увижу, вздрагиваю.
♦ одобрила Инна
1 февраля 2016 г.
Автор: Марьяна Романова

Семье Парфеновых повезло купить квартиру в старом доме в приарбатском переулочке. Продавала старушка, которой на вид было больше ста лет, — ее лицо напоминало коричневый древесный гриб, ростом она была чуть выше письменного стола, а суставы на ее пальцах были настолько деформированы, что руки походили на сухие ветки старого дерева.

Вообще, квартиры в тех краях золотые, но старушка просила недорого — она понимала, что едва ли успеет все истратить, наследников у нее не было, и хотелось скорее получить деньги и напоследок «пожить» по-человечески.

Редкая удача, невероятная. Обычно таких старушонок пасут агенты-хищники или берут в оборот разнокалиберные мошенники, коими Москва полнится, а вот эта каким-то чудом осталась в свободном плавании. Дошла до приемного пункта объявлений некой газеты, продиктовала девушке-секретарю текст, и тем же вечером ей позвонили Парфеновы.

Это Парфенова-жена настояла «попробовать». А Парфенов-муж в чудеса (особенно в области московской недвижимости) не верил и подозревал, что его втянут в махинацию. Но старушкины документы проверили агент и юрист — все оказалось чисто. И сделка состоялась.

Старушка переехала жить к подруге, в новостройку в Бутово. Они обе были одиноки и собирались вместе предаться бесхитростному гедонизму — покупать дорогие продукты, ездить в театр на такси, а лето провести в пансионате на озере Сенеж. Все это она сама рассказала Парфеновым, пока юрист в последний раз вычитывала договор.

Старушка так торопилась переехать в новую жизнь, что половину вещей оставила за ненадобностью.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
31 января 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Григорий Дерябин

Маша рисовала. Один из рисунков показался мне очень мрачным. На листке была изображена темная фигура.

— Что это? — спросил я, отдернув штору — за окном была метель, окно немного вибрировало от ветра.

— Это Газеб, — сказала Маша. Наверное, ответ не требовал никаких пояснений.

— Что за Газеб? — спросил я, машинально продолжая разговор.

— Он придет и съест нас. Так сказали в телевизоре, — пояснила Маша все тем же тоном без выражения.

Я посмотрел на неработающий телевизор, стоящий в ее комнате, и пожал плечами. Телевизор с выпуклым экраном остался от бабушки. Я вышел из комнаты, покачивая головой в такт каким-то мыслям, которых уже не помню.

***

Ближе к двенадцати часам в дверь постучали. Я проснулся и несколько секунд смотрел в телевизор, на экране которого беззвучно кривлялись какие-то артисты. Стук повторился. Я встал с дивана и направился к двери.

— Кто там?

— Газеб прибыл, — ответили из-за двери тихо.

На кухне хлопнуло распахнутое вьюгой окно. Я дернулся, словно ужаленный, но все-таки решил посмотреть в глазок. На мгновенье мне показалось, что я провалюсь в окуляр и окажусь за дверью. Но секундная слабость прошла. Снаружи никого не было видно. Подсвеченный синюшными лампами коридор был пуст, а в углах чернели пятна темноты. Я отправился на кухню и закрыл окно. На обратном пути заглянул в комнату Маши — там было темно, и только светился розовым светом прямоугольник окна.

***

Второй раз я проснулся ближе к трем. Сначала я не понял, из-за чего. Потом сверху послышались тяжелые шаги. Мы живем на последнем этаже, то есть кто-то ходил по чердаку. Я лежал в темноте и ждал, пока они прекратятся, глядя на электронное табло будильника. Шаги то затихали, и тогда я погружался в некое подобие сна, то возобновлялись. Неизвестный, кажется, ходил из угла в угол. Наконец, я встал и включил свет, решив позвонить в полицию.

Он последовал за мной, повторяя там, наверху, мой маршрут. Сомнений в том, что это тот самый Газеб, не было. Телефонная трубка молчала, лишь где-то в глубине были слышны тихие потрескивания. Я застыл в полутемной кухне с трубкой в руке. Шаги прекратились. Не знаю, сколько прошло времени, я стоял, в оцепенении глядя в окно. Метель прекратилась, и за стеклом была только зимняя темнота, разбавленная редкими огнями. Я осторожно двинулся обратно в спальню, с каждым шагом убеждая себя, что происходящее — просто злая шутка воображения. Пол под дверью машиной комнаты был желтым от света...

Маша спала. Я запомнил этот момент — волосы на подушке, одна рука вскинута, другая лежит на животе. Свет ей не мешал. Над ее кроватью застыла темная фигура. Здесь память уже подводит меня. Черты фигуры размываются, перетекают одна в другую. Высок он был или низок, толст или худ?

— Кто ты? — спросил я, зная ответ.

— Я — Газеб, — сказал он, добавив спокойно. — А вот тебя уже нет.

На этих словах он шагнул ко мне (высок, все-таки высок, едва умещался под потолком) и легко откусил мне голову.

***

Газеб солгал. Я все еще где-то есть. В ветреные дни я распахиваю оконные рамы, а в дождливые скриплю половицами в старых деревенских домах. Иногда зимой я заглядываю в окна своей квартиры на последнем этаже. Маша выросла и закончила институт. Наверное, я счастлив. Может, и нет. Это не имеет никакого значения.
♦ одобрила Инна
26 января 2016 г.
В середине восьмидесятых по долгу службы перевели моего отца работать в Москву из нашей глубинки в Мордовии. С перспективой получить квартиру в собственность, да и большой город манил еще совсем молодую маму, мы переехали. На момент переезда мне было 4-5 лет. В садик меня определить не смогли, поэтому за мной «приглядывала» соседка, жившая напротив, с которой наша семья успела более или менее подружиться. Да и тётя Оля, которая жила одна, сама предложила оставлять с ней девочку.

Оля была весьма приятной женщиной, с огромными черными глазами, волосы черные, гладкие, блестящие — я постоянно перебирала пальчиками эти ее волосы, любовалась. Еще у тёти Оли была комната в квартире, где она шила все на свете: платья, юбки, игрушки, блузки… Там стоял манекен, много зеркал от пола до потолка, повсюду куски ткани, пуговицы и всякая всячина. Этим она и зарабатывала. Я подросла и пошла в школу, появились подружки, занятия, секции, и Олю я не видела давно, да и не спрашивала про нее у родителей, просто не до нее было.

Помню, во втором классе ставили спектакль, но с костюмами вышла проблема. Вот тут-то я вспомнила, что «нянька»-швея, может, и школьникам подсобит. Когда я обратилась к маме, чтобы она с тётей Олей поговорила, упросила ее помочь, мама сказала, что это невозможно и точка. Без объяснений. Я к Олиной квартире — не открывает… Олю больше я не видела. Этот случай я быстро забыла. И только когда я уже была выпускницей ВУЗа, вспомнила о бывшей соседке. Вот что мне мамуля рассказала.

Оля, 33 лет отроду, никогда не была замужем, детей своих не имела, да и мужчин особо не водилось (хотя, насколько я помню, она была настоящей красавицей, мне даже странно стало, что так). А тут появился постоянный кавалер. Оля сияла, красивее, чем прежде, стала, наряжалась (а одевалась она ого-го как хорошо, сама по фигурке все шила). Кавалер приходил почти каждый день, но ночевать оставался редко. Несмотря на это, никто не заподозрил, что мужчина явно не свободен.

Все выяснилось достаточно быстро: соседи сбежались на громкие звуки, крики в подъезде, а там картина маслом: Олин жених в одних трусах жмется к дверному проему Олиной квартиры, впереди него растрепанная Оля с кровавыми потеками по лицу и высокая девица с всклокоченными волосами, которую за обе руки оттаскивают от Оли соседи. А девица вдруг успокоилась и Оле прямо в глаза (почему все замолчали в этот момент, такой гомон стоял?..) говорит так спокойно, мягко:

— Портниха хренова, с собой в яму забирай теперь любовника, мне отбросы гнилые не нужны!

Точны слова или нет, мамуля мне передала именно в таком виде. И тут она из кармана горстку мелких красненьких пуговиц прямо в лицо Оле бросает. А следом лоскут черной ткани (откуда он взялся, маман не видела) сложила конец к концу (было похоже на ремень, которым собираются лупить шкодника) и кинула Оле под ноги.

— Утыкайся иглами, чернушка, — и ушла.

Александр, мужчина, из-за которого произошла эта история в подъезде, к жене так и не вернулся, остался у Оли. Ровно через неделю после событий на лестничной площадке у красавицы Оли по всему лицу пошли сначала мелкие, потом крупнее выпуклые гнойные красные пятна, смотрелось ужасно. Врачи что-то прописали, но результата было мало.

А потом случилось вот что: просыпается утром соседка, мужик рядом спит, а в изголовье кровати над ним стоит бывшая жена, которая пуговицы с лоскутом кидала. Оля только рот открыть хотела, а ей:

— Пошло дело, вот и изведешься скоро сама, про иглы помнишь, знаешь все?

И как будто сон был. Увидела все это, провал, открывает глаза — мужик рядом храпит, никого больше нет. Это все, что рассказала Оля моей маме, остальное не успела. Александр нашел Олю в мастерской комнате, она сидела под столом и ковыряла швейными иглами свои болячки на лице, всю кожу жутко изуродовала, все в глаза метилась. А ноги у нее все землистого цвета были и перевязаны на крепкий узел черным лоскутом, который спешно выкинули на помойку после происшествия в подъезде. Может, это был и не он. Короче, увез ее куда-то сожитель, и после больше никто их не видел. В квартиру давно уже въехали другие люди. Не знаю, правда ли то, что произошло с соседкой, и имеет ли место здесь магия или что-то подобное, но в моих воспоминаниях только красивая молодая женщина, которая развлекала меня в детстве, черные блестящие волосы. Не верится, что такое может происходить во вполне рациональном мире…
♦ одобрила Инна
13 декабря 2015 г.
Эту историю рассказал близкий мне человек, увлечённый мистикой, но не рискующий представляться, как автор. Хотя, отмечу потрясающую манеру её речи и неповторимые интонации, которые если и не создают зловещего ореола, но атмосферу передают великолепно. Оснований не верить в описанный случай лично у меня нет. События имели место быть относительно недавно, в середине 90-х гг., в одной из бывших советских республик. Я всегда путаюсь в степенях родства, так что представим главную героиню, Валерию или Леру, как тётушку рассказчицы.

Знаете, все мы, независимо от склада характера и мировоззрений, держим при себе «счастливые» вещи. Атрибуты, которым доверяем, как надёжным оберегам на удачу или от дурного воздействия посторонних. Называть их можем по-своему, если они носят отпечаток индивидуальности. А некоторые символы и защитные артефакты настолько плотно вошли в нашу жизнь и так популярны, что слились с общими традициями и потеряли первичное значение и важность. Однако, встретив Леру сейчас, можно удивиться, что в качестве «защиты» она носит с собой Библию. Вас это заставило улыбнуться?

Но ей не до улыбок.

Обычная женщина, на тот момент лет за тридцать. Как и все, не была готова к шоку постсоветского времени; как и все, пыталась что-то придумать и как-то устроить свою жизнь. В личном плане перспективы были туманные, если не сказать — беспросветные. И, хотя в остальном всё быстро наладилось, жила она одиноко, погружённая в свои дела и заботы близких родственников. Мужчины обращали на Леру внимание, но задерживались ненадолго. Разумеется, она проявляла всё возможное рвение и инициативу. Но толку не было. Ей даже советовали сходить к гадалкам и посмотреть, а вдруг это — «венец безбрачия», или «глаз дурной». Да, только Валерия была женщиной набожной и пугливой по части всякой магии и колдовства. Кто знает, может, и не зря.

Фанатизма в ней не было, но знаться с миром за пределами привычных рамок не хотела.

В то время она устроилась в одну адвокатскую контору, помощником консультанта по уголовным делам. Работа хлопотная, но, учитывая царящий вокруг хаос и беспорядок в законах республики, вполне доходная. Одно неудобство, их фирма периодически представляла адвокатов в качестве гарантированного государственного защитника. Для Леры подобная обязаловка не приносила особой прибыли, но время и силы расходовала.

Однажды к ним обратилась женщина лет пятидесяти, может, больше, а может, и меньше. Сами знаете, что если преобладают азиатские черты, то с определённого возраста установить что-то достоверно может только паспорт.

Сразу и без обиняков перейдя к сути своего вопроса, незнакомка буквально прицепилась к Лере.

— Вы можете помочь моему сыну, — это прозвучало, как утверждение, не терпящее возражений, — он в тюрьме, его будут судить.

— Пожалуйста, расскажите всё с самого начала, — Лера непроизвольно отодвинулась от странной, разодетой в грязные тряпки тётки, похожей то ли на цыганку, то ли на яхуди.

— Сына арестовали и хотят судить, мне сказали, что вы будете его защищать!

— Да, действительно, сегодня поступил запрос на адвоката.

Гостья замялась, но продолжила.

— Я хочу вас попросить, пожалуйста, делайте свою работу хорошо! — на последнем слове был особый нажим.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы...

— Поймите, у меня никого нет, кроме сына! Я отблагодарю вас, денег у нас мало, но есть одна дорогая вещь.

— Ой, что вы, в самом деле, мы будем защищать, как и положено, сделаем всё, что будет в наших силах.

— Если ты его освободишь, то наш подарок тебе поможет, — женщина пристально посмотрела в глаза Леры, это был настолько проницательный взгляд, что адвокат даже вздрогнула. Она ощутила смешанные чувства недоверия и интереса.

Валерия согласилась. Эта чудаковатость клиентки разбудила в ней любопытство, работать пришлось бы в любом случае. Но теперь появилась интрига. Лера достойно и с усердием исполнила свою часть уговора. Доказать виновность у прокурора не получилось.

Обвиняемый был оправдан и отпущен в здании суда. А на следующий день Лере принесли обещанный подарок. Обычная небольшая книга в самодельной картонной обложке, с текстом, набранным на печатной машинке, классический самиздат. В таком виде часто передавались не допущенные цензурой в широкую печать произведения иностранных авторов. Содержание книги так же не вызывало подозрений. Это была история или повесть, абсолютно нейтральный пересказ без заглавий и указателей. Сюжет текста Валерия вспомнить не смогла или не захотела.

Но заверила, что книга её не испугала. Она даже успела разочароваться в своей награде. Если бы не слова прежней хозяйки.

— Эта книга исполнит твоё желание. Просто читай её до конца. И думай о том, чего ты хочешь.

На этом они и распрощались. Больше странная клиентка не объявлялась. Какое-то время книга лежала в доме на письменном столе. Валерия успела забыть о ней. Но в один из вечеров, коротая часы до отхода ко сну, вспомнила о необычном подарке.

Это же не грех, просто читать и мечтать о собственном счастье. Женщине так немного нужно — чтобы рядом был мужчина, который её любил. А где любовь, там и прочие приятности.

Лера стала читать. Что удивительно, но слова из книги в памяти не удерживались. Приходилось оставлять закладку, так как нумерация страниц просто отсутствовала.

Эффект от действия ощущался по началу через перемену восприятия собственных мыслей. Пошёл своего рода внутренний диалог, где на её абстрактную просьбу нечто стало рисовать вполне определённые образы.

«Мужчина... А какой мужчина? Красивый, умный... Брюнет, высокий? Да, наверное. Сильный? Да, конечно».

Это завораживало. Манило. Чтение стало обязательным ритуалом.

Однако, дальше реальность подбросила новый сюрприз. Валерия ощутила присутствие. Ясное и абсолютно чёткое чувство, что в квартире помимо неё есть посторонний человек. Запах мужского одеколона, звук шагов, скрип стульев на кухне. И чем дальше, тем явственнее. Ночной сон стал тревожным. Общее беспокойство росло. А мысленный образ стал похож на фотографию: высокий, статный мужчина, с карими глазами, брюнет с хищным профилем. Его красота очаровывала, но той гипнотической силой, которая заставляет испытывать страх тех, кто ей не поддался. Разумеется, красота — страшная сила, но не настолько же! Тревога усиливалась по мере прочтения страниц. Лера отмечала, что словно завороженная брала книгу в руки и продолжала читать, даже если накануне решалась прекратить эту странную игру воображения. Оставалось совсем немного, буквально пара листков, когда в ночной тишине раздались шаги. Валерия сидела за столом, спиной к двери, но оборачиваться не спешила. Она просто сосредоточилась на странном звуке в коридоре. Мало ли, может быть, это воры?

Но шаги были спокойными, уверенными. Дверь скрипнула и отворилась. Кто бы то ни был, но войти он не решался. Лера опустила глаза и прочла ещё несколько строк. Снова послышались шаги. Нежданный гость шагнул за порог и замер.

Женщина ощутила подавляющий волю ужас, но продолжила читать, и вновь послышались шаги и шумное дыхание, словно запыхавшийся зверь подкрался сзади.

Валерия остановилась и медленно обернулась назад.

В комнате, буквально в полутора метрах от неё, стоял мужчина. Света от настольной лампы было недостаточно, хотя и этого хватило, чтобы узнать в незнакомце свою навязчивую фантазию. Высокий и красивый, он выглядел неестественным или даже неживым, как кукла или странный маскарадный костюм, который по волшебству способен выполнять простейшие механические движения. Он смотрел по сторонам и прохаживался по комнате, но не приближался. В голове перепуганной насмерть Леры мелькнула внезапная догадка: «Он не видит меня! Он ищет, но не может найти! Почему?»

— Читай! — голос едва напоминал человеческий, такой неприятный, ломанный и скрипучий. — Читай дальше!

Нечто, принявшее облик красавца-мужчины, не смогло утаить своей противоестественной сути. Было видно, что злоба и негодование буквально корчат зловещего визитёра.

Но самое жуткое, что у Леры возникло безумное желание прочесть последние строчки. Гипнотическая тяга или колдовская сила, можете считать так, как вам удобно. Это ничего не меняет. Сопротивление давалось ей нелегко.

Она испугалась, что, если пошевелится, то обязательно выдаст себя, и стала молиться.

Шепотом, перебирая самые простые слова, что приходят на ум в подобной ситуации. В ту же минуту гость вышел из комнаты, его очертания размылись, превратив выразительную фигуру в тень. Оцепенение ослабло, и Лера, захлопнув проклятую книгу, подбежала к прикроватной тумбочке, где среди прочих вещей хранила Библию. Она сосредоточилась на священном тексте и стала читать. Всю ночь она не сомкнула глаз, пока по квартире непрестанно что-то бряцало, грохотало и топало, словно невидимый жилец затеял переезд.

Когда утро рассеяло последние следы беспокойного бдения, Лера быстро обернула книгу в старые газеты и вынесла на задний двор, где задумала её сжечь. Но сил на это не хватило, руки опускались сами собой, гасли спички. Страшась возмездия тёмных сил, Валерия решила оставить книгу в районной библиотеке и незаметно подкинула её на одну из верхних полок в секции периодики. Там было пыльно и пусто, книга словно растворилась в этом нагромождении бесполезной макулатуры.

Почему она не выбросила её на свалку или не уничтожила? Вероятнее всего, из-за страха. С тех пор, как бы странно это не воспринималось, Валерия всюду носит с собой Библию, новое издание, не такое тяжёлое, как то, что помогало ей отпугивать нечисть. Такой вот оберег и защита.
♦ одобрила Инна
6 ноября 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Довелось мне на днях стать свидетелем одной необычной картины. Представьте тамбур в подъезде на первом этаже. В этом тамбуре две квартиры под номерами один и два. В первой квартире скоропостижно умер человек. Умер он в пятницу. В субботу у него похороны. А в квартире под номером два в эту же субботу празднуют свадьбу. И поменять-то ничего нельзя. Нельзя подойти к усопшему из первой квартиры и, дружески тряся его за плечо, сказать: «Товарищ, не могли бы вы воскреснуть на один день? А то тут у соседних товарищей свадьба сегодня. А вы своим, простите, печальным видом в двусмысленной позе весь вид портите». Ровно так же нельзя сказать гостям из второй квартиры, прилетевшим и понаехавшим черт-те знает откуда: «Извините, гости дорогие, сегодня не можем. Вот, перед покойным неудобно. Вы уж летите назад домой, а дней так через сорок тогда назад к нам. Нет, ну подарки вы можете оставить, что уж их таскать туда-сюда, особенно вон те белые конверты, которые у вас в пиджаках спрятаны...»

Да... Вот таким вот непостижимым образом они и разошлись. Покойного из первой квартиры медленно и чинно унесли в последний путь под надрывный плач жены и дочки, который слился со звонким и радостным звуком клаксонов из прибывших к подъезду вульгарно разукрашенных лентами машин. И только взгляд отца невесты, встречавшего дочь в подъезде с караваем и бессмысленно пинавшего валявшуюся на полу подъезда зеленую еловую лапу, был каким-то отрешенным и печальным. А хотя, быть может, мне показалось. Я наблюдала за происходящим, глазея в окно кухни в родительской квартире. А мама еще не успела вымыть на зиму окна...

И такое бывает. Кто скачет, а кто плачет... Вакханалия какая-то.

Ну да ладно. Собственно, вот сама история.

Умершего дядю я знаю. Это отец моей подруги. К слову сказать, семью брачующихся я тоже знаю, но, опять же, мы не об этом. Покойный был человеком военным, тяжелого, сурового характера. Никому в доме спуску не давал, даже собаке. Ну, о нем либо хорошо, либо хватит. А вот двумя этажами выше той самой злополучной первой квартиры живет еще одна моя подруга, зовут её Ирина.

И вот позавчерашним вечером позвала она меня к себе. У её дочери скоро день рождения (ну вот, опять про праздник), и мы обсуждали разные мелочи (дома праздника не будет). В общем, время пролетело, я засобиралась домой. Ирка изъявила желание меня проводить, мы вышли на улицу, закурили. В этот самый момент за железной дверью подъезда что-то с шумом бухнуло. Что-то большое и, судя по всему, довольно тяжелое. И голоса. Ну мы, прикинув, что это какой-нибудь поздний пьяный, на всякий случай отошли подальше. Дверь открылась, и каково же было наше удивление, когда мы увидели в проеме Аньку, в буквальном смысле слова катившую перед собой здоровое серо-коричневое кресло. Сзади Ани, пытаясь помочь и постоянно мешая, путалась ее мама.

— Привет.

— Привет.

— А куда кресло-то, Ань? На ночь глядя...

— На мусорку.

Сердобольная Ира предложила дамам просто оставить кресло на углу дома, авось кто подберет, но две мадамы в один голос выдали категорическое «нет» и покатили его в сторону свалки.

Вообще, картина была красочная, скажу я вам. Вечер, кресло, дамы в черных платках, это кресло катящие, учитывая, что с момента похорон и девяти дней еще не прошло.

— Ремонт, что ли, затеяли на ночь глядя? — спросила я, когда Аня остановилась с нами покурить.

— Да какой там ремонт, — невнятно проговорила она, держа зубами сигарету и роясь в карманах в поисках зажигалки. — Достал он уже в этом кресле сидеть! И днем и ночью, как проходишь мимо его комнаты, так оно скрипеть начинает. А по ночам ходит он там взад и вперед, то сядет в него, то встанет, то вздохнет там, а один раз как заорет ночью: «Анька! Открой мне дверь!» А в ночь после похорон мать в туалет пошла. Дверь в комнату открыта была, мама обернулась, а он в кресле своем... Сидит, в трико, в майке, как будто не умирал, на руку облокотился, словно дремлет... Я ей скорую вызвала — с сердцем плохо было. Вот и решили — сколько можно. Нравится ему в этом кресле сидеть, пусть вон идет за ним и сидит там.

Я подавила в себе жуткое желание сострить, спросив, что будет, если завтра утром, открыв входную дверь, они увидят перед собой это злосчастное кресло, и зычный голос из ниоткуда вдруг произнесет что-то вроде: «А ну, куры! Как выкатывали, так и закатывайте!» Потому что на этот подъезд в этом месяце неуместного веселья все же хватит.
♦ одобрил friday13