Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

Первоисточник: mrakopedia.ru

Дело было в девяностых годах. То ли девяносто пятый, то ли девяносто седьмой. Тогда по городу валом катились квартирные кражи. Вскрывались квартиры, тащили всё, что помещалось в машину и что можно было вынести. Не обошли злодеи и квартиру соседей Светланы. Саму Свету это происшествие задело только тем, что воры закрасили все дверные глазки соседей силикатным клеем с мелом. Впрочем, во время поисков краденого на местном блошином рынке был куплен новый. Ну, насколько может быть новым то, что можно купить на барахолке. И вокруг этого дверного глазка всё и закрутилось. Точнее, по обе стороны.

Первый странный случай произошёл дня через четыре после инцидента с кражей и глазками. Все эти дни Света при малейшем шорохе в подъезде тихо кралась к двери и робко заглядывала в маленький стеклянный зрачок. Тут же чудились воры, маньяки и прочие персонажи «Криминальной России». Но в тот раз она увидела соседку с пятого этажа, бабу Тоню. А вот тот факт, что баба Тоня преставилась лет пять назад, Свете пришёл в голову не сразу. Ясное дело, шок, паника и всё такое. Даже говорить никому не стала, да и кто поверит?

Следующий день Света провела у глазка. К ограбленным соседям в гости приходила родственница с маленькими дочками (родственнице ампутировали ноги из-за варикозных язв в прошлом году, первая дочка после окончания института уехала в Москву, вторая осталась смотреть за матерью и потихоньку спивалась), из школы вернулся маленький Сашка (подорвался во вторую чеченскую), поднялся на межэтажную площадку покурить пожилой Семён Тихоныч (когда милиция вскрыла квартиру, он сидел мёртвый за столом уже пятый день, им ребятня во дворе пугала маленькую Светку). А в пять часов вечера с заводской смены пришёл папа. Он нажал на кнопку звонка (как обычно, двадцать лет назад) и задумчиво улыбнулся, глядя прямо в глазок.

Света не подходила к двери несколько дней. Позвонила в институт, сказалась больной. На кухню и в туалет пробегала без оглядки на дверь. А потом заметила, что злополучный дверной глазок вырван — перед дверью валялось только стопорное кольцо.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: www.mrakopedia.ru

Пожалуйста, дайте мне знать, если у кого-нибудь ещё есть экземпляр книги «Как играть в одиночестве». Меня действительно пугает то, что, возможно, я — владелец единственного экземпляра. Я заказал её с сайта… Barnes & Noble, по-моему, не помню точно. Когда я немного почитал эту книгу, то связался с ними, но мне ответили, что никогда не продавали ничего подобного.

«Как играть в одиночестве» — маленькая чёрная книжка, примерно 13 на 8 сантиметров. Обложка без иллюстраций, просто название белыми буквами. Страницы выглядят, как ксерокопии рукописных страниц из блокнота, нумерация отсутствует. На первой странице есть заголовок и ничего более: ни имени автора, ни издательства, ничего. Я пролистал всю книгу, но информации нет нигде. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто написал эту чёртову книгу.

Книга поделена на короткие части, каждая содержит инструкцию, как играть в очередную игру. Части пронумерованы, но раскиданы по книге беспорядочно. Я использую слово «игры» довольно условно, потому что инструкции, как правило, откровенно странные, а описываемые игры не похожи ни на какие из тех, в которые я когда-либо играл. Вообще говоря, многие из них выглядят, скорее, как какие-то ритуалы. Тот факт, что их предполагается проводить в одиночестве, представляется мне весьма тревожным. Просто… А-а, просто посмотрите на некоторые из этих инструкций сами, и поймёте, о чём я говорю.

------

ЧАСТЬ 23: ПРЯЧЬСЯ

В эту игру нужно играть в полной темноте. Света не должно быть совсем, или они не придут.

Убедись, что в доме, в котором ты находишься, царит полная темнота. Если в доме несколько этажей, на всех должно быть темно. Полная темнота — это когда ты не чувствуешь разницы, закрыты у тебя глаза, или открыты.

Когда ты добился полной темноты, найди угол, стены из которого выходят на север и на восток, встань ровно в полуметре от него, закрой глаза руками и начни считать.

Если ты досчитал до 100 и ничего не произошло, прекрати считать и включи весь свет в доме. Ты проиграл. Если ты услышал шёпот из угла, считающий вместе с тобой, прекрати считать. Не смотри в угол. Выйди из комнаты, не смотря в угол. Игра началась.

Когда ты зайдёшь в другую комнату, найди, где спрятаться. Если счёт прекратился до того, как ты спрячешься — ты проиграл. Когда ты найдёшь, где спрятаться, оставайся там. Молчи. Не двигайся. Если ты покинешь своё укрытие до конца игры — ты проиграл.

Когда шёпот прекратит считать, он скажет «Я иду искать» и станет искать тебя. Не покидай укрытие, или тебя найдут. Если тебя найдут — ты проиграл. Если загорится свет — оно сдалось.

Игра окончена. Ты победил.

* * *

ЧАСТЬ 54: ЖДИ

В игру нужно играть накануне какого-то особого дня, например, дня рождения или другого праздника.

В самом начале дня, до того, как делать что-то ещё, зажги огонь. Это может быть свеча, бумажка, что угодно. Для них это неважно. Вглядись в глубины огня и прошепчи: «Завтра — особый день. Да будет так». Затем коснись огня указательным пальцем своей преобладающей руки. Игра началась.

С этого момента до полуночи ты должен не дать огню погаснуть. Если он погас — ты проиграл. Кроме того, ты не должен спать на протяжении всей игры. Если ты заснул — ты проиграл.

Если ты следовал правилам, пламя угаснет ровно в полночь. С этого момента ты можешь идти спать — это не приведёт к проигрышу. На следующий день ты лишишься важного для тебя предмета и получишь два, которые будут для тебя эквивалентно ценными.

Игра окончена. Ты победил.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
10 апреля 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Это случилось много лет назад в садике моего поселка, куда я и ходила. Тогда был большой скандал, помню даже, как в садик временно не ходила наша группа, были постоянные собрания родителей с руководством садика… Я была еще ребенком 5 лет, слышала краем уха все разговоры, которые ходили, но не понимала их значения, недавно мама освежила мне память.

Как-то в садик приглашали фотографов, их было двое, мужчина и женщина. Нашу группу фотографировал мужчина, всё как обычно: групповая фотография с воспитателями садика, по желанию можно было сфотографировать ребенка одного либо с родителями, тогда я фотографировалась с сестрой, у меня все еще сохранилась эта фотография. Кто пожелал отдельно фотографировать своих детей, тому был «бонус», эти фотографии отдавали в рамке, которая не входила в стоимость снимка.

После этого прошла где-то неделя, и больше половины группы начала болеть, это была не простуда, не ветрянка, не отравление, врач при детсаде не могла поставить диагноз. Потом закрыли нас на карантин, дети просто увядали на глазах, лежали на постели, как растения, кто-то дома лечился, кто-то лежал в больницах.

Потом родители стали перешептываться между собой, что же это может быть, ведь дети не шли на поправку, и одна из мам просто сказала, что фотография ее ребенка стала высвечиваться, блекнуть — та фотография, где ребенок был сфотографирован один. Кто-то на ее слова не обратил внимания, а кто-то поддержал, так как не только у нее стали блекнуть фотографии. Можно было списать на то, что фотография висела на стене, попало солнце, и постепенно начала высвечиваться — может, качество плохое.

Дальше произошло самое странное. У одной из мам фотография ребенка в рамке упала. Всё, естественно, развалилось, рамка треснула. Во время уборки женщина подняла фотографию и под ней обнаружила другой снимок, снимок ребенка-калеки с обезображенным лицом. Эта новость сразу разлетелась со скоростью света, все стали разбирать эти рамки, и под снимками заболевших детей были найдены эти ужасные фотографии калек… Меня это не коснулось, но помню, как мама плакала, разбирая рамку с фотографией, где мы были с сестрой. Она ничего не нашла.
♦ одобрила Совесть
4 апреля 2015 г.
Автор: Марьяна Романова

Первым зимним утром восьмидесятилетний Петров не поднялся с постели, хотя у него был запланирован поход к гастроэнтерологу, а потом на рынок за свежим творогом и португальской клубникой, которую он покупал мизерными порциями и потом, в бумажном кулечке, бережно нес домой.

Петрову нравилось баловать деликатесами жену Нину, которую он любил уже полвека. Жена была ленинградкой и помнила, как мать варила кожаные туфли, а отец вполголоса говорил: «Все равно Нинка не выживет, надо что-то делать». Нине было всего одиннадцать, но она прекрасно понимала: «что-то делать» — это когда самого слабого приговаривают, чтобы те, кто сильнее, продолжали жить. За несколько недель до того дня, как мать стояла над кипящей водой, в которой размокали ее свадебные туфли, от соседей потянуло мясным бульоном. А их младшего сына, одноклассника Нины, щуплого мечтательного мальчика, который надеялся стать летчиком, хотя ежу было понятно, что таких близоруких в небо не пускают, больше никто никогда не видел. Соседи даже глаза не прятали, наоборот — смотрели с некоторым вызовом, как будто бы альтернативная мораль, благодаря которой на некоторое время на их щеках появился румянец, а в глазах — блеск, стала их стержнем.

У Нины тогда не было даже сил бояться и тем более сопротивляться, но мать как-то сумела ее отбить. По иронии, из всей семьи в итоге выжила только она, Нина, самая слабая.

После войны Нина ни одного дня не голодала. Но ягодам, хорошему сыру, пирожным-корзиночкам радовалась, как дитя, всю жизнь. Это было дороже, чем жемчуга, и теплее, чем объятия.

Для Петрова было очень важно поехать на рынок за клубникой, однако он не смог встать, как будто невидимые путы его держали. Не поднялся он и во второй день зимы, и в третий, а уже к февралю стало ясно — не жилец. Угас он стремительно, как свеча, накрытая колпаком, и как-то странно — врачи так и не поняли, в чем дело.

Еще в начале осени никто не давал Петрову его лет — в нем была та особенная стать, которая выдает бывших военных. Широкие плечи, аккуратные седые усы, густые волосы, кожаный пиджак — ему и в его восемьдесят часто говорили в спину: «Какой мужчина!» А жена Петрова всю жизнь слышала: «Ты поаккуратнее, уведут ведь!» И пытались увести, много раз пытались.

В последний раз вообще смешно — наняли они женщину, чтобы та помогала квартиру убирать. У жены Петрова пальцы совсем скрутил артрит — ей было трудно мыть полы во всех трех комнатах. Вот и нашли по объявлению помощницу. Галей ее звали. Простая деревенская женщина, о таких часто говорят: «Без лица и возраста». Ей могло быть и двадцать пять, и пятьдесят. Кряжистая, с сухой кожей на щеках и ловкими сильными пальцами. От нее всегда почти неуловимо пахло кисловатым потом, и, когда она покидала дом, жена Петрова, немного стесняясь, все же проветривала комнаты.

Галя приходила через день. Работала она хорошо — кроме всего прочего умела натирать паркет воском. Не ленилась, пылесосила даже потолок, ежемесячно мыла окна, перестирала все шторы. Но обнаружился один изъян — очень уж ей понравился Петров. Ему была присуща та дежурная галантность, которую неизбалованные женщины часто ошибочно принимают за личную приязнь. Когда он приветствовал домработницу утром: «Рад вас видеть, Галюшка!», та краснела как школьница, тайком прочитавшая главу из найденного у родителей «Декамерона». А Петров думал, что она разрумянилась от интенсивного мытья полов. Он вообще был в этом смысле довольно наивен.

Среди мужчин однолюбы встречаются так редко, что большинство даже не верит в их существование. Петров был влюблен в жену — искренне и просто. С годами чувство его стало спокойным — ушел порыв, ушла страсть, но и через пятьдесят лет он все еще иногда исподтишка любовался женой.

Нина сидела под торшером с книгой, а он делал вид, что читает «Советский спорт», а сам ее рассматривал. И такой хрупкой она была, и такими тонкими стали к старости ее добела поседевшие волосы, и так пожелтела кожа, что ему даже страшно было за эту бестелесность. Будь у Петрова крылья, он бы распростер их над женой, чтобы защитить ее от сквозняков, ОРВИ, каждую осень гулявшей по Москве, чересчур яркого солнечного света, хамоватой медсестры из районной поликлиники, извергаемых телевизором дурных новостей.

А Галя приходила мыть полы в короткой юбке из парчи и, если ей из вежливости предлагали чаю с вареньем, никогда не отказывалась. Петрову она сочувствовала. Такой статный мужик, а вынужден жить при некрасиво состарившейся жене, которую вполне можно было за его мать принять. Благородный потому что.

Долго терпела Галя. Она привыкла к инициативным мужчинам и все ждала, когда Петров заметит ее интерес, одуреет от свалившегося счастья и потащит ее сначала в постель, а потом и под венец.

Объяснение было тяжелым. Галя нервничала — она была опытным игроком на поле кокетливого смеха, а вот слова всегда давались ей с трудом. Петров изумленно хлопал глазами. Даже если бы он был одинок, эта потная румяная женщина в неуместной нарядной юбке была бы последним человеком, удержавшим его взгляд. Побаивался он вульгарных шумных баб.

И все же неловкие признания домработницы тронули его и Петров старался подобрать такие слова, чтобы женщина не почувствовала себя раненой. Усадил ее в кресло, налил хорошего коньяка, который Галина выпила залпом, как водку.

Кряжистая Галя не понимала, почему сок ее жизни не волнует Петрова, а сухонькая вечно мерзнущая старушонка с костлявыми ключицами, артритными пальцами и выцветшими глазами — да.

Через какое-то время она сказала, что больше не может убираться в их доме. И, честно говоря, семья Петровых вздохнула с облегчением. Все это случилось в середине октября.

И вдруг вот так.

В первый день весны Петров перестал дышать — это случилось под утро. Нина сразу почувствовала, во сне. Повернулась к мужу. Даже когда Петров заболел, она продолжала спать рядом с ним. Привычка. Мертвый Петров лежал с ней рядом и с улыбкой смотрел в потолок. За месяцы болезни он так усох, что перестал быть на самого себя похожим.

И на похоронах Петрова, и вернувшись в опустевший дом, где на прикроватной тумбочке лежали его таблетки и очки, Нина чувствовала, что муж где-то рядом. Как будто бы у него, покинувшего тело, действительно отросли те самые крылья, которыми он мечтал ее укрывать и защищать.

Нина была спокойна — улыбалась даже. Подарила соседям новую зимнюю куртку, купленную для Петрова, да так и не пригодившуюся, и антикварную фарфоровую супницу. Не будет же она красиво сервировать стол для себя одной. Это было бы слишком грустно.

На сороковой день Нина решила распустить подушку, на которой спал муж. Дорогая подушка, гусиный пух, только вот спать на ложе мертвеца — дурная примета. Пригласила знакомую швею, та обещала за час-другой управиться. Но, спустя буквально несколько минут, она позвала в спальню Нину, и лицо ее было мрачным.

— Смотри, что я нашла. Кто это вас так?

На кровати лежал черный венок. Подойдя поближе, Петрова увидела, что он сплетен из вороньих перьев.

— Что это? — удивилась она.

— Вас надо спросить, — криво усмехнулась портниха. — Кому так насолили, что порчу смертную на ваш дом навели? Хорошо еще, что сами на этой подушке спать не стали, — она бы вас, худенькую такую, за неделю сгубила.

Нина Петрова, когда-то выжившая в блокадном Ленинграде, точно знала, что Бога не существует. Когда она слышала церковные колокола, ей все мерещилось улыбающееся лицо соседского мальчишки, которого съели собственные родители, чтобы продержаться. И никто их не осудил, не посмел бы. Петровой казалось, что если кто в Бога верит, тот, выходит, либо малодушный человек, либо просто никогда не пытался прожевать вываренные в соленой воде свадебные туфли матери. Веру она воспринимала как слабость, суеверия — как глупость. Много лет они с мужем выписывали журнал «Наука и жизнь». В иной момент она просто посмеялась бы над темной портнихой.

Но венок из вороньих перьев — был.

А Петров — умер, и врачи так и не смогли найти причину угасания.

— Ерунда… — не вполне уверенно сказала Нина. — Да и некому было…

— А вы подумайте, — прищурилась швея, уже предвкушавшая, как она расскажет эту яркую историю коллегам и родственникам. — У вас в доме бывал кто посторонний? Помнится, вы говорили, женщина убираться приходила.

Нина как наяву увидела перед собою полное красное Галино лицо; верхняя губа трясется от гнева, зрачки сужены, как у собаки в трансе бешенства.

— Вы меня еще вспомните, — сказала она, принимая из Нининых рук свою последнюю зарплату. — Нельзя так со мною обходиться!.. Это вы, тихоня, ко всему привычная, … в глаза — все божья роса. А я другая. Я и постоять за себя могу!

— Да за что же… — растерянно хлопала ресницами Нина. — Я не понимаю, душа моя… Разве мы вас хоть когда-то хоть чем-нибудь обидели?.. А если вы о муже моем, так он просто…

— Молчите уж! — перебила Галя, для которой ненависть была, как парная в русской бане, — лицо ее раскраснелось и вспотело. — Я просто предупредила!

И вот теперь такое… Смерть, так неожиданно пришедшая в дом, венок в подушке… Нет, Нина, конечно, не поверила портнихе — ей было очевидно, что единственный факт не может быть базой для выводов. Совпадение, просто страшное совпадение.

Венок из вороньих перьев она зачем-то закопала на пустыре.
♦ одобрила Совесть
27 марта 2015 г.
Когда я была маленькой, мы жили с мамой в частном доме на краю одного якутского села. У нас все время обитали какие-то люди, никогда без гостей не обходилось. И вот однажды зимним вечером к нам постучалась какая-то женщина. Село было небольшое, все друг друга знали. Вот и эту женщину, хоть и не разговаривали с ней, но видели не раз. Звали ее Катерина. Они с мамой просидели на кухне всю ночь, о чем-то толкуя, и с этого дня она начала жить с нами.

Я уже привыкла к такому обороту дела, потому несильно удивилась. Только вот странная она была, Катерина. Ночами не спала, ходила по всему дому, что-то шепча себе под нос. Внешность у нее тоже была примечательная: высокая, худая, некрасивая. Малюсенькие глазки с обвисшими веками, ресницами природа ее обделила, кожа грязновато-серого света, длинное унылое лицо, к тому же почти полностью отсутствовали зубы, остались черные обломки, что не прибавляло ей привлекательности. Единственно достойным восхищения у чернявой, худющей, сутулой женщины была по-настоящему шикарная коса, черная как смоль, длиннющая и густая-прегустая.

Катеринина как бы нарочитая некрасивость вызывала удивление, а потом жалость. Первое время мои глаза не отрывались от ее сутулой фигуры, но потом я привыкла.

Она прожила с нами где-то месяц. А потом в один прекрасный день достала классные такие беленькие торбаса и подарила мне. Я обрадовалась. Мои черные валенки были изношены до такой степени, что даже я, малышка пяти лет, стеснялась в них ходить. О боже, как я любила эти торбаса, как наглаживала, ждала момента, когда выйду в них на улицу, как гордо вышагивала… Затем последовали странные, непонятные события, которые до сих пор снятся мне в кошмарах.

Однажды вечером я, как всегда, пришла из детского сада и увидела маму с бледным лицом. Она попросила меня унести еду в комнату. Мама не позволяла ужинать в спальне, поэтому я удивилась, но перечить не стала. Послышались взволнованные голоса. Любопытная до жути, как все дети, я полезла на печку и стала оттуда наблюдать за происходящим. В это время пришла тетя Настя и шепотом начала говорить что-то на ухо маме. Они стояли, неприязненно поглядывая на Катерину, которая сжалась в уголочке. Мне даже стало жалко ее, такая она была несчастная и ужасно беззащитная. Хотелось крикнуть маме, чтобы она не слушала тетю Настю, не обижала ее. Но, конечно, не пикнула и поспешила слезть.

Проснулась поздно ночью от боли в груди. Острая боль резко накатывала, и в эти минуты я не могла вдохнуть. Лежала с открытым ртом, хватала воздух воспаленными губами. Сердце сильно билось, лоб запотел, и казалось, что в доме стоит адская жара. Даже маму не могла позвать. Наконец, боль немного отхлынула, и я неподвижно застыла, стараясь отдышаться. Лунный свет заливал мою кровать сквозь тонкие занавесочки. И вдруг послышался скрип снега под ногами — кто-то проходил мимо моего окна. Вскоре шаги утихли, а потом вновь заскрипели. Мое ухо чутко ловило каждый звук, я напряженно застыла, стараясь даже дышать потише. И вскоре удалось различить какое-то бормотание. Даже не бормотание, а напевный речитатив, только слов нельзя было разобрать. Страх пополз мурашками по позвоночнику, холодный пот залил все тело. А потом я поняла, что этот «кто-то» нарезает круги вокруг дома. Ходит и бормочет, ходит и бормочет. Хотела позвать маму, но боль в груди снова резко подкатила, да так, что я выгнулась дугой и потеряла сознание.

Очнулась дня через три. Мама, осунувшаяся, побледневшая, сидела рядом и тихонько заплакала, когда я открыла глаза. Я спросила, где Катерина. Мама сказала, что она уехала к родственникам и больше жить с нами не будет. Я особо не огорчилась и быстро о ней забыла. Через неделю поправилась и уже могла ходить в детский сад. И конечно же, мне захотелось поносить свои красивенькие торбаса, но их не было. Когда я спросила у мамы, где моя обновка, она сказала, что их сгрызли мыши. Так мне пришлось донашивать свои старенькие валенки.

Болезнь после себя не оставила никаких следов, но иногда лунными ночами мне казалось, что вокруг дома кто-то бродит, напевает, тогда я бежала к маме. Потом и эти кошмары прекратились.

Недавно мы с мамой сидели, болтали ни о чем. Зашла речь о новых торбасах, которые необходимо было купить, и я почему-то вспомнила о тех беленьких, которые сгрызли мыши. И вот что мама мне рассказала.

Катерина была пришлой. Конечно, жила в нашей деревне много лет, но сама была родом откуда-то с севера. До того, как пришла к нам, уезжала погостить на север. Там она встретилась и разговорилась в магазине с какой-то женщиной, которая дала ей в подарок те самые белые детские торбаса. Нет бы Катерине удивиться, с чего эта женщина делает такие подарки, но она спокойно взяла и потом, когда переехала жить к нам, передарила обутку мне. В тот вечер, когда я видела шептавшихся маму с тетей Настей, Катерину поймали на воровстве. Оказалось, у мамы пропадали небольшие суммы, но как человек крайне деликатный, она никогда об этом не говорила и не выясняла, куда исчезли деньги. За день до этого Катерина гостила у тети Насти. После ее ухода обнаружилось, что крупная сумма денег, собираемая на сервиз, пропала. Тетя Настя, в отличие от моей мамы, женщина скандальная и боевая, сразу кинулась к нам, где в вещах Катерины обнаружили деньги. Катерину, конечно же, «ушли».

Поздно ночью мама проснулась от странных всхлипов, доносящихся от моей кровати. Она встала, положила ладонь на мой лоб, тут я обмякла. Мама попыталась привести меня в чувство, не смогла и кинулась к соседям звонить в «скорую». Приехавший врач не смог что-либо внятно объяснить, меня положили в больницу. Через день маме сказали, что диагноз не определен, что врачи ничего не понимают в происходящем и, похоже, мне конец. Конечно, не так прямолинейно, но смысл сказанного был именно таков.

Во вторую ночь, когда мама сидела у моей кровати, к ней подошла старая санитарка и посоветовала обратиться к шаманке, живущей в деревне в десяти километрах от нашей. Мама кинулась искать машину. Не знаю, как она убедила, уговорила, но тракторист Сеня отвез нас в ту деревню на ночь глядя.

Поездка была нелегкой, как нарочно, на дорогах были заслоны из деревьев, снег рыхлый, и несколько раз мы чуть не застревали. Мама была на грани отчаяния, когда, наконец, стал виден первый дом. Шаманка и спасла меня. Она долго сидела, держа руки на моем лбу. Потом спросила:

— Что ей дарили в последние дни?

— Торбаса. Белые.

— Сейчас ей станет немного легче. Поезжайте домой. Я приеду вечером. А ты тем временем сожги эти торбаса, золу не выбрасывай, сохрани. Я приеду, сделаю, что надо.

С тем и вернулись. Вечером старуха в самом деле приехала, посидела у огня, что-то просила, кормила огонь, затем взяла золу и, позвав маму, пошла на перепутье трех дорог. Там она начала разбрасывать золу со словами: «Откуда пришла, туда и уходи. Кто навеял проклятие, к тому и приди».

А маме она объяснила, что есть шаманки, ворующие детские души, для этого они дарят проклятую одежду или обувь. И если бы мама не успела в течение трех дней, то меня бы не спасли.

На следующее утро я пришла в себя. Движимая любопытством и страхом, вышла на улицу и осмотрела снег. Следы ног четко лежали вокруг дома.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: 4stor.ru

Было это в конце 90-х годов, мне тогда было 18 лет. Моя подруга выходила замуж, я должна была быть свидетельницей. И вот я сидела у себя, готовила украшения и всякие конкурсы к свадьбе, мама спала в соседней комнате. Занятие для меня было увлекательное, и я засиделась допоздна. У меня работал кассетный магнитофон, который крутил одну и ту же кассету уже в сотый раз — я ее только переворачивала. И тут поверх песен я услышала мужской голос, который что-то говорил. Большая часть слов была непонятна — не то чтобы он тихо говорил или были помехи, это было больше похоже именно на невнятный разговор с самим собой. Сначала я просто смутилась, подумала, что это наложилось радио или чей-нибудь разговор по рации. Но нет, на это было совсем не похоже, он говорил сам с собой. Я перемотала кассету чуть назад, думая, что что-то случайно записалось, но разговор менялся. Самое жуткое наступило, когда, в очередной раз перемотав назад, я услышала фразу: «Хватит тыкать по кнопкам». В тот момент мне было и страшно, и интересно, и жутко. Мысли разбегались, я думала, что сплю. Перематывать я больше не стала, но дальше была песня про пейджер, и начались комментарии про эту песню. Сейчас уже многое забылось, но помню, что после фразы «скинь на пейджер» голос сказал: «Я тоже так могу», — и раздалось какое-то пищание, похожее на сигнал пейджера. Потом все закончилось — песня была последняя.

Сколько я потом эту кассету ни слушала, перематывала, ничего не было. Хочу сказать, что я точно не спала — в 18 лет я легко могла не спать допоздна. Я много спрашивала у людей, связанных с техникой — все говорили, что не мог магнитофон поймать радио. Когда я рассказываю это своим близким, конечно, многие смеются, пытаются все объяснить, но тогда мне было не до смеха. Это точно не было похоже на радио или чьи-то переговоры — голос явно говорил сам с собой. В какой-то момент я хотела ему что-то сказать, но побоялась услышать ответ...
♦ одобрил friday13
19 февраля 2015 г.
Автор: Генри Лайон Олди

Андрей Ивченко возвращался из Житомира, где навещал родственников жены. Багажник немолодой «Шкоды» был набит принудительными гостинцами — кисловатыми яблоками в полиэтиленовых кульках, луком, зеленью, «поричкой», бутылками самогона и литровыми банками с неизвестным темным содержимым. Андрей возвращался не то чтобы раздраженным (родственники жены всегда принимали его хорошо) и не то чтобы усталым (было всего три часа дня, а встал он сегодня поздно). Просто лежало на дне души смутное ощущение, что воскресный день, а с ним, пожалуй, и добрая часть жизни потрачены впустую.

Когда-то Андрей мечтал стать танцором, а стал инженером, но по профессии работать не смог и устроился менеджером в фирму, торгующую путевками. Отправляя людей в Эмираты, Египет и Чехию, сам он никогда нигде не бывал — если не считать, конечно, регулярных визитов в Житомир и пары еще студенческих поездок в Москву. В первый год замужества жена родила ему двойню, чем катастрофически подорвала финансовое положение молодой семьи; с тех пор Андрей работал без отпусков и выходных, и даже неделя в Карпатах представлялась бессовестной тратой времени.

Пацанам сейчас стукнуло по десять лет, и они учились в хорошей школе, а впереди маячил (Андрей думал об этом заранее) приличный институт для обоих. Жена преподавала в художественном лицее за жалкие деньги. «Хрущевка» с двумя смежными комнатами давно сделалась мала; таким образом, Андрей начинал каждый день заботой о хлебе насущном и засыпал с мыслями о семейном бюджете. Тем обиднее было, что жена Антонина считала мужа скучным, ограниченным человеком и ни о чем, кроме хозяйственных дел, давно не разговаривала. Тоня жила, как балованная школьница под крылом обеспеченного папы, — Андрей в сердцах не раз ей об этом говорил, но она только улыбалась в ответ. Вот и сегодня визиту к родственникам Антонина предпочла «девичник» с сауной в компании Лариски Богатюк и Лильки Малениной, еще институтских подружек. Сыновья с утра обретались у бабушки; Андрей с тоской думал о кухонном смесителе, который предстоит поменять во что бы то ни стало. И никаких больше планов на этот вечер нет, кроме смесителя на кухне и телевизора в тесной комнате, а завтра начнется новая рабочая неделя, и Андрей забудет, как его зовут, — до самой пятницы…

Раздумывая таким образом, он катил и катил по шоссе — и вдруг увидел рекламный щит, на который не обращал внимания раньше: «Сантехника по низким ценам. Обои. Мебель. Бижутерия. Сахар. Трикотаж». Ниже, над стилизованным изображением Мухи-Цокотухи, красовалась «Косметика от Гели Реф». Под щитом обнаружилась стоянка, на стоянке — несколько десятков машин, от «жигуля» до «БМВ». Дорога вела от стоянки направо; там начинался вещевой базарчик, и Андрей издали увидел, как поблескивают никелированные детали на обширных прилавках.

Он притормозил. Смеситель все равно предстояло покупать, а на таком вот придорожном развале цены, как правило, невысоки. Правда, и товар выставляется лежалый, но Андрей был мужик с характером и целиком полагался на свой немалый опыт.

Он запер «Шкоду», поставил ее на сигнализацию и, потрогав бумажник во внутреннем кармане пиджака, двинулся по узкой бетонной дорожке к базару.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
13 февраля 2015 г.
— Впервые это случилось год назад. Я проснулся от звука щелчков лампы в прихожей. Она мигала, периодически включаясь и выключаясь. Лампа с датчиком движения. Ты же знаешь — я сейчас живу один...

Мой собеседник заметно нервничал. Последний раз мы виделись два года назад на похоронах его жены. И сейчас он словно пытался донести до меня нечто особенное и сокровенное. Признаюсь, начало меня заинтриговало. Мы сидели на кухне, откуда было видно ту самую лампу. Я с интересом ожидал продолжения. И он продолжил:

— Так вот, живу я один, поэтому неожиданная активность этой лампы меня несколько смутила. «Технические неполадки, замыкание», — приходили мысли в голову. Лампа продолжала мигать, оставляя меня в темноте на несколько секунд. Тут меня словно током прошибло. Запах! Отчётливый запах газа. Я бросился на кухню, чтобы проверить заглушки на плите. Так и есть — я забыл выключить газ. Стоя у открытого окна и думая, что бы могло со мной случится, я вдруг заметил, что лампа больше не мигает. «Спасибо», — сам не знаю зачем, бросил я тогда в темноту неизвестно кому или чему, благодаря которому произошло такое совпадение. Лампа вновь загорелась на несколько секунд и погасла, оставляя меня наедине со своим некогда атеистическим разумом.

«Володя, смотри, что я купила! Знаешь, какая штука удобная! Вечно ты свет в прихожей не выключаешь, простофиля!». Жена. Жена лампу купила. Я как сейчас помню — когда повесил её, Наташка туда-сюда под ней прыгала и махала руками, радуясь, как ребёнок новой игрушке. Вот ты думаешь — я «сумасшедший, вновь себя нашедший»? Нет, ошибаешься. Я же проверил всю проводку, я лампу поменял! Ничего не изменилось.

Ты думаешь, почему бабы у меня нет? Привёл я как-то одну. Лампа мигала тогда неистово. Понял, что не к добру. Выпроводил тогда новую знакомую. Сейчас не вожу сюда никого из женщин. Мне и моей хватает, — сказал он с улыбкой. — Сейчас уже привык даже. Мигает лампа — иду проверять, что не так. И всегда что-то найду. То воду забыл выключить, то мусор уже гниёт...

Помогает мне, родная. Помогает. Не один раз жизнь уже спасла. Помню, однажды собрался с друзьями на дачу. Выхожу уже и замечаю вдруг, что лампа мигает. И как чувствую, что Наташка рядом стоит и руками машет, отговаривает будто. Не вижу, а чувствую. Постоял-постоял, да домой зашёл. Всё на сердце легче стало. Сгорела дача ночью... Со всеми сгорела. Так и живём.

Друг замолчал, внимательно глядя на меня. Я не знал, что сказать. Так и сидели в тишине, каждый думая о своём. Переведя взгляд в тёмную прихожую, он вдруг неожиданно произнёс:

— Наташа, ты здесь?

Через мгновение лампа замигала, заставляя моё сердце учащенно биться.
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Эта история абсолютно реальна. В своё время я поклялся себе не сомневаться в её реальности через какое бы то ни было количество времени — хотя было мне тогда всего десять лет. Но уже тогда я понимал, что с годами я буду сомневаться всё больше и больше. Поэтому встал посреди комнаты и дал себе слово — НЕ СОМНЕВАТЬСЯ! Это — случилось, это — на самом деле произошло, и всё. Точка.

В данной истории нет никаких страшных существ, жутких звуков и т. д. Она просто необъяснима, и этим меня пугает до сих пор. Пожалуй, сейчас пугает даже больше, чем тогда — дети легко отвлекаются от чего угодно, в том числе, от тревожных мыслей насчёт необъяснимого и загадочного. Взрослым сложнее...

Но по порядку. Я учился в четвёртом классе обычной московской школы. В моём классе среди мальчишек появилась тогда новая мода — плести из изолированного многожильного провода своеобразные плётки-двухвостки. На самом деле, как я потом узнал, это просто довольно-таки простой элемент макраме — берётся четыре провода, верёвки или т. п., связываются концами, после чего две из них определённым образом оплетаются вокруг вытянутых двух других, отчего быстро заканчиваются. В итоге получается плетёная «рукоять», из которой выходят два «хвоста плётки».

Такая плётка, сплетённая из многожильного провода, была относительно грозным оружием даже в детских руках. То, что мы ими не повыбивали себе тогда глаза — чистое везение. Попадание по бедру, икре или ягодице обжигало резкой болью и оставляло на теле багровые полосы даже через брюки школьной формы (дело было ещё в СССР).

Сплёл себе такую плётку и я. Естественно, захотел испробовать — прямо в квартире, вернувшись из школы (ага, додумался!..). В качестве мишени решил брать листы из старых, исписанных школьных тетрадей, отпускать их в воздухе и, пока они красиво планируют на пол, сечь их плёткой. Занятие, кстати, оказалось довольно интересным: листы планировали по сложным, труднопредсказуемым траекториям, при этом достаточно быстро опускаясь на палас. Так что попасть по ним, или, тем более, разорвать в воздухе ударом плети, было довольно трудно. Что, собственно, и вызывало у меня интерес и даже азарт.

Дома в этот момент у меня были только родители матери — старенькая бабушка и ещё более старый дед. Они сидели в своих комнатах и не выходили (деду так вообще уже ходить было трудно), а я, соответственно, отрывался в своей. Плётка хлопала по листам довольно громко, но я был уверен, что мне не влетит, даже если меня поймают за этим сомнительным занятием: уроки я сделал, а изводил на своё дурацкое развлечение и так уже исписанные (то есть ненужные) тетради... в общем, отрывался, как умел.

Однако исписанные тетради быстро кончились. А листы, уже смятые или порванные ударом плётки, как выяснилось, планируют заметно хуже гладких свежевырванных — и лупить их плетью уже не так интересно. В общем, запас гладких листов у меня быстро исчерпался — вместе с исписанными тетрадями. Поэтому, после некоторых колебаний, я принялся изводить уже чистые, неиспользованные тетради. Что, понятное дело, отчётливо попахивало грядущим наказанием, если родители узнают о том, чем я занимался. И тут уже не вывернешься.

Когда стало понятно, что количество чистых тетрадей уменьшилось до опасной величины — типа, ещё немного, и их недостача будет обязательно обнаружена — я решил-таки опять заняться листами, уже один раз попробовавшими моей плети. Эти листы я более-менее аккуратно складывал на журнальный столик именно за этой надобностью — как я уже написал выше, планировали они существенно хуже «нулёвых», но на безрыбье и рак рыба. Я, в общем, представлял, к чему всё идёт, поэтому сразу их и не выбросил — предполагал, что пригодятся ещё.

Внизу в этой куче лежали листы из исписанных тетрадей, наверху — из чистых, «нулёвых». Я взял один лист оттуда, «добил» его плетью, взял второй...

На третьем или на четвёртом листе я увидел карандашную надпись, выведенную аккуратным, каллиграфическим почерком (помню её с точностью до каждой буквы, каждого знака препинания): «Володя, слушай, не занимайся посторонними делами!». Надпись была отчёркнута линией снизу-справа, на отчёркнутом пространстве стояли инициалы-подпись: «В. Е.». Имя в записке было указано моё. Инициалы, как ни странно — тоже мои.

Эта надпись-записка произвела на меня впечатление внезапно появившегося привидения. Я так и замер, вцепившись в листок с ней. С тех пор я знаю, что такое «волосы на голове зашевелились».

Дело в том, что этой надписи на листе — уже один раз побывавшем мишенью для моей плети — РАНЕЕ ПРОСТО НЕ БЫЛО. Существовал ничтожный шанс, что она таки была — а я её просто не заметил, когда вырывал его из ЧИСТОЙ, НУЛЁВОЙ (!!!) тетради, когда пускал планировать над полом, когда, наконец, подбирал и клал на журнальный столик.

Проблема заключалась в том, что её, эту надпись, просто некому было написать. Теоретически, это мог бы сделать лишь кто-то из моих домашних — кто имел доступ к стопке моих чистых тетрадей, и решил таким образом надо мной подшутить. Так сказать, заранее, на всякий случай, меня одёрнуть. Но никто бы в этом случае не стал бы подписываться незнакомыми мне инициалами (а они были незнакомы: кроме как у меня, ни у кого больше в нашей семье таких не было). Да и почерк был мне незнаком — как пишут мои домашние, когда пытаются писать каллиграфически, я знал. Ничего похожего!

Мне было всего десять лет, но я мгновенно понял, что произошло нечто невозможное. Тут же забыв о своём дурацком развлечении, я сложил записку вчетверо, сунул её в нагрудный карман рубашки и стал ждать прихода родителей, чтобы расспросить их насчёт этой записки. Если бы это была их шутка — они бы, рано или поздно, в этом признались.

Периодически я доставал записку из кармана, перечитывал и прятал обратно. И ждал родителей.

Надо ли упоминать, что все мои домашние и сразу, и потом категорически отрицали, что писали мне какие-то записки в чистых (да и в любых других) тетрадях?.. А вот за мои «упражнения» с плёткой и перевод на макулатуру чистых тетрадок мне конкретно влетело...

Записку я носил в кармане рубашки до вечера. Потом рискнул спрятать её в одном из ящиков письменного стола (тайком от домашних, когда их не было в комнате). Спрятал, сунув на дно ящика, в один из углов. Но не выдержал и полез проверять через четверть часа.

Записки не было.

Я перерыл все три ящика — а также проверил пространство в столе, где они скользили, не завалилась ли туда.

Записки не было.

«Перерыл» — это значит, вытащил весь ящик, а затем все предметы из него — один за одним, не торопясь, проверяя каждый на случай возможного нахождения записки внутри оного предмета.

Не было её там, понимаете?!..

И вот тогда я встал посреди комнаты и поклялся себе никогда не сомневаться в реальности этой истории.

История, однако, имела два необычных продолжения много лет спустя. Или, точнее, «привязки», что ли, «отсылки». Не знаю, как это назвать, судите сами.

Во-первых, несколько лет спустя, один заслуживающий доверия человек, много чего повидавший на своём длинном веку, рассказал мне о спиритических сеансах: как раньше их проводили, что при этом получалось и что не получалось, ну и т. д. Относился он к этому всему максимально объективно, как учёный-исследователь (собственно, он и был им, являясь доктором биологических наук) — и ни в чём не пытался меня убедить. Просто рассказывал. Но на один момент в его рассказах я сразу обратил внимание. Мимоходом он упомянул, что одним из популярных способов «разговора с вызванным духом» являлся следующий: под блюдце подсовывали сложенные листы бумаги, на которых потом, достав и развернув их, находили надписи, сделанные чем-то, похожим на мягкий карандаш. А когда духу отвечали (зачастую дописав ответ на этом же листе), тоже оставляя записки под блюдцем — эти записки исчезали, под блюдцем ничего потом не оказывалось.

Во-вторых, с годами я вырос, закончил школу и поступил в институт, во время учёбы в котором долго и безуспешно ухаживал за одной одногруппницей. Любовь была большая, безответная и несчастная. Но мы, естественно, общались и довольно много — просто как одногруппники. И вот в порядке то ли эмпатии, то ли удобства (я часто писал ей лекции, заполнял за неё всякие контрольные материалы и т. д.) — я начал писать её почерком. Точнее, пытался писать — хотя и преподаватели, и даже одногруппники путались и не могли отличить, где писала она, а где я, и сама эта девушка, и я тоже прекрасно отличали её настоящий почерк от того, что было написано мной «типа её» почерком. То есть подражать её почерку у меня получалось — но не очень хорошо.

Так вот. Этот самый мой почерк, «похожий на её», был крупнее и грубее оригинала. Но, как и оригинал, оставался при этом разборчивым, каллиграфическим. И чрезвычайно напоминал почерк, которым была написана та самая записка (что я, естественно, понял далеко не сразу).

Как сказал один мой друг, которому я всё это рассказал — «где-то в будущем ты создал машину времени и ещё напишешь эту записку сам себе».

Ну, не знаю. В любом случае — это было, произошло в действительности. Как бы я сам сейчас во всём этом ни сомневался.
♦ одобрил friday13
2 февраля 2015 г.
Автор: Freddy13

11.05.14

— Это действительно он?! — радостно воскликнул Рэй.

— Да, в честь успешного окончания учебного года. Все равно летом все друзья разъедутся, будет чем заняться пару дней перед отъездом на ферму.

У родителей Рэя были некоторые финансовые проблемы, поэтому вместо летнего лагеря, куда поехали все друзья их сына, они решили отправить его к деду на ферму. Да и в период переходного возраста мальчику не помешало бы провести некоторое время поодаль от бурного города. Помогать деду косить траву, кормить скот и пропалывать грядки могли поспособствовать скорейшему завершению этого трудного периода в жизни ребенка.

— Спасибо вам огромное!

Рэй сидел на полу с большой коробкой в руках. Именно она мелькала в рекламе по телевизору последние несколько недель. Голос за кадром с возбуждением тараторил: «Наш новый шлем виртуальной реальности даст вам полное погружение в игру и создаст невообразимую атмосферу присутствия в происходящем!».

— И помни, дорогой, мы любим тебя! — ласково произнесла мама.

* * *

12.05.14

— И у тебя правда есть ощущение, что ты в самой игре? — с ноткой зависти в голосе спросил Дейв, друг Рэя.

— Полное погружение в игру, ты не представляешь!

На голове Рэя громоздились в меру большой шлем, чем-то напоминавший очки, но без линз.

От очков, словно змея, вился провод к компьютеру, транслировавший изображения с монитора в шлем.

— Аааа... Вот черт! — гоночная машина Рэя врезалась в ограждение трассы и перевернулась.

Дейв, наблюдавший за игрой Рэя с монитора компьютера, слегка улыбнулся.

— Проводишь меня?

За Дейвом приехал автобус, отвозивший его в лагерь, который теперь стоял у его дома.

— Нет, прости, у меня еще закачивается пара игр, — ответил Рэй, не снимая шлем.

— Тогда до следующего учебного года, Рэй.

— Пока.

* * *

13.05.14, 17:28

— Рэй, мы вернемся к ужину. И закрой все окна, сегодня обещают сильную грозу.

— Конечно, мам, удачи, — с нетерпением ответил Рэй.

Как только закрылись входная дверь, означавшая, что он остался хозяином в доме на несколько часов, Рэй бросился к компьютеру.

— Итак... Время хоррора! — уже в шлеме сказал в пустоту Рэй, нажимая на иконку только что закачавшейся игры.

* * *

18:15

— Мне послышалось? — с удивлением спросил сам себя Рэй, снимая наушники.

В небе ударил гром. Даже не вставая с места, Рэй понял, что на улице ливень. Опомнившись, он метнулся закрывать окна.

* * *

18:41

За окном уже вовсю бушевал настоящий шторм с раскатами грома и яркими вспышками молний.

Рэй продолжал бродить в виртуальном доме с призраками и выскакивающими из-за угла монстрами. Через наушники пробивались еле слышные раскаты в небе.
Игра на самом деле была жуткая. Ощущение присутствия в темном, гротескном доме ужасало и в то же время восхищало. Невозможно было понять, ждал ли тебя за углом обычный стенной шкаф или исчадие ада.

Рэю как раз нужно было зайти за один из таких углов. Он уже встречал в темных коридорах особняка монстров, но все равно у мальчика захватывало дух.

«Может, снять шлем и отдохнуть? — подумал Рэй, но тут же дал себе ответ. — Нет, последний поворот за угол, и тогда можно будет отдохнуть!»

Медленно, но уверенно, он завернул за угол... И тут же его ослепила яркая вспышка белого света. Рэй на секунду ослеп, а под ложечкой засосало.

Затем все вернулось на свои места, в ушах слышались поскрипывания половиц старого особняка, а перед глазами стоял темный коридор.

Но странным образом шорохи стали слышны лучше, а темный коридор стал виден четче, словно он на самом деле находился в особняке.

«Пора отдохнуть», — с небольшой тревогой подумал Рэй и попытался снять с головы шлем... Но его там не было. Он ощущал лишь свои волосы и ничего более. Тогда мальчик не на шутку испугался, ведь картинка до сих пор стояла перед его глазами. Он попытался нащупать рукой компьютерную мышь, но ничего не получилось. Постепенно Рэй начинал паниковать. Уже в истерике, он начал молотить руками по воздуху. Ничего. Тогда он попытался сделать шаг... И ступил в темноту прохода особняка. Шаг, шаг, еще шаг... Теперь он уже бежал по коридору, и худшие опасения начали подтверждаться...

— Но такое невозможно, — сквозь слезы произнес Рэй.

В подтверждение его словам из темноты начали выползать уродливые твари...

* * *

14.05.14

Джеймс Коэн, судмедэксперт:

«... Причиной смерти четырнадцатилетнего Рэя Купера служило короткое замыкание в сети из-за шторма вчера вечером примерно в 18:41...»
♦ одобрила Happy Madness