Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

29 июля 2014 г.
Автор: опытный кролик

В детстве я часто оставалась дома одна. Мама с папой работали допоздна, поэтому к самостоятельности я приучилась быстро. Пока в школе шли занятия, ещё ничего, тем более, можно было оставаться в продлёнке, но вот каникулы, особенно летние, становились проблемой. Хорошо, что была бабушка. А у бабушки была дача.

Сейчас я понимаю, что на даче лучше всего себя чувствуют дети и пенсионеры. Поэтому провести целое лето, помогая бабушке и бегая купаться, мне было только в радость. Из-за купания всё и произошло.

Дело в том, что из-за полива речка то разливалась, то мельчала. И когда она разливалась, то затапливала дорожку на пляж. В начале лета сильно, вода доходила до пояса, а потом постепенно всё меньше. На этой дорожке бабушка как-то раз поскользнулась и очень неудачно упала — на руку, сломала запястье. Конечно, делать на даче со сломанной рукой ей было нечего, поэтому мы уехали в город. Но и там от меня пользы не было, бабушке я только мешала. И меня подсубботили тёте Ларисе, двоюродной сестре папы.

Тётя Лариса была намного старше моих родителей, может, ровесница бабушки. Конечно, просить её присмотреть за мной было не очень удобно, но в крайнем случае пришлось.

Дача у тёти Ларисы оказалась меньше, чем у бабушки, поэтому грядки гнездились одна на другой, а между ними проходили узкие дорожки. Домик тоже был маленький, всего одна комнатка и кухня на веранде. Ещё на участке были туалет, душ и сарай, все в дальней части.

В первый же день тётя Лариса отправила меня пропалывать капусту. Грядки у неё были довольно ухоженные, так что это не заняло много времени. Я уже заканчивала, как вдруг почувствовала, что меня что-то укусило за руку. В принципе, проводя на даче все каникулы, я не боялась никаких насекомых. Но вот змеи — другое дело. Поэтому, заревев на всякий случай, я стала искать, кто же меня укусил. Пришла тётя, оттащила меня от грядки, посмотрела сама и сказала, что никаких змей тут нет. Меня это вполне успокоило. Укус быстро перестал болеть, и я забыла про него.

Ночью мне захотелось в туалет. Я потихоньку встала и вышла из домика. Луна светила ярко, и я отлично видела весь участок и даже соседние. Пробираясь между грядок, я пошла к деревянным строениям на другом его конце, как вдруг увидела кое-что странное. Кочаны капусты на грядке были какими-то тёмными.

Я подошла ближе, чтобы посмотреть, что с ними. И тут один из кочанов посмотрел прямо на меня. Это была человеческая голова.

Завопив, я бросилась в домик, с головой забралась под одеяло и сидела там, пока днём за мной не приехала мама. Тётя Лариса, не сумев вытащить меня оттуда — надо сказать, она и не очень пыталась — позвонила ей с мобильного телефона.

Конечно, я рассказала маме, что увидела на грядке. Конечно, мне не поверили.

Я уже сама себе перестала верить, тем более, прошло много лет. И мне бы не пришло в голову об этом рассказать, если бы не произошло кое-что ещё.

Три недели назад к нам в гости неожиданно приехала тётя Лариса. Я не видела её с того случая и не очень-то переживала по этому поводу. Но она приехала. И привезла овощей и фруктов со своей дачи, в том числе капусту. Когда я открыла пакет, в нём была мёртвая голова. И тут я увидела, что арбуз — это тоже голова, яблоки — маленькие черепа, а сливы — глаза, как будто сохранённые в формалине.

Пока я с ужасом оглядывалась, тётя Лариса поймала мой взгляд, улыбнулась и подмигнула.

С тех пор я вижу, как на самом деле выглядят круглые предметы. Мячи на физкультуре в универе — люди берут их в руки, даже не догадываясь, что они на самом деле берут. Сверкающий шар на дискотеке — это голова, радостно ухмыляясь, висит в воздухе и глядит на танцующих. Головы, которые радостные дети тащат на ниточках, думая, что это воздушные шары. И, конечно, капуста. Я стараюсь держаться от всего этого подальше, но это трудно, круглые предметы повсюду.
♦ одобрила Happy Madness
27 июля 2014 г.
Автор: Уильям Джекобс

За окном стояла холодная сырая ночь, а в небольшой гостиной на вилле Лейкснэм шторы были задернуты и ярко горел огонь в камине. Отец и сын сидели за шахматами. Отец, поглощенный какими-то радикальными идеями относительно игры, так рискованно поставил короля, что даже пожилая седая дама, сидящая с вязанием у огня, не смогла удержаться от комментария.

— Только прислушайтесь, как взвывает ветер, — сказал мистер Уайт, слишком поздно заметивший роковую ошибку и пытающийся отвлечь внимание сына от своего неудачного хода.

— Я слышу, — не отрывая взгляда от доски и протянув руку, ответил тот. — Шах!

— Сомневаюсь, что он сегодня придет, — произнес отец, делая ход.

— Мат, — ответил сын.

— Нет ничего хуже, чем жить в такой глуши, — вдруг с неожиданным напором в голосе прокричал мистер Уайт, — вдали от всякой цивилизации, в этой непролазной ужасной дыре! Вместо дороги — болото какое-то. Не знаю, о чем там люди думают. Они, наверное, считают, что если у дороги осталось только два дома, то и дорога-то не нужна!

— Не переживай, дорогой, — пыталась успокоить его жена, — может быть, в следующий раз выиграешь.

Мистер Уайт резко вскинул глаза и успел уловить, как жена и сын обмениваются понимающими взглядами. Слова застыли у него на губах, и он спрятал виноватую улыбку в жидкой седой бороде.

— А вот и он, — произнес Герберт, услышав стук хлопнувшей калитки и звук приближающихся тяжелых шагов.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Яна Петрова

Привет всем!

Я читаю «Клуб друзей» уже 4 года, и, несмотря на то, что в единственное на весь город отделение Роспечати журналы всегда приходят с опозданием, я не пропустила ни одного номера.

Вы — редакторы и все, чьи письма печатаются — мои самые близкие друзья, честно!

Поэтому я смело обращаюсь к вам за советом.

Как вы уже поняли, город, в котором я живу, совсем крошечный. Три девятиэтажки, пара десятков изб и мебельная фабрика, где работают почти все жители городка, а вокруг высохшая жёлтая степь. Здесь даже нет школы — мне приходится каждое утро час ехать на электричке до ближайшего посёлка. Туда же мы с мамой отправлялись, когда магазин и почта закрывались на выходные.

Родители говорят: «Мы живём в заповедном уголке». Но как по мне, это тоскливая глушь. Тем удивительнее, что в нашем «городе» уже много лет работает сувенирная лавка. Представляете? Это действительно самое красивое место посреди остального убожества.

Здание лавки выглядит, как будто от какого-то дома оставили только треугольный чердак. Скат крыши опускается до самой земли. Но самое чудесное — прозрачные стены! Когда лучи солнца проходят сквозь них, падая на прилавки, стеклянные фигурки переполняются сладким светом и рассыпают его на тысячи бликов и солнечных зайчиков. А зимой, когда рано темнеет, среди глубоких сугробов этот дом стоит, как цветная карамель или льдинка. Простите, что не прислала фото — у меня нет «мыльницы».

Естественно, на каждый праздник все покупают подарки только в этом магазине. Не потому, что больше негде — сувениры оттуда действительно особенные, можно разглядеть даже самые мелкие детали, а стекло такого цвета, будто все ещё хранит тот солнечный свет.

У нас, как и у всех соседей, уже давно накопилась целая коллекция этих «сокровищ». По ним легко можно проследить все радостные события нашей семьи: дни рождения и разные праздники, каждое 1 сентября и 31 мая, мамина выписка из больницы, моя первая пятерка... Бессчетное количество радужных шариков из сувенирной лавки есть у каждой из моих подруг. Мы закапывали эти стекляшки обернутыми в клочок бумаги, на котором писали свои желания и секреты. И все сбывалось на самом деле!

Извините, что расписываю так подробно. Все это важно для моего вопроса.

Не так давно полки этого чудесного магазина совсем опустели. В прямом смысле! Нет, его не закрыли — продавщица Олеся сидела, как всегда, с 10 до 18 часов. А купить ничего было нельзя, потому что нечего! Это так странно. На мои вопросы Олеся не отвечала, просила не мешать работать.

Но что хуже всего — у нас больше нет праздников.

Последний раз я подарила сувенир, маленький паровоз на фоне звездного неба, папе на день рождения. Через два дня он уехал в недельную командировку. Это было в октябре, 7 месяцев назад. Мы с мамой до сих пор не знаем, где он. Скорее всего, ему просто надоело жить в таком болоте.

Но прошлый Новый год пропустила не только моя семья.

Помните, в начале письма я писала про мебельную фабрику? В декабре крыши нескольких цехов рухнули, и здание сложилось, как карточный домик. Говорят, дело в слишком старых и слишком мокрых перекрытиях. Это случилось в будний день. В общем, до самого 31-го числа почти каждый день были чьи-то похороны. Маме повезло, она в тот день не работала.

После случая на фабрике наш подъезд опустел за пару месяцев.

8 марта, 23 февраля, дни рождения больше никто не справлял. Сувенирная лавка больше не переливалась на солнце. Вы скажете: «Естественно, после такой трагедии!». Но подарки закончились раньше! Тот самый подарок для папы был одним из последних.

Сейчас июнь. Кроме нас с мамой, здесь теперь ни души. Я решила никуда не ехать на каникулы. Каждый день я рассматриваю коллекцию стеклянных фигурок. Здесь все мои счастливые воспоминания, да и мамины тоже. Приходится довольствоваться тем, что накопилось, ведь нам больше негде купить новые. Но мы очень хотим найти другой магазин, где будет достаточный запас праздников, хотя бы лет на десять.

Может, кто-то из читателей сталкивался с чем-то подобным? Где вы обычно покупаете воспоминания?

Оля, 14 лет.
метки: предметы
♦ одобрила Happy Madness
25 июля 2014 г.
Автор: Radmira

Есть в Архангельской области крошечная деревенька. Здесь, в стареньких кривых домишках, доживают свой век люди. Бабушек и дедушек практически никто не навещает — у кого родственников не осталось, а у кого родня из страха в деревню не наведывается.

Вокруг «проклятой» деревни пустует огромное количество земли, так как даже заядлые дачники не рискуют разжиться клочком огорода в этом «нехорошем» месте. А живущие здесь старички не выходят из дома без молитвы.

Но любопытство зачастую сильнее страха. Мы отправились в заколдованные места, чтобы своими глазами посмотреть на «аномалию» и поговорить с местными жителями. Мы — это банда из трех практикантов, мечтающих стать журналистами.

* * *

Тамара Тимофеевна прожила в родной деревне всю жизнь. Вырастила троих детей, которые давным-давно перебрались в города, где и живут со своими семьями. Так сложилось, что пожилая женщина три года назад похоронила мужа, и теперь совсем одна вела свое небольшое хозяйство, не рассчитывая на чью-либо помощь. Своя скотина и сезонные дары леса помогали хоть как-то свести концы с концами. Старший сын пытался уговорить ее уехать, но это значило бы навсегда покинуть родные края.

Тамара Тимофеевна осталась. Жизнь ее вполне устраивала. Только однажды странная встреча нарушила размеренный ход жизни.

— Пошла я пару лет назад в августе за грибочками. Встала в 4 утра, перекусила, и в путь. Чтобы до леса добраться, нужно перейти два больших поля. Еще до конца не рассвело. Туман стелился по земле. Иду я, огромный короб за спину забросила. Тишина, только сверчки стрекочут в мокрой траве. И вдруг вижу — по полю едет машина, старая такая. Сейчас подобных и нет нигде — антиквариат. Я особо в машинах не разбираюсь, но точно знаю, что такие можно увидеть только в старых черно-белых фильмах. Я остановилась, начала вглядываться в туман. И, хотя было не особо холодно, меня словно обдало ледяной водой. Машина ехала, словно по ровному асфальту, несмотря на рытвины и ухабы. Она словно плыла, причем беззвучно. Деревня наша небольшая, вроде не к кому гостям на такой машине ехать, да еще в такую рань, да со стороны леса. Испугалась что-то я, аж присела. Ну а что увидела потом — вовеки не забыть! Эта древняя тарахтелка практически сравнялась со мной. И тут я подумала, что меня сейчас «кондратий» хватит! Водителя за рулем не было. А вот на заднем сидении я рассмотрела чей-то размытый силуэт, очень сильно мне кого-то напоминающий... На заднем сидении сидел мой муж-покойничек. Он улыбался и похлопывал рукой по соседнему сидению. Я заорала, как оглашенная, и, бросив короб, понеслась почему-то в сторону леса, а не в деревню. У леса обернулась — машины не было, растворилась в тумане. С тех пор не могу найти себе места. Спать нормально не могу. Вдруг это означает скорую смерть? А дети-то далеко...

* * *

Дом бабушки Агафьи врос в землю по самые окна. Тамара Тимофеевна подвела нас к кровати, где среди подушек и одеял затерялась хрупкая фигурка старушки. Когда она поняла, о чем ее спрашивают, то, утирая слезы, поведала:

— Пять лет назад мой единственный сыночек (которому стукнуло 64 года) ушел по осени в лес за грибами, да так и не вернулся, родимый... Всей деревней искали, да так и не нашли моего Алексашу. Даже до милиции на телеге доехала. Но и от милиции никакого толку! Наверное, дикий зверь какой загрыз. С потерей смириться не могла, все глаза выплакала. Ведь мы одни были друг у дружки. Он у меня несуразный уродился, смешной, с плохим зрением. С бабами не получалось, да и где здесь кого найдешь, а в город он ехать не хотел.

Сидела, ждала у окошка... Все 5 лет. Ведь не нашли мертвым-то Сашеньку моего. Вдруг вернется? Сплю как-то ночью и слышу — машина гудит, много раз. Встала с кровати, посмотрела в окно — думала к Ефимовне наконец-то внучка приперлась. Недалеко от дома стояла древняя, как я, колымага, а фарами светила прямо мне в окно. Я вышла на крыльцо — думала, может про сына что-то стало известно. За калитку вышла, фары погасли. Вижу — за рулем Сашка мой непутевый сидит, веселый такой. В той же куртехе, в которой в то утро из дому ушел.

— Сыночек, где же ты был?

Смотрит на меня:

— Нет меня больше, мама, медведь заломал. Я звал на помощь, никто не пришел. Мам, я скучную жизнь прожил, тебе ничем не помог — вон дом развалится скоро. Давай хоть на машине прокачу!

— Нет, Саш, боюсь я, ты знаешь.

Машина начала плавно удаляться. Меня утром Тамара Тимофеевна нашла. С тех пор лежу, не встаю. Жалею, что не прокатилась, сына обидела. Ведь всю жизнь мечтал он, что накопит на машину, будет меня в город катать. Я тоже с ним мечтала...

* * *

Алексея Ивановича мы встретили у колодца. Напрямую спросили про машину.

— Собственными глазами видел это чудо. Дом мой стоит на окраине — поля эти злосчастные — как на ладони. Я старый человек, мучаюсь бессонницей, поэтому видел не единожды. Вижу, как-то по полю машина едет. Решил, что заплутали. Вышел из дома. Смотрю, а в машине пусто. Что же, она на автопилоте, что ли по ухабам-то ехала, как в кино? Вгляделся — а на заднем сидении Настасья из соседней деревни с тремя детьми сидит, плачет.

Было дело, прошлой зимой сгорела она со своими чадами в доме. Вижу, что она рот открывает, что-то говорит, но ничего не слышно, однако видно, что гневное что-то. И вспомнил я, что когда Настина изба горела, вся наша деревня, кто мог, побежала на выручку, а я слег тогда, и наблюдал через окно за отсветами пламени.

Еще не один раз видел это чудо. Колесит оно по полям туда-сюда, только из дому я больше не выхожу, страшно. Вон Агафья-то совсем после встречи повредилась умом — кататься хочет с ветерком!

* * *

В сторону соседней деревни, где нами был снят угол на два дня, отведенные под «расследование», мы выдвинулись в двенадцатом часу. До ночлега было около сорока минут спокойного ходу. Шли, обсуждали услышанное. Решили, что завтра снимаемся в город, так как к рассказанному больше добавить было нечего. Минут через двадцать пути мы увидели свет фар. Думали уже, что нас подбросят до деревни. Но, мимо нас, тихо дребезжа, проплыла старая колымага темно-зеленого цвета.

Понимание пришло, когда мы рассмотрели пассажиров. В салоне, рядом с лысым очкариком, прижимаясь лицом к стеклу и счастливо улыбаясь, сидела, теперь уже явно новопреставленная, бабка Агафья. Таки прокатил её сынок Сашенька.
♦ одобрила Совесть
6 июля 2014 г.
Автор: Скользящий

Цветы — это лучшее средство от всех мировых проблем.
Вот он бежит в потрепанной майке и шортиках до колен,
Милый мальчик, порывистый как стрела и смелый такой
Как лев
С вишенкой за щекой.

В руках у него букет, держит крепко, чтобы не растерять.
Прохожие улыбаются ему вслед, ему можно дать лет пять
Или семь, в волосах его не то хна, не то золотистый лен —
Сбрасывает набок прядь.
Кажется, он влюблен.

Пять совершенно разных цветков от всяческих суеверий.
Сорваны, видимо, по дороге, может быть, даже в сквере,
Цветы помогают от всех проблем, его личные амулеты.
Он не надеется и не верит —
Он ЗНАЕТ это.

Цветы для пяти самых важных людей, против любого сглаза:
Учительнице, соседке напротив, девчонке из старших классов,
Тете Любе и странной тетеньке, которая иногда приходит,
От которой пахнет пластмассой
И бумагами о разводе.

Цветы спасают от разных бед, сегодня тоже должны помочь:
Против той, что ставит ему колы, против той, что папина дочь.
Против тети, которая с папой, против соседки, что орала на мать
Каждую ночь.

Против тетеньки, что хочет его забрать.
Можно подумать, что он влюблен, но цветочки его в пыли,
И не сорваны — украдены по одному с гладких гранитных плит.
Такие разные, разноцветные и живые, только запах у них один —
Запах свежей земли.
А еще слезы и парафин.

Он сделает их счастливыми. Он спешит. Часы уже отбили шестой аккорд.
Очень скоро он превратит их всех в цветочный, радужный натюрморт.
Конечно, он их находит поочередно, дарит эти красивенькие цветочки.
И смотрит, как медленно тикают, тикают, тикают их
Счетчики...

Эту формулу он знает отлично, давно уже выучил назубок:
Он видит себя год назад: вот он бежит и маме несет цветок,
Цветок, что немного пахнет еловыми ветками
У дорог...
Маме можно плакать, но очень редко.

А дома уже улеглась война, громовые оглушительные раскаты,
Мама сидит на полу одна, хрипло шепчет, что во всем виновата.
А в ушах до сих пор слышны крики отца, вой, звон посуды
И маты...
Он никогда так говорить не будет.

Мама радуется цветку, глаза ее становятся ласковей и зеленей,
Она обнимает его очень крепко — горячая вспышка среди теней,
Она хочет его спасти, уберечь, защитить
От всего, что грозит извне...

... Маме тогда оставалось жить
Семь дней.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: barelybreathing.ru

За правдивость этой истории не поручусь. Мне рассказал ее случайный попутчик в поезде Москва-Петербург, пару месяцев назад. В дороге все любят приврать. Но были в его рассказе кое-какие детали, которые, на мой взгляд, достаточно правдоподобны.

Я изменил имена.

Попутчик мой был мужиком солидным, на вид лет пятидесяти, но собеседником он оказался дружелюбным, разговорились легко и вроде как ни о чем. Беседа сама собой перешла на воспоминания о девяностых годах. Мне было особо не о чем рассказать, в те годы я оканчивал школу, поступал в институт, а он, уже зрелый человек, начинал свое дело, чтобы содержать семью. Многие в девяностых ловили рыбку в мутной воде. Он занимался скупкой и перепродажей антиквариата. Торговля стариной — штука скользкая: балансирует на грани криминала, вроде лотереи — то густо, то пусто. Нужны чутье и удача, и не человеческие, а волчьи. Немногие могут отыскать среди ветхого барахла стоящую вещь. У него было много знакомых в этой сфере. В том числе и трое друзей, о которых и пойдет речь дальше.

Дело происходило в 1994 году, в Москве. Бизнес был жестко поделен по профилям — кто занимается серебром, кто живописью, кто мебелью, кто мелкими бытовыми вещами, вроде фарфора, портсигаров, подстаканников и пудрениц (попутчик мой в свое время как раз мелкашкой и пробавлялся). Но были особые категории. Вот у них уже чутье было не волчье, а шакалье. Одни торговали старыми наградными знаками и орденами, которые нищие ветераны продавали за копейки, другие — по контрабандным каналам гнали за кордон уникальные иконы.

Ездили бойкие парни по глухим вымирающим деревням и скупали у старух за бесценок образа. Таких называли «старушатниками». Говорят, доходило и до убийств, если икона была особенно ценной.

Были у этого мужика трое знакомых «старушатников». Один — Санек, простой парень, уже отсидевший по малолетке, по мелкой воровской статье, отличный шофер со своим внедорожником, второй — Стас — ловкач, манипулятор, барыга, его папаша в советское время работал в торговле, как тогда говорили — «имел блат на дефицит». Когда Союз рухнул, Стас вспомнил старые отцовские связи. Был из тех ребят, которые могут в аду угли втридорога продать. И третий — Олег, в этой компании птица залетная, экзотическая. Отец его был крупным партийцем, потом в девяностых годах открыл свое дело. Был вхож в политические круги, на больших деньгах вырастил балованного единственного сына, деньги на его обучение грохнул немалые, Олег окончил искусствоведческий МГУ с отличием, даже в Оксфорде слушал курсы, был неплохим знатоком русской иконописи.

Всем троим в тот год было лет по 20-25. Идеальная команда. Санек и Стас рыскали по деревням — от Нижегородской области до Урала, искали бабок с иконами. Олег оценивал находки, был у них экспертом и реставратором. Прибыль имели немалую.

И вот однажды Стас приезжает к Олегу и говорит: не в селе Кукуево, а считай рядом, в городе Озеры нашли женщину, у нее недавно умерла мать, девяностолетняя старуха, вроде из старообрядцев. Баба материнский дом в деревне продала, переселилась в город, а вещи распродает. Иконы я у нее смотрел, XIX век, а есть и XVIII вроде, и одна икона совсем старая. На ней изображен святой с собачьей головой. Наверное, подделка. Олег аж затрясся: «Где она живет? Поехали. Срочно».

Тут, надо сказать, я мужику-попутчику совсем перестал верить, не бывает православных святых с собачьими головами. Но из вежливости слушал. Уже потом, когда вернулся домой, посмотрел в сети. Оказалось, он не соврал: был такой святой — Христофор Песьеглавец.

Только его зверообразные изображения в первой половине XVIII века были запрещены церковью. Их сохранилось очень мало. Сейчас это музейный раритет, который на черном рынке стоит огромные деньги.

Короче, вся троица едет к бабе в Озеры. Панельная девятиэтажка, бедная квартира. Живут две женщины — мать и дочь. Мать — заморенная работой баба за пятьдесят, продавщица в водочном отделе круглосуточного магазина, сутки через трое и дочка — даун. Врожденная дебилка, глаза косые, лицо плоское. Живут на мизерную зарплату матери и на пособие дочери-инвалида.

Дочке под тридцать лет, а мозги у нее, как у семилетнего ребенка, слабоумная. Но кое-как по хозяйству помогает, себя обслуживает, чистоплотная.

Баба от нужды продавала семейные иконы. Но все иконы — обычные, много не наваришь. Только Олег заикнулся про святого с собачьей головой, даже в руки взял — баба доску отняла, сказала: «Эту умирать буду — не продам. Мать не велела».

И уперлась. Никак ее не уговоришь. Нет и все тут. Ни за какие деньги.

Трое друзей вернулись в гостиницу ни с чем. Олег накручивал остальных: ребята, икона не имеет цены, такой шанс выпадает раз в сто лет, мы за нее такой джек-пот сорвем — двадцать лет будем на дивиденды баб на Багамы катать.

Водила Санек сказал: «У них на двери замок хлипкий, я такие ломал. Не впервой».
Стас предложил: «Надо ей втрое сумму обещать. Или припугнуть».

Олег еще коньяку выпил и улыбнулся: «Не, мы ни на грабеж, ни на мокруху не пойдем. Надо брать хитростью».

Олег был видным парнем, на таких бабы западают, как на киноактеров. Молодой, белобрысый, поджарый, спортивный. Сауны, салоны красоты, тренажерные залы — красавчик, как с картинки в журнале. В «фирму» упакован с ног до головы. Холеный джентльмен. Как бы сейчас сказали, «метросексуал».

К утру план был готов.

Когда строптивая баба ушла на суточную работу, Олег выследил ее дочь-дауна у магазина. Заговорил красиво, цветочки подарил, плюшевую игрушку какую-то, много ли идиотке надо, она одно платье пять лет носила, стираное и драное, алкоголя сроду не пробовала. У нее, конечно, мозги, как у первоклассницы, но тело — женское. А тело перезрело и своего требует.

Слабоумная разомлела, смотрела на Олега, как на принца из сказки. Олег купил бутылку ликера, так и сяк ее уламывал, болтал про любовь и своего добился. Дурочка его сама привела в квартиру и открыла дверь. Но, видимо, мать ее научила остерегаться людей, она была недоверчива, не при ней же икону хватать.

Пришлось Олегу дурочку поить (он в ликер незаметно клофелин подбрасывал) и даже вступить с ней в связь. Потом парням в баньке рассказывал, как анекдот, что она девушкой была, кровь у нее выступила. Баба она и есть баба, так он говорил — главное, на лицо не смотреть. Все одинаково устроены.

Когда алкоголь и таблетки подействовали, дебилка уснула, Олег икону с песьим святым снял со стены и девке в кулак сунул мелкие купюры — пусть ее мать не думает, что задаром ушло добро. Дочка отработала натурой. Олег махнул с добычей в гостиницу. Озеры город небольшой. Наверное, соседи сказали матери, что дочь привела в дом чужого.

Когда трое «старушатников» в машину грузились, мать прибежала, растрепанная вся, страшная. Они над ней смеялись, Санек ее в грудь толкнул, чтобы не лезла, не мешала. Все равно ничего не докажет, у них в милиции все схвачено. Сама виновата, что дочку в больницу не сдала, а икону твою мы не видели. Докажи сначала.

И тогда мать крикнула: «Да чтоб ваша жадность у вас на лицо вылезла, сволочи!»

Заржали. Уехали в Москву.

Икону святого-псоглавца загнали за рубеж по черным каналам за бешеные деньги. Разделили навар между собой. Стали жить.

Через месяц Санек собрался жениться. Накануне устроил мальчишник в ресторане. И Олег-эстет и Стас-деляга были на этом застолье. Санек шутки шутил, пил без меры, в караоке шансон орал. Решил закусить деревенским салом, потянул на вилке в рот, заглотнул, повалился под стол с хрипом. Пьяные дружки не сразу сообразили, думали, шутит, стали тормошить — а он весь синий. Подавился салом и задохнулся. Вместо свадьбы были похороны. Даже хоронили Санька в том костюме, который для ЗАГСа купил. Глупая смерть.

У Стаса была любовница, из новоиспеченных «моделей»: ноги от ушей, глаза коровьи, волосы — блонд. Он давно с ней крутил, она сама приехала из провинции «покорять Москву», а у него деньги и трехкомнатная квартира в Доме на Набережной. Как-то раз эта любовница звонит рассказчику-мужику (потом выяснилось, что она на мобиле Стаса все номера набирала, не знала со страху, кому позвонить) и ревет в трубку: — Остановите его, он жрет!

Выяснилось, что Стас ни с того, ни с сего накупил в супермаркете жратвы, как на большой праздник, вся кухня была заставлена пакетами, да еще и из ресторанов доставку заказал. Сел за стол, глаза белые, пустые, и давай в себя жадно пихать что ни попадя. Колбасу, хлеб, сырую крупу, консервы, сухие дрожжи, пиццу, сливки, макароны и прочий фастфуд, все вперемешку. Любовница пыталась помешать, он ее выгнал на лестницу и дверь запер.

Мужик-рассказчик пожалел девку, приехал под утро, но было уже слишком поздно. За несколько часов обжорства Стас-деляга умер, то ли от разрыва желудка, то ли от заворота кишок, то ли задохнулся рвотными массами. Так его и нашли менты, которые вскрыли квартиру. Выяснилось, что в его «угощении» алкоголя не было. Раньше Стас себя так не вел и наркотики не употреблял. Про Олега рассказчик долго ничего не знал.

Олег и вовсе исчез на полгода. И вдруг — звонит. Нужна помощь. С Олегом тот мужик пересекался редко, как со знатоком старины. Тот ему помогал в былые годы, не жадничал.

Делать нечего, приехал. Олег открыл дверь и мужик его не узнал.

Вместо спортивного красавца он увидел натуральную гору жира, брюхо на ножках. Щеки круглые, дутые, как у трубача, четыре подбородка, пузо такое, что Олег его двумя руками обхватить не мог, пальцы на пупке не сходились. Все что от него прежнего осталось — глаза и светлые волосы. Да и то глаза жиром заплыли до неузнаваемости.

В тот день Олег ему всю эту историю с песьей иконой и дебилкой рассказал в подробностях.

После смерти Санька и Стаса, Олега начало разносить не по дням, а по часам. Он и на жестких диетах сидел и спортом пытался заниматься, пока был еще в состоянии бегать и педали крутить, потом и ходить мог уже с трудом. Врачи ничем помочь не могли, родители по монастырям его возили — никакого толка. Олег жирел изо дня в день, до тех пор, пока его не раздуло изнутри до безобразия. Что ни день, то на килограмм тяжелел, а то и на два, и это притом, что почти ничего не ел.

Олег перед тем мужиком плакал, просил его, чтобы он съездил к бабе в Озеры, передал ей от него конверт с долларами, пусть хоть за баксы простит. Ту икону уже было не вернуть — продали с аукциона в Европе. Бабу и дочку ее Олег поминал не добром, давился одышкой. Желал, чтобы они сдохли, жаловался, что молодость ему загубили. На глазах у рассказчика Олег от злобы побагровел, и средняя пуговица с рубашки отлетела.

Рассказчик в Озеры съездил под Новый Год. Поговорил с соседями. Никто ничего о той женщине дурного не сказал. Обычная продавщица. Не ведьма, не экстрасенс, не гадалка. Тихая обывательница, каких сотни по России в маленьких городах не живут, а выживают.

Он узнал, что дочка ее, даун, умерла после родов, от кровотечения. Младенец тоже не выжил, родился недоношенным.

По всем прикидкам — отцом ребенка был Олег, больше некому. Мужик звонил женщине в дверь, та не открыла. Даже через дверь не поговорила. Конверт с деньгами он оставил под ковриком на пороге снаружи. Вскоре Олег умер от инфаркта в частной лечебнице. Весил он перед смертью более трехсот килограммов, уже не вставал, делал под себя. Умирал плохо, медленно.

Меньше чем за год троих друзей «старушечников», охотников за иконами, уложили, кого на Ваганьково, кого на Миусском кладбище. Не впрок пошел проданный образ святого с песьей головой.

Мужик тот, рассказчик, после этого случая антикварный бизнес оставил, занялся более спокойным делом, букинистикой. В Питере у него магазин. Живет честно, уже внуки есть.

Скорее всего, он мне наврал. Мало ли на свете бывает совпадений, гормональные болезни никто еще не отменял. Я не принял рассказ в поезде на веру, но кое-что зацепило.

Вот такие дела.
♦ одобрила Happy Madness
Автор: Жан Рэй

Мы жили тогда в Ренте, на улице Хэм, в старом доме — таком громадном, что я боялся заблудиться во время тайных прогулок по запретным для меня этажам.

Дом этот существует до сих пор, но в нем царят тишина и забвение, ибо больше некому наполнить его жизнью и любовью.

Тут прожило два поколения моряков и путешественников, а так как порт близок, по дому беспрерывно гуляли усиленные гулким эхом подвалов призывы пароходных сирен и глухие шумы безрадостной улицы Хэм.

Наша старая служанка Элоди, которая составила свой собственный календарь святых для семейных торжеств и обедов, буквально канонизировала некоторых наших друзей и посетителей, и среди них самым почитаемым был, конечно, мой дорогой дядюшка Франс Петер Квансюис.

Этот знаменитый остроумный человек не был моим настоящим дядюшкой, он был дальним родственником моей матери; однако, когда мы звали его дядюшкой, часть его славы как бы падала и на нас.

В те дни, когда Элоди насаживала на вертел нежного гуся или поджаривала на слабом огне хлебцы с патокой, он с охотой принимал участие в наших пиршествах, ибо любил вкусно поесть, а также с толком порассуждать о всяческих кушаньях, соусах и приправах.

Франс Петер Квансюис прожил двенадцать лет в Германии, женился и после десяти лет счастливой супружеской жизни там же похоронил и жену, и свое счастье.

Кроме ревниво хранимых нежных воспоминаний, он вывез из Германии любовь к наукам и книгам; трактат о Гёте; прекрасный перевод героико-комической поэмы Захарии, вполне достойной принадлежать по своему юмору и остроумию перу Гольберга; несколько страниц удивительного плутовского романа Христиана Рейтера «Приключения Шельмуффского»; отрывок из трактата Курта Ауэрбаха об алхимии и несколько скучнейших подражаний «Taqebuch eines Beobachters seines selbst» Лаватера.

Сейчас вся эта запыленная литература стала моей, ибо дядюшка Квансюис завещал ее мне в надежде, что когда-нибудь она мне окажется полезной.

Увы! Я не оправдал его предсмертных надежд — в моей памяти только и осталось, что восклицание: «Писание — это трудолюбивая праздность…» — отчаянный крик души Геца фон Берлихингена, этого удивительного героя-мученика, которого мой дорогой дядюшка особо отметил в своем трактате о Гёте.

Дядюшка подчеркнул эту фразу пять раз разными цветными карандашами:

Трудно нарушить обет молчания и приподнять покрывало забвения! И если я делаю это, то только потому, что мне было знамение из неизъяснимой тьмы.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Ричард Мэтисон

Вокруг ни звука. Звуки только у меня в голове. Бабушка заперла меня на ключ в моей комнате и не хочет выпускать.

— Потому что это случилось, — говорит она.

Мне кажется, я плохо вела себя. Но это все из-за платья. Я хочу сказать, из-за маминого платья. Мама ушла от нас навсегда. Бабушка говорит, что моя мама на небе. Не понимаю, как это? Как она попадет на небо, если она умерла?

А теперь я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Она укладывает мамино платье в сундучок. Почему она всегда делает это? А потом еще она запирает сундучок на ключ. Меня очень огорчает, что она делает это. Платье такое красивое, и потом, оно очень хорошо пахнет. И оно такое мягкое. Так приятно прижаться к нему щекой. Но я больше никогда не смогу сделать это. Это мне запрещено. Я думаю, это все потому, что бабушка очень рассердилась. Но я в этом не уверена.

Сегодня все было как обычно. К нам пришла Мэри Джейн. Она живет в доме напротив. Она каждый день приходит играть со мной. Сегодня приходила тоже.

У меня есть семь кукол и еще одна пожарная машина. Сегодня бабушка сказала:

— Играй со своими куклами и с машиной. Не ходи в мамину комнату.

Она всегда так говорит. Наверное, потому что она боится, будто я устрою там беспорядок.

В маминой комнате все очень красивое. Я хожу туда, когда дождь. Или когда бабушка отдыхает после обеда. Я стараюсь не шуметь. Я сажусь прямо на кровать и трогаю белое покрывало. Как будто я снова маленькая. Оно так хорошо пахнет, как все красивые вещи.

Я играю, будто мама одевается, и она разрешила мне остаться. Я чувствую запах платья из белого шелка. Это ее вечернее платье для самых торжественных случаев. Она сказала так однажды, я не помню когда.

Я слышу, как шелестит платье, когда его надевают. Я слышу, когда очень сильно прислушиваюсь.

Я притворяюсь, будто мама сидит за туалетным столиком. Я хочу сказать, будто она возле своих духов и румян. И потом я вижу ее глаза — совсем черные. Я вспоминаю это.

Так странно, если идет дождь. Будто чьи-то глаза смотрят в окно. Дождь шумит, как большой великан на дворе. Он говорит тихо, чтобы все замолчали. Мне нравится играть, будто все как было тогда, когда я была в маминой комнате.

Еще больше мне нравится, когда я сажусь за мамин туалетный столик. Он большой и совсем розовый и тоже хорошо пахнет. На сиденье вышитая подушка. Там много бутылочек с шишечками сверху и внутри духи разного цвета. И почти всю себя можно видеть в зеркале.

Когда я здесь, я притворяюсь, будто мама — это я. Тогда я говорю:

— Мама, замолчи, я хочу выйти, и ты меня не заставишь остаться!

Это я так говорю что-то, я не знаю почему. Будто я слышу это внутри себя. И потом я говорю:

— Ах, мама, перестань плакать, они не схватят меня, у меня мое волшебное платье!

Когда я притворяюсь так, я расчесываю свои волосы долго-долго. Только я беру свою щетку. Я ее приношу с собой. Я никогда не беру мамину щетку. Я не думаю, что бабушка так сердится, потому что я никогда не беру мамину щетку.

Мне не хочется делать это.

Иногда я открываю сундучок. Это потому что я очень люблю смотреть на мамино платье. Я больше всего люблю смотреть на него. Оно такое красивое, и еще шелк такой мягкий. Я могу миллион лет гладить его.

Я становлюсь на колени на ковре с розами. Я прижимаю платье к себе и чувствую его запах. Я прикладываю платье к щеке. Было бы чудесно унести его с собой, чтобы спать, прижав его к себе. Мне очень хочется этого. Но я не могу сделать это. Потому что так сказала бабушка.

Еще она говорит, что нужно было сжечь его, но она так любила мою маму. Потом она плачет.

Я никогда не вела себя с платьем нехорошо. Я всегда укладывала его потом в сундучок, будто его никто не трогал. Бабушка никогда не знала. Мне даже смешно, что она не знала. А вот теперь она знает. Она меня накажет.

Почему она так рассердилась? Разве это платье не моей мамы?

На самом деле, мне больше всего нравится в маминой комнате смотреть на мамин портрет. Вокруг него все такое золотое.

— Это рамка, — говорит бабушка.

Он на стене возле письменного стола.

Мама красивая.

— Твоя мама была красивая, — говорит бабушка.

Я вижу маму возле себя, она мне улыбается, она красивая сейчас. И всегда.

У нее черные волосы. У меня тоже. И еще красивые черные глаза. И еще красные губы, такие красные. Она в белом платье. У нее совсем открытые плечи. У нее белая кожа, почти как платье. И еще руки. Она такая красивая.

Я все равно ее люблю, пусть она ушла навсегда, я ее так люблю.

Я думаю, это потому что я была нехорошая. Я хочу сказать о Мэри Джейн.

Мэри Джейн пришла после обеда как всегда. Бабушка ушла к себе отдыхать. Она сказала:

— Теперь не забудь, ты не должна ходить в комнату твоей мамы.

Я ей сказала:

— Хорошо, бабушка.

Я тогда так думала на самом деле, но потом мы с Мэри Джейн играли с пожарной машиной. И Мэри Джейн сказала:

— Спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, — она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, что я все придумала. Она назвала меня лгуньей. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала:

— Потому что ты вредная! Подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, что туда можно идти, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я назвала её трусихой. Она сказала, что у них в доме не бывает так темно, как в нашем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела.

— Вот комната моей мамы, — я сказала. — Может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей и больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала:

— Иди сюда.

Я села на кровать и сказала:

— Это кровать моей мамы, смотри какая мягкая.

Она опять ничего не ответила.

— Трусиха! — я ей сказала.

— Это неправда, — она ответила.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом.

— Потрогай, как мягко, — я сказала. — Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн.

— Перестань трогать покрывало, — я ей сказала.

— Это ты мне сказала трогать его, — она ответила.

— Идем, что я покажу, — я сказала и потянула ее с кровати. — Это туалетный столик.

Я потащила ее показать столик. Она попросила уйти отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое.

— Мэри Джейн — трусиха, — я сказала.

— Это неправда, это неправда! И потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, — она сказала.

Тогда я очень разозлилась.

— Здесь совсем не пахнет!

— Пахнет! Это ты говоришь, что нет.

Я еще больше разозлилась.

— Здесь пахнет, как хорошие вещи, красивые вещи!

— Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

— Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной! — я сказала.

— А потом, ты мне не показала платье. Ты мне соврала! Здесь нет никакого платья.

Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы.

— Я тебе покажу! — я сказала, — и не смей больше говорить, что я лгунья!

Я сняла ключ с крючка. Встала на колени и открыла сундучок ключом.

— Фу, это пахнет как помойка!

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась и страшно разозлилась.

— Я не хочу, чтобы ты меня щипала! — она сказала.

У нее все лицо было красное.

— Я все расскажу моей маме! Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье. Оно совсем противное и грязное!

— Нет, оно не грязное, я сказала.

Я совсем громко кричала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, что платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол.

— Оно белое, — я сказала. — Совсем белое, и потом чистое, и все из шелка.

— Нет, — она была как бешеная, и совсем красная. — Там есть дырка.

Я еще больше разозлилась.

— Если бы мама была здесь, она бы тебе показала.

— У тебя нет мамы, — она сказала.

Когда она говорила это, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

— У меня есть мама, — я показала пальцем на мамин портрет.

— Так здесь в твоей дурацкой комнате совсем темно и ничего не видно!

Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол.

— Теперь смотри! — я сказала про портрет. — Это моя мама! Это самая красивая дама на свете.

— Она противная, у нее странные руки. У нее так торчат зубы!

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только «странные руки, зубы торчат», «странные руки, зубы торчат», только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще. Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка. Я хочу сказать, снаружи.

Мне кажется, я тогда была ужасно плохая.

Я думаю, бабушка увела меня из маминой комнаты. Я не знаю. Она кричала:

— О боже, сжалься над нами! Это случилось, это случилось...

Она все время повторяла это. Я не знаю, почему. Она тащила меня за руку до моей комнаты и заперла меня. Она сказала, что больше не позволит мне выйти из комнаты. Ну и пусть, я не боюсь. Что случится со мной, если она будет держать меня взаперти миллион миллионов лет? Ей даже не надо будет заботиться о том, чтобы кормить меня. К тому же я совсем не хочу есть.

Я наелась досыта.
♦ одобрила Совесть
3 мая 2014 г.
У моего мужа задолго до нашего знакомства умер отец. Он любил принять на грудь, и в итоге моя свекровь от него ушла. Он стал ещё больше пить и однажды умер в собственном доме.

Когда мы поженились, свекровь отдала нам телевизор из своего дома. И вот однажды просыпаюсь ночью внезапно, как будто меня кто-то разбудил. Взгляд упал на телевизор, и в выключенном экране я увидела отражение мужчины — он ходил из одного конца комнаты в другой. Сказать, что я испугалась, ничего не сказать — меня сковал дикий ужас. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Не знаю, сколько прошло времени, наверное минуты две. Когда я немного отошла от паники, то схватила пульт и включила телевизор. Разбудила мужа и рассказала ему о том, что видела. Он, естественно, мне не поверил. А меня трясло до утра от страха.

Утром мужа попросила съездить за святой водой. Обрызгала дома все углы, двери, окна, а телевизор вообще чуть не залила — странно, как он после этого еще включился. Но это не помогло — ночью я опять проснулась, и опять та же картина: отражение этого мужчины в экране телевизора. Он ходил по комнате туда-сюда, а я лежала, боясь вздохнуть. Когда он подошёл к кровати и наклонился надо мной, я закричала не своим голосом, вцепившись в мужа. Он проснулся, включил телевизор, начал меня успокаивать. До утра я не спала.

Наутро муж увёз телевизор моей сестре. Ей я ничего не сказала об этом — думала почему-то, что в другом доме с телевизором никакой чертовщины твориться не будет. Мы же купили новый телевизор в этот же день.

Через день мне позвонила сестра и рассказала, как ночью она проснулась ни с того ни с сего и увидела отражение мужчины в телевизоре, как будто он сидит на кресле и смотрит на неё. После этого я ей призналась, почему мы купили новый телевизор, а этот отдали ей. Рассказала мужу, на что он мне рассказал, что этот телевизор забрали из дома, в котором умер его отец.

Сестра выбросила телевизор. Я еще долго боялась засыпать с выключенным телевизором, но больше такого не повторялось.
♦ одобрил friday13
11 февраля 2014 г.
Автор: Gin

Со мной произошел один странный случай. Ничего, конечно, ужасного в нем не было, но объяснить я его до сих пор не могу.

Я в детстве жил с родителями в Москве. Когда мне исполнилось 18, родители купили себе дом в Подмосковье и съехали туда, оставив мне квартиру. Спустя несколько лет умерли мои дедушка и бабушка, в наследство оставив участок со старым домом во Владимирской области. Родители сказали, что дом либо продаем, либо я могу оставить его себе. Я оставил дом себе. Так как он находился в плохом состоянии, я один (хотя бывало, что и с друзьями) приезжал его ремонтировать.

Как-то раз летом, приехав в деревню заняться домом, я обнаружил, что забыл в прошлый раз убрать в дом свою рабочую одежду, оставив её возле летней душевой. Пролежав на улице довольно большой срок, вещи просто превратились в тряпье. Упрекнув себя за забывчивость, я пошел в дом — может, что-то из вещей, оставшихся от деда, подойдет мне? Я нашел старую военную рубашку и рабочие штаны, а вот с обувью было посложней — выбор был невелик, я нашел только старые сапоги. Надев все это, я начал заниматься ремонтом.

Примерно через час ко мне подошел сосед. Поздоровавшись со мной, он спросил, не могу ли я ему помочь в доме, так как он тоже затеял ремонт. Я согласился (сосед сам частенько помогал мне), сказав, что зайду к ним минут через десять.

Выходя из дома, я встретил бабушкину подругу бабу Нину. Мы перекинулись пару слов, и уже когда я отходил от нее, она спросила, не жарко ли мне. Я ответил, мол, учитывая, что стоит лето, жарко, скорее всего, всем. Баба Нина пристально посмотрела на меня и, пожав плечами, пошла дальше.

Когда я зашёл в соседский дом, меня встретила баба Таня, мать соседа. Поздоровавшись, она спросила:

— Сынок, а тебе в валенках не жарко?

Я ответил, что это не валенки, а сапоги, и пошел в дом, думая: «Совсем баба Таня старая стала, валенки от сапог уже не отличает». Зайдя в дом, я услышал, как сосед из комнаты крикнул, что я как раз вовремя, и чтобы я заходил к нему прямо в обуви, так как доме ремонт, и все равно грязно. Я так и сделал, и мы с соседом приступили к работе. Минут через двадцать к нам в комнату зашла жена соседа и спросила, не налить ли нам холодного компота. Мы, естественно, согласились. Уже на выходе из комнаты жена соседа спросила меня, почему я в валенках — ведь на улице лето. Не дождавшись ответа, она ушла за компотом. Сосед, который только обратил внимание на мою обувь, также поинтересовался, почему я в валенках. Уже немного озадаченный, я сказал ему, что это сапоги. Сняв один сапог, я вручил его соседу. Он удивлённо покрутил в руках сапог, потом посмотрел на меня и на сапог на моей ноге. Вернув мне сапог, он сказал:

— Действительно, сапоги... И даже на валенки не похожи...

В итоге он все списал на жару. Я надел сапог обратно. В комнату вернулась жена соседа с компотом. Посмотрев на меня, она спросила, когда это я успел валенки на сапоги поменять. Я ответил, что в них и был, на что она мне раздраженно ответила, что валенки от сапогов она отличить может, и что у нас дурацкие шутки. С тем и ушла на кухню. Мы с соседом переглянулись, но не стали разводить по этому поводу дискуссий — просто продолжили работать.

Тем же вечером я закинул эти сапоги обратно в кладовку и больше не надевал их. Вот такие валенки произошли с сапогами деда.
♦ одобрил friday13