Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРЕДМЕТЫ»

10 февраля 2017 г.
Вовка всегда был странным парнем, не то чтобы ненормальным — просто другим. Профессорский сынок, рыхлый и неуклюжий — именно таким я представлял Пьера Безухова. Он жил в престижной институтской сталинке, у папы была черная Волга и катер на лодочной станции. В первом классе мы с ним из селитры, серы и активированного угля синтезировали порох. В четвертом — сделали, руководствуясь журналом Юный Техник, телескоп и с моего балкона наблюдали в перевернутом виде за бурной жизнью соседней студенческой общаги. В пятом — нарисовали на двойном тетрадном листе порножурнал — по мотивам собственных наблюдений, и изобразили на последней странице кривую роста проституции в СССР, согласно нашим прогнозам параболически рвущуюся вверх в период с 84 по 90-й год. В общем — не ошиблись, но скандал получился знатный. Папа-профессор получил нагоняй по партийной линии, а меня, безотцовщину, перевели в параллельный класс.

Разлука нам не помешала. В 7-м классе мы научились делать деньги на своих идеях — запустили в школе лотерею Спортлото 3 из 16-ти, рисуя билеты под копирку все на тех же тетрадных листках и продавая их по 10 копеек. Спалили нас свои же, когда после пяти тиражей никто так и не выиграл, а мы довольные и счастливые, ходили по школе с полными карманами мелочи. Дело имело общегородской резонанс — ученики лучшей школы в городе извлекают нетрудовые доходы за спиной учителей и парторганизации. На этот раз мне пришлось перейти в другую школу, но и там мне пообещали, что девятого класса я не увижу как своих ушей. Вовка же опять вышел сухим из воды, единственный минус — ему запретили со мной общаться, чтобы избежать дурного влияния улицы. На том и разошлись.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
17 января 2017 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна целостность текста. В результате история содержит сленг, жаргонизмы, ненормативную лексику и многочисленные грамматические ошибки. Вы предупреждены.

------

Описание улики: тетрадь школьная, стандартного формата, 24 листа в клетку, производитель ООО “ХХХХПром”.

Владелец: предположительно, потерпевший Х.

Тетрадь была обнаружена на месте происшествия, в семи сантиметрех и трех миллиметрах от левой руки потерпевшего Х, чей труп находился в его собственной квартире по адресу: г. ХХХХХХ, ул. ХХХХХХХХХская, дом Х, корпус Х, квартира ХХ.

Ниже приведена расшифровка записей, сделанных, предположительно, в период с 12.02.20ХХ по 16.02.20ХХ.

(Примечания: доподлинно установлено, что почерк, которым сделаны все записи в тетради, принадлежит одному человеку; орфография и пунктуация не подвергались каким-либо исправлениям при расшифровке).

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
29 декабря 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Андрей Анисов

Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.

Несколько раз они чаёвничали вместе, и Лыткин, накручивая дрожащими после перепоя руками усы, жаловался ему на судьбу. Сетовал на разгильдяйство в армии, произвол высших чинов, на то, что вымотан, а в Петербурге извелись неиспорченные барышни. Мимоходом он упоминал отца, который перестал высылать из Москвы деньги, пунцовел от злости и быстро курил. Одинцов листал газету и понимающе кивал. Хотя будущее Лыткина видел как на ладони: не сдаст на обер-офицера, в пьяной потасовке сорвёт с юнкера погоны, обшитые золотым галуном, вылетит со службы и, так как дома не примут, сгинет в опиумном дурмане в одной из ночлежек.

Одинцова чужие проблемы волновали едва — своих невпроворот. Взятая пятнадцать лет назад ссуда на производственное дело не оправдала надежд. Фамильный особняк изъяли, за душой остался непогашенный по договору долг, а жена, забрав сына, ушла к молодому биржевику.

Не такой Одинцову грезилась счастливая дорога жизни.

Уроки музыки в детстве переросли в увлечение, а после в профессию. Отец, усмотрев, что мальчик помимо нот проявляет интерес и к внутренней конструкции фортепиано, отвёл тринадцатилетнего Петю для обучения к мастеру. Уже работая, ощутив нехватку знаний, юный Одинцов отправился в Нижнюю Саксонию — глубже познавать премудрости фортепианного ремесла.

В один из дней от матери пришло письмо: отец болен. Пётр Одинцов оставил тогда Германию и вернулся в Петербург — в полной решимости открыть собственную мастерскую. Несмотря на отговоры родителей, он заложил дом, купил оборудование, арендовал помещение и нанял людей. Первое время всё складывалось благополучно. Неплохую прибыль имел уже через полгода. Ориентировался, главным образом, на непрофессионального потребителя. В начале девяносто первого продажи, к несчастью, сильно упали. В основном выходил в нуль. Вскоре стало ещё хуже.

Фабрики-гиганты — Шрёдера, Беккера, Мюльбаха — год за годом притеснялись мелкими. Открылась фабрика Леппенберга, рояли и пианино которой, по мнению Одинцова, ужасно держали строй и имели несочный звук. Прибывший из Берлина Гергенс, работавший там техником у Карла Бехштейна, открыл своё производство, где выпускался недурственный, обладавший мягким туше1 инструмент. Переведённая из Тарту, заработала фабрика Рудольфа Ратке, фортепиано которой, несмотря на простоватый звуковой тембр, имели хороший спрос ввиду приемлемости цены. Появлялись и другие.

Одинцов прогорел. Лицо его приняло, как казалось, сероватый, ставшим популярным в архитектуре модерн, оттенок. Он прятал поджатые от грузных мыслей губы под бородой, в свои сорок три отшучивался, что ему шестьдесят, и тускло улыбался. Отец умер, с матерью виделся редко. Оборудование продать не удавалось.

Помог случай.

Франц Кальнинг, с которым ему посчастливилось сдружиться в Германии, работал техническим директором на фабрике братьев Дидерихс (старший, Роберт, к слову, умер за месяц до того, управлять остался Андреас) и, зная Одинцова как высококвалифицированного «шпециалистн», пригласил к себе. Оборудование из его мастерской предложил забрать в счёт погашения пени. Одинцов согласился.

Четырёхэтажное фабричное здание располагалось на тринадцатой линии Васильевского острова. Производственные возможности не шли ни в какое сравнение с имевшимися у Одинцова: паровая машина мощностью в двенадцать лошадиных сил, современная отопительная система, подъёмная установка, помещения для хранения материалов — всё на высоте. В прошлый год фабрика на зависть другим выпустила более пятисот инструментов.

Рабочие к Одинцову относились уважительно, а Кальнинг поручал ему контроль на самых разных производственных этапах. Зарабатывал он сносно, но, между тем, слыл прижимистым. Почти все деньги Одинцов клал на счёт (в надежде выкупить особняк), а также копил на обучение сына Дмитрия, с которым виделся с позволения жены раз в месяц.

Одинцов привычным делом ходил пешком. Извозчиков, от которых несло рыбой и перегаром, не любил. Кроме того, экономил — ездил по надобности или когда ныли суставы.

Ждал зиму. Тогда он, оттаивая в душе и приходя в какой-то ребяческий восторг, преодолевал расстояние между Сенатской площадью и Румянцевским сквером на трамвае. Первый год петербуржцы давались диву, когда в лёд на Неве вморозили рельсы, шпалы и контактные провода. Электрическим трамваям — из-за контракта владельцев конки2 с Городской думой на право перевозки людей — разрешалось использовать лишь водные пути, в зиму по Неве, то бишь.

Пётр Михайлович Одинцов, фортепианный мастер, переоделся в рабочее и приступил к обязанностям. Он изучал листы заказа, раздавал поручения, отслеживал поставку древесины, после обеда заглянул к ящичникам, изготавливавшим остов, а также выслушал матёрых «штучников», которые требовали сократить рабочий день.

Вечером его к себе вызвал Кальнинг.

— Петер, — он называл его на немецкий манер, — на днях я встретить майн фройнд, и он просить оказать помощь его знакомый. С настройкой, — добавил он с гортанным «р».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
3 декабря 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Я — любитель холодного оружия. В моих руках побывало очень много интересных, различного размера и назначения, ножей (именно этот вид холодного оружия мне по сердцу). Но я не держал их на полочке под стеклом, как коллекционер. Нож создан для дела, не для любования. А то, что нынче выставлено в музеях или магазинах на всеобщее обозрение, честно признаюсь, не всегда даже глаз радует.

Здесь хочу рассказать историю одного ножа, который появился у меня с четверть века назад. Ножичек небольшой, сантиметров двадцать — двадцать пять с рукояткой. Но в умелых руках и этакий малыш дел может наворочать — мама, не горюй!

Когда я первый раз взял его в руки, сразу почувствовал — мой. Он лишь лёг в ладонь — сразу слился с ней в одно целое. Удобная эбонитовая рукоятка, казалось, даже излучает тепло, как живое существо. А клинок был особой формы. Тыльная сторона прямая, режущая часть скошенная под ровным углом к острию. Держа в руках этот ножик, невольно чувствовалось непреодолимое желание тут же пустить его в дело. В доброе, разумеется!

До меня хозяина у ножа не было. А сделал его один умелец-сиделец с зоны особого режима. Причём, вскоре после того, как я получил этот ножик, умелец кончил очень плохо. Если в двух словах, не вдаваясь в подробности: рубанул топором по темечку сотрудницу администрации колонии, а сам следом удавился (или удавили) на проводе, тут же в коридоре АБК (он был на хорошем счету и подвизался кем-то вроде дневального в администрации). Женщина, с трудом, но выжила. Правда, стала психически и физически неполноценным инвалидом…

Со своим ножичком я практически не расставался. На верхней повседневной одежде нашил скрытых кожаных карманчиков под него. Удобно же, когда такая вещица всегда под рукой! То карандаш заточить, то картошку почистить…

Нож мне достался острющий, как бритва. И сам я его постоянно в форме поддерживал. Да он и не тупился почти. Не знаю, что за сталь такая, но консервные банки, словно бумажные, вскрывал, без всяких усилий.

Вот только эта острота мне частенько выходила боком. Постоянно ранился об его лезвие. В первые годы кровушкой попоил малыша на славу! Потом, конечно, наученный опытом, осторожнее стал с ножом обращаться. А вот другие бедолаги, когда им по каким-либо надобностям ножичек попадал в руки, резались и кололись по полной программе. Все домочадцы, а также большинство близких родственников и товарищей, хватанули лиха от безобидного с виду малыша. Причём, со временем стала прослеживаться странная закономерность. Каждый очередной травмированный страдал больше предыдущего. Так, если тётке он, самопроизвольно свалившись со стола в саду, «всего лишь» вонзился в ногу, то позже, старому приятелю Владику чуть все пальцы на руке не скосил, когда тот сдуру за лезвие его зачем-то ухватил. Да и мне самому потом не хило досталось. Хотя тоже по собственной же халатности. Во время работы над строительством сарая в саду машинально сунул нож в правый карман рабочей куртки, а потом, забыв про него, присел на корточки. Тут-то он и впился своим ненасытным остриём мне в бочину! Глубоко, но, слава Богу, ливер вроде не задел. Хотя заживало долго.

Была ещё интересная особенность у странного ножика. Если я его раскручивал на какой-нибудь столешнице, как волчок (центр тяжести ножа был точно посередине, вертелся хорошо), то когда он замирал, остриё лезвия всегда было направлено в мою сторону. Хоть закрутись, по-другому не получалось! Когда рядом подсаживался кто-то ещё, то и в его сторону мог остановиться, но никогда в пустоту.

С этим ножичком я и таскался везде — что на охоту, что на рыбалку, что по грибы… В дальнюю дорогу тем более брал с собой. И вот раз отправился в Кисловодск, отдохнуть в ведомственном ментовском санатории. На поезде. Во время поездки парни из другого купе попросили нож колбаску порезать. Дал, конечно. А они, как в воду канули! Через полдня справился у проводницы. «Так, говорит, сошли касатики, уже пару станций как…»
Вот досада! Проворонил такой нож! Ну, народ пошёл лихой!...

Ладно, хоть и было очень жаль потерянную вещичку, но чего ж тут поделаешь. Забыли, дальше едем.

На следующий день (а ехать, по-моему, суток трое пришлось) в вагоне посреди тишины и спокойствия, нарушаемых лишь стуком железных колёс, вдруг труба-гроза! Проводницы забегали, потом начальник поезда с каким-то мужиком прискакал. Все толкутся у одного из купе в нашем вагоне. Подошли тоже, смотрим. А там дядечка кровью обливается. Располовинил себе кисть руки между большим и указательным пальцем сантиметра на три в глубину! С помощью вагонной аптечки кровь остановить никак не могут.

Тут я случайно бросил взгляд на столик в купе — ба! Вот он мой, родименький! Лежит и не жужжит! Как говорится, сделал дело…

Оказывается, ножик не парни унесли, а этот мужичок решил прикарманить. Классная же вещица, в хозяйстве пригодится. Вот и пригодилась!

В общем, опять мы с ножичком вместе путешествуем!

За три недели в санатории ничего сверхъестественного не произошло. Да там таковский предмет почти без надобности. Консервы открывать не надо, сараи строить тоже…

Обратно домой ехал я ещё веселее. В купе, кроме меня, заселились дедок лет шестидесяти и двое бойцов-контрактников, ехавших из командировки в горячей точке. С одинаковыми короткими чубчиками на стриженных буйных головушках.

Едва поезд стартанул в северном направлении, к солдату́шкам подвалили их коллеги из других купе. Естественно, не с пустыми руками. И началась веселуха. Мы с дедком в самом начале угостились парой рюмашек, надеясь, что на том гулянка и закончится. Но не тут-то было!

Ребятки вошли в раж и на каждой большой станции на место опорожненных литровок с водярой ставились новые. Дед смотрел на эту вакханалию и бормотал: «Мне, итить, воды столько не выпить, сколь они сорокоградусной хлещут!»

Если честно, такая обстановочка на третьи сутки порядком стала напрягать. И я больше времени проводил не в своём купе, а у соседей, в картишки играючи. Или в вагоне-ресторане просиживал за куриной ножкой перед телевизором.

И вот, вернувшись в очередной раз в свой вагон, застаю такую картину…

Крик, суматоха, бойцы пьяные толпятся у нашего купе вперемешку с пассажирами и проводниками. Подхожу ближе, гляжу — чьи-то ноги на полу из дверей торчат. Не шеволются. Дедок тут откуда-то вынырнул, передаёт последние сводки новостей:

— Ребятушки-то до того упились, что меж собой начали разборки! И дошло, вишь, до смертоубийства! Один другого ножиком в бок пырнул, а может, и не раз!.. Сам в своём купе заперся. А этот, резаный который, вон у нас лежит, весь в кровище. Не знаем, живой ли?..

Короче, на очередной станции — скорая, милиция, опросы, протоколы... Ножичек окровавленный из-под лавки достали… Вы уже догадались, какой.

Я, конечно, не стал претендовать на собственность. Тем более, его всё равно в качестве вещдока изъяли…

Несмотря на столь кровавую историю ножа, иногда жалею о нём. А ощущение его тёплой эбонитовой рукоятки в руке до сих пор не покидает. Всё-таки мистика — это неотъемлемая часть холодного оружия, что бы ни говорили невежды или люди, далёкие от данной темы. Недаром в старину самую лучшую для клинков сталь — булат, ещё в процессе ковки питали живой человеческой кровью. Видно, и для того тоже, чтобы в последующем она ещё больше этой кровушки попила…

Вот так и закончилась история с ножичком-кровопийцей. Для меня, по крайней мере.
Парнишку порезанного, кстати, ещё живого скорая увозила. Надеюсь, молодой организм всё же справился с серьёзным ранением.

11.11.2016
метки: предметы
♦ одобрила Xena
1 сентября 2016 г.
Автор: В. В. Пукин

Свидетелем третьего необычного армейского случая был тот же киномеханик Славян, который проходил срочную службу в хозвзводе одной из воинских частей Хабаровска. Описываемые события произошли в августе 1983 года. Записаны с рассказа моего коллеги Александра.

В середине достаточно тёплого августа киномеханик Славян где-то подхватил ангину и попал на несколько дней в полковой лазарет, находившийся здесь же в расположении части. Медчастью и, соответственно, лазаретом командовал откормленный, как поросёнок, старший сержант — фельдшер Афанасьев, по прозвищу «семь на восемь — восемь на́ семь». Болезным солдатикам спуску не давал, так что, кто поначалу думал откосить от службы хотя бы несколько дней «на дурачка» на больничной койке, после лошадиной дозы уколов сами начинали проситься обратно в роту. Но, конечно, старослужащих это не касалось. А Славян к тому времени был уже «дедушкой», поэтому чувствовал себя в лазарете, как в санатории. Для разнообразия культурной жизни приволок с помощью ходячих больных к себе в палату тяжеленный радиоприёмник ВРП-60 из клуба. Подцепили к антенному гнезду кусок медного провода, закинули в открытую форточку и по ночам слушали «вражеские голоса», а больше, конечно, просто эстрадную музыку, которой в те времена народ был не очень избалован. Радиоприёмник, особенно в ночные часы, на коротких волнах принимал несколько нормальных музыкальных зарубежных радиостанций.

В последнюю ночь перед выпиской Славян остался в палате с молодым солдатиком Игорем из Ижевска. Остальных выздоровевших фельдшер Афанасьев разогнал по ротам. В общем, лежали, как обычно, и слушали на сон грядущий лёгкую музычку. Славка вспоминал, что как раз Макаревич пел «… всё отболит, и мудрый говорит — каждый костёр когда-то догорит…». И вот во время этой песни радиоприёмник затрещал, зашипел, и сквозь треск стал пробиваться голос. Сначала показалось, что диктор с какой-то другой радиостанции помехует, но через минуту звук сам настроился и стали различимы слова: «Игорь… Игорь… Игорёк…»

Молодой солдатик подскочил с койки, как ужаленный, и прильнул к динамику радиоприёмника. А оттуда:

— Здравствуй, сынок!

— Папка, папка! Это ты, что ли?!

— Да, Игорёшка, это я! Служи, как положено, а вернёшься — мать не обижай, и береги!

— Само собой! А почему ты вдруг за мамку так забеспокоился? Вы что, разводиться надумали?!

— Нет, сынок! Конечно, нет! Мы всегда все будем вместе…

После этого короткого диалога в приёмнике опять усилились помехи, треск и шум перекрыли голос, а потом зазвучали последние аккорды «Машины времени».

Взволнованный до глубины души молодой солдатик стал горячо рассказывать Славяну, что его отец дома в Ижевске давно увлекается радиоделом. В квартире у него даже целая комната отведена на эти цели. Сидит часто ночами и переговаривается с такими же фанатиками-радиолюбителями со всего света. Вот и сюда умудрился пробиться сквозь тысячи километров эфира, к сыну. Только вот как ему это удалось?! Микрофон даже не подключен, да и нет его вовсе! А отец ведь слышал и отвечал!

Славян тоже был в замешательстве. Таких фортелей этот старинный военный радиоприёмник ещё не выкидывал. А микрофон, действительно, в клубе остался, в лазарете он без надобности. Может, какой-нибудь встроенный внутри находится? Кто её знает, эту военную технику!..

Игорь ещё с полчаса крутил ручку настройки радиоволн и щёлкал переключателями в надежде снова услышать в эфире голос папани, но тщетно. С тем и угомонились до утра.

На другой день к обеду киномеханика и солдатика Игоря выписали. Славян попросил парня помочь дотащить приёмник обратно в клуб. Хоть и не далеко, но тяжёлый, зараза! Пока пёрли технику, стараясь не попасться на глаза офицерам, их перехватил штабной писарь и сообщил, что для Игоря получена срочная телеграмма, так что пулей пусть летит в штаб.

Дотащив радиоприёмник до места, Славян остался в клубе, а молодой солдат рванул бегом в штаб. Там его ожидала чёрная весть. В телеграмме сообщалось о скоропостижной смерти отца и дате похорон.

Получив неделю горестного отпуска, парень отбыл на малую родину…

Вернувшись обратно в часть, при встрече рассказал киномеханику некоторые подробности своей поездки.

Как оказалось, отец Игоря скончался от сердечного приступа поздно вечером за сутки до того ночного радиосеанса, свидетелем которого был Славян. Причём умер он непосредственно за своим рабочим столом в комнате с радиоприборами, уткнувшись головой в тетрадку на столешнице. Супруга обнаружила его в этой позе только утром. Ночью не обратила внимание на долгое отсутствие мужа, потому что он, бывало, уже засиживался до петухов, увлёкшись своими радиоделами.

Вот и выходило, что когда ночью в лазарете сын разговаривал с отцом, тот был уже сутки как мёртв. Перепутать даты и время было нельзя — всё сверили на несколько раз.

После этого случая Игорь несколько раз приходил в клуб и с разрешения Славяна крутил ручки на радиоприёмнике, пытаясь связаться с покойным отцом, но безрезультатно. А через какое-то время этот допотопный «гроб» ВРП-60 начклуба капитан Халявко вообще списал и увёз в неизвестном направлении. Впрочем, как и многое из подотчётной ему клубной техники.
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Владимир Голубев

I

Пятница — классный день. А сегодняшняя — вдвойне. Во-первых, Дмитрий Сергеевич сдал отчет по испытаниям уровнемера, а во-вторых, вечером — футбол. Купив бутылку пива, инженер спешил домой. Шел легкий снежок.

У подъезда курил Леша, сосед по этажу хрущевки. Леше перестройка дала шанс. Он работал в торговле, то ли экспедитором, то ли водителем, а, может, и тем, и этим. Про то Дмитрий Сергеевич не ведал. Во всяком случае, Леша умел, где надо, ухватить, и вовремя смыться. Он имел полную добродушия жену Тоню и видавшую виды иномарку.

— Привет, Сергеич! — Леша выбросил окурок. — С работы?

— Здравствуй, Алексей. Откуда же еще?

— Футбол будешь смотреть?

— А как же! Наши им сегодня ввалят.

— Сергеич, если твой телепумпер сдохнет, приходи к нам. Я на той неделе «Филипка» себе привез. Европа. Голландия. Двадцать пять дюймов. Ты не стесняйся. Тоня любит гостей. Мы с тобой по-соседски…

— Спасибо, Леша. Надеюсь, мой «ящик» выдержит.

Подниматься по лестнице с каждым годом тяжелее. Он давно жил в этом доме, лет двадцать. Бесчисленное количество раз поднимался на пятый этаж. И с сумками, и с тележкой, с которой теперь ходит за продуктами. Давным-давно таскал своего Вовку вместе с коляской, а сейчас лестничные марши давались с трудом. Пятьдесят один год. Он даже подумывал поменяться на первый этаж, но внизу шум и пыль, и молодежь летом бренчит на гитарах до трех ночи. А в пять уже собираются на похмелку «братья по разуму», и ведут в ожидании гонца свои неспешные беседы, прерываемые взрывами хохота.

«По-соседски» означало бутылочку, а то и больше.

В ожидании футбола Дмитрий Сергеевич поджарил картошки, почистил воблу (он очень любил воблу), открыл бутылку пива, и подложил подушку в свое промятое, но такое удобное кресло. Купить бы новое, да где взять денег? Всю жизнь он работал стадвадцатирублевым инженером, хотя одно время получал даже миллион двести тысяч обесцененных бумажек. Сейчас, правда, стало лучше, он смог немного откладывать. Надо бы купить и новый телевизор, и накопленного уже хватает, но Дмитрия Сергеевича одолевала ностальгия.

Он собирался съездить в свой родной город, маленький и пыльный, откуда уехал семнадцатилетним мальчишкой поступать в институт. Город, стоящий на высоком берегу Волги, где живы еще деды, умевшие построить настоящий речной чёлн, проконопаченный паклей, и просмоленный, легкий под веслами, и просто летящий под пятисильным мотором «Стрела». Где по Волге ходят маленькие пароходики до прибрежных деревень, автобусы ездят медленно, переваливаясь с боку на бок по плохим дорогам, а люди разговаривают тем мягким волжским говором, который безуспешно пытаются изобразить московские артисты в фильмах про Горького. Где есть бор из прямых, как стрела, сосен, место встреч влюбленных, и прогулок молодых мам с колясками. И заветная старая сосна, около которой десятиклассник Димка Максимов впервые неумело поцеловал девушку. Где в маленьком ресторанчике подают замечательный фритюрный пирог с большой чашкой горячего бульона.

Дмитрий Сергеевич не был там пять лет, с похорон матери. А отец умер… боже мой, уже шестнадцать лет. Останавливаться придется в гостинице. В единственной в городке гостинице, под названием «Чайка», стоящей волжском бульваре. Он хотел побродить по улочкам, посмотреть на Волгу с высокого берега, сходить на кладбище, поклониться родительским могилам. Скорее всего, последний раз…

Он хотел устроить себе праздник души, снять одноместный номер с видом на Волгу, несколько дней бродить по забытым местам, прокатиться на пароходике, и иметь достаточно денег, чтобы о них не думать, а обратно ехать в вагоне «СВ»…

Дмитрий Сергеевич помнил еще настоящие черные паровозы, которые легко вели пассажирский состав до Александрова; там прицепляли электровоз, и уже он тащил поезд дальше, в Москву. Как будто те черные трудяги недостойны появляться в надменной столице. И они, вздохнув паром, попив александровской водички, возвращались назад, прихватив с собой товарные составы.

Он помнил машинистов, одетых в черные суконные куртки с блестящими пуговицами, широкие черные брюки, черные начищенные сапоги и фуражки с кокардами. Машинисты молча курили около своего огнедышащего монстра, а паровоз тоже курил, и, как живой, иногда сердито шипел, выпуская в обе стороны красивые струи белого пара. Маленькому Димке машинисты казались богатырями, укротившими Змея Горыныча, и он говорил маме, что, когда вырастет, будет «масынистом».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
6 августа 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: tajcha

Моя мама — страстная дачница, и помимо всяческой клубники и кабачков устраивает на нашем дачном участке всевозможные клумбы. Ну и, конечно же, покупает для них всевозможные дурацкие фигуры животных и уродливых гномов. Как-то принесла она новую статуэтку — енота. Обычная китайская пустотелая конвейерная дрянь из полимерной глины. Но раскрашен он был немного странно — вроде и дешевая игрушка, но глаз непременно цепляется, когда проходишь мимо. А поскольку мама поставила его на клумбу возле туалета, то видели мы его по много раз за день.

На следующее утро енота на месте не было, он обнаружился в паре метров под кустом сирени. Списав все на игры пятилетней внучки, мама переставила енота обратно. На следующий день все повторилось, внучке был сделан выговор, хотя она уверяла, что не трогала фигурку, и енот опять был водружен в заросли пионов.

В течение недели проклятый енот кочевал туда-обратно, пока мама наконец не смирилась и не оставила его в покое. Енот не заставил себя ждать и вскоре был обнаружен за забором, стоящим на газоне. Но этим дело не закончилось, статуэтка начала закапываться. Еще через неделю о ее местоположении можно было догадаться только по торчащим ушам. В конце концов маме это надоело, и она вытащила енота наружу. Внутри статуэтки что-то гремело, хотя до этого она была пустой. В ямке, что осталась на газоне, я нашла несколько белых продолговатых предметов, и вспомнила, что когда-то давно мы хоронили на этом месте почивших домашних любимцев — кота и собаку.

Поставленный на законное место енот вроде бы «успокоился», и до конца лета спокойно стоял на клумбе, пугая своим видом вечерних ходоков «до ветру». Мы закончили сезон и уехали в город. Однако, вернувшись осенью для консервации дачи, статуэтки на месте мы не нашли. Мама немного расстроилась, но я пообещала купить ей такого же на следующее лето. На том и порешили.

А в мае следующего года, во время родительского дня, мы увидели нашего енота на кладбище в двух километрах от дачи. Он был подозрительно тяжелый и стоял возле кучки рыхлой земли на старой могиле.
♦ одобрила Инна
23 июля 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

На все свои охотничьи и рыбачьи вылазки Санёк выбирался почти всегда один. Друзья детства — кто спились, кто в город умотали за лучшей долей. А ему и здесь нравилось. Как свободный денёк — хвать ружье, прыг в моторку — и погнал рассекать речные просторы в поисках новых неразведанных мест и приключений. И однажды заплыл в такую глухомань, что несколько раз лодку через отмели на себе приходилось тащить. Речушка местами пересыхала до тонкого ручейка. Но в конце концов выбрался на широкий водный простор. По которому плыл и сам удивлялся — как по морю. Места были вовсе неизведанные.

Прошёл несколько километров по большой воде и на одном из берегов заметил остатки зарастающей лесом заброшенной деревушки в несколько домов. Место было открытое, удобное для швартовки, а уже вечерело. Здесь же, какая-никакая, крыша для ночёвки могла найтись. Причалил к плёсу, вытащил лодку и пошёл осматриваться.

Из пяти-шести домов, которые ещё торчали над густой высокой травой, более-менее стоящим оказался лишь один, в низинке на окраине поселения. Сразу за ним начинался лес. Крыша над домишком была, а это главное. В лесу смеркается быстро, да и тучи набежали, так что пока он возился с лодкой и выискивал подходящий дом, совсем стемнело.

Расположился Санька в единственной, но большой, комнате, наскоро перекусил и примостился спать на сохранившейся деревянной лавке. Городскому жителю одинокая ночёвка в заброшенной лесной деревне, наверное, покажется эпизодом из фильма ужасов, но для охотника — это совершенно обыденное дело. А в этом доме, на стоящем посередине комнаты столе, ещё и забытая кем-то толстенная восковая свеча сохранилась. Видно, Саня был не первый путник, кто здесь так же заночевал. Лавка широкая, лежать удобно, вот только мышиная возня в стенах и под полом поначалу мешала заснуть. Шуршат, пищат. Шикнет на них, вроде затихнут на миг, а потом с новой силой продолжают жить своей бурной мышиной жизнью. Но постепенно накопленная за долгий речной переход усталость взяла вверх, и парень заснул.

Проснулся неожиданно далеко за полночь. Сперва сам не понял отчего. Мышиная возня прекратилась. Тихо. Но что-то всё же разбудило ведь его!.. И тут он понял что. В доме негромко раздавался звук, которого в этом месте в принципе не могло быть — звук тикающих часов! Он полежал ещё, прислушиваясь. Может, спросонья почудилось? Нет, теперь явственно слышалось: тик-так, тик-так, тик-так… Что за бред?! Когда ложился спать, он не видел в комнате никаких часов. Да и вообще тут вещей, кроме лавок, стола и пары покосившихся пустых комодов, не было! А тиканье не прекращалось.

Сашка поднялся с лавки и, достав фонарик, пошёл осматривать помещение. Обшарил все углы, по нескольку раз проверил ящики комодов, вышел даже в сени (но там тиканья уже не было слышно). Ничего! Откуда доносится звук — понять было невозможно. Потратив на бесплодные поиски полчаса, Сашка бросил пустое занятие и лёг на лавку, накинув на голову капюшон куртки. К счастью, надоедливое тиканье вскоре прекратилось, и парнишка уснул.

Утром он решил обойти с ружьишком окрестный лес. Судя по его дремучему виду можно было почти стопроцентно надеяться на обилие непуганого зверья. И действительно, за день Санька подстрелил двух огромных глухарей, каких до того даже не видел, и несколько жирных куропаток. Один раз даже пришлось возвращаться из лесу к лодке, чтобы не таскаться с подстреленной дичью по бурелому.

Единственное, что во второй половине дня слегка подпортило радость от удачной охоты — зарядивший непрекращающийся дождь. Санька промок насквозь, и когда вернулся к берегу, уже не поплыл дальше, как планировал, а пошёл обратно в старый дом сушиться и пережидать непогоду. Крыша у дома держала струи воды, лившиеся с неба, и в комнате было сухо. С большим трудом, но всё же растопилась и застоявшаяся за долгие годы каменная печь. В пустой комнате сразу стало теплее. Можно и промокшую одежду подсушить, и свежее мясо поджарить. Огонь в «камине» потрескивает, на столе свечка горит, шампанского с тортиком только не хватает! Чем не отель в пять звёзд? Ну, по лесным меркам.

Отогревшись и перекусив горяченьким, парень лёг на лавку и быстро уснул.

Проснулся от того, что увидел кошмарный сон. Снилось, что он в этом доме, в комнате, сидит на лавке, а в углу в полу яма. И он знает, что в этой яме находится какая-то злая страшная сила, которая хочет его туда засосать. Но любопытство подталкивает всё ближе к краю, он медленно подходит к яме, чтобы заглянуть в неё, и в какой-то момент его моментально утягивает вниз, как в воронку. В этом месте Сашка в ужасе проснулся. Ура, живой! Всего лишь сон.

Но тут же услышал знакомое по предыдущей ночи тиканье. Опять эти невидимые часы! Угли в печи уже тлели еле-еле, а в комнате чувствовался холод — стёкла в окнах были выбиты давным-давно. Саня поднялся, подбросил запасённых с вечера ломанных досок от забора в печь, включил фонарик и снова принялся за поиски непонятного источника звука. Невольно бросил взгляд в угол комнаты, в котором во сне виделась ямина. Там стоял комод. Сашка подошёл, с трудом сдвинул старинный «гроб» в сторону и увидел в полу крышку подпола. Наклонился — точно! Тиканье раздавалось из-под этой крышки! Ручки на ней не было, пришлось подцепить край охотничьим ножом. Поднял… Вот они! Лежат родимые на боку и тикают во всю мощь!

Это был старый заводной советский будильник «Янтарь», весь ржавый, с облупившейся краской и без стекла на циферблате. Он лежал на боку и бодренько тикал. Саня взял в руки часы, а они тут же остановились. Тряс их, тряс — чуть потикают и сразу останавливаются. Потом догадался покрутить барашек завода. Пружина была полностью расслаблена. Пришлось сделать поворотов двадцать, чтобы завести до конца. Пошли! Да так громко. Поставил будильник на стол, а сам вернулся к подполу. Там ещё одна крышка, внутренняя. Её ушки для навесного замка были закручены болтом с гайкой. Санька достал ружейное масло, пузырёк которого всегда брал с собой, смазал резьбу и на удивление легко раскрутил незамысловатый запор.

Когда приподнял эту вторую крышку подпола, чуть не задохнулся от пахнувшего снизу смрада. А, посветив туда фонариком, ужаснулся. Погреб наполовину был затоплен водой, из которой торчала человеческая рука. Уже полусгнившая.

Долго не раздумывая, парень оделся, собрал свои недосушенные вещи, машинально прихватив будильник, спустился к лодке и по темноте отчалил домой. Ждать утра при таком соседстве не очень хотелось.

В своём посёлке, до которого добрался к концу следующего дня, сразу пошёл к участковому, тот поднял на уши районную милицию, и через несколько дней труп достали. Женский. На экспертизе обнаружилось, что у покойницы сломаны кости рук, ног и несколько рёбер. Ещё при жизни. Потому что в погребе остались следы царапин на внутренней стороне крышки и вырытые места в глине, когда ещё живая женщина пыталась выбраться наружу. Но, увы, безуспешно. По остаткам форменного обмундирования и вещам определили, что это служащая какого-то исправительного учреждения. Тут уж и вояки из УИС подключились. Выяснилось, что трупом в затопленном подполе оказалась пропавшая несколько лет назад сотрудница одной из близлежащих зон строгого режима. Тогда двое зэков сбежали из-под стражи, прихватив с собой её в качестве заложницы. Бежать-то особенно было некуда — кругом тайга на сотни километров. Одного поймали через неделю. Сам вышел к реке, не выдержав испытания голодом и комарами. Сдался проплывавшим мимо рыбакам. А вот второго беглеца и женщину-сотрудницу так и не нашли. Сдавшийся зэк тогда объяснил, что они разделились в лесу, и второй женщину увёл с собой. Так это или не так, никто, конечно, кроме него подтвердить или опровергнуть не мог. Добавили срок и отправили досиживать на прежнее место. Про пропавших постепенно позабыли. Ну, а тут пришлось снова дело поднимать.

Выцепили из отряда этого зэка, он уже при смерти почти был, загибался от тубика и прочих болячек. Когда стали допрашивать по старому делу, решил, видно, покаяться и грех перед смертью снять. Признался, что на второй или третий день после побега они заночевали в заброшенной деревне. Женщина на беду вывихнула или сломала ногу и идти самостоятельно уже не могла. Но оказалась душевно очень стойкой. Постоянно убеждала их вернуться и сдаться, несмотря на все издевательства над ней в пути. И во время ночёвки в этом доме до того, мол, их достала, что они не выдержали, жестоко избили её, сломали руки и вторую ногу (чтоб не сбежала) и сбросили в погреб, завинтив крышку на болт, который нашли в хламе здесь же. И уже чисто ради издёвки завели находившийся в брошенном доме будильник и, положив на крышку подпола, крикнули замурованной женщине: «Как только часы остановятся, так и ты сдохнешь!» Сверху наружную крышку положили и комодом для верности задвинули. А сами потом тоже разделились. Он решил вернуться, а куда второй зэк отправился, не знает.

Вот такая грустная история. И ничего бы в ней мистического, если б не старый будильник «Янтарь». Этот будильник исправно тикал у Санька не один год. Причём интересно, что разового завода хватало ему на целых двое суток. И тикал тоже как-то странно: когда кто-то в доме заболевал, он начинал отставать или просто останавливался, а когда всё хорошо — стучал громко и равномерно.
♦ одобрила Инна
14 июня 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

Свидетелем этой непонятной и трагической истории был я сам и некоторые мои знакомые, с чьих слов восстановлены необходимые подробности.

В то время мы с семьёй жили в славном городе Тагиле, в типовой одноподъездной девятиэтажке. В этом же доме на девятом этаже проживали женщина с дочерью Ниночкой и её бабушкой. Девочка воспитывалась без отца. Семья была бедная.

Нина — ровесница моей дочери. Подружками они не были, но друг дружку знали и общались, что в школе, что на улице в играх. Одновременно обеих записали в музыкальную школу. Нашу дочь в группу по классу фортепьяно (все же только туда стремятся!) не взяли — уже мест не было, а Нину приняли, видимо, как малообеспеченную или ещё по какой причине. Не знаю.

Для учёбы в музыкальной школе, а тем более, по классу фортепьяно, клавиши дома — обязательный атрибут. И мама Нины принялась искать недорогой (денег в семье совсем не густо), пригодный для занятий инструмент. Случайно в газете рекламных объявлений наткнулась на строчку «Отдам пианино. Бесплатно». Тут же созвонилась и договорилась, что заберёт. За помощью по доставке обратилась ко мне. В доме 36 квартир, и все друг друга знали и общались. А я тогда по службе имел в распоряжении и транспорт, и рабочую силу. На следующий день взял ЗиЛ-фургон, загрузил в него шестерых молодцов, сам с мамашей — в кабину, и поехали. Ехать пришлось на самый дальний конец города, в шахтёрский посёлок, на улицу Пиритную. В квартирке одного из старых двухэтажных бараков, на втором этаже и находилось это чудо уральского музыкального производства — пианино «Урал». Чёрное, как смоль, правда, уже видавшее виды, с мелкими царапинами и сколами краски. Хозяйка — исхудавшая женщина с ввалившимися глазами, похожая на учительницу военных времён.

Хоть она и говорила, мол, забирайте даром, но мама Нины сунула всё же ей в руки бумажку.

Мужики тем временем подхватили «Урал» и весело понесли. Кстати, агрегат этот весит четверть тонны. Выгрузили осторожно на месте, а потом также осторожненько подняли на девятый этаж, в лифт-то его не затолкаешь. Установили к стенке в комнате Нины (жили они в трёшке, и у Нины была своя комнатка). На этом моя благотворительная миссия закончилась, и на какое-то время я позабыл и про Нину, и про пианино. Данный пробел пришлось восстанавливать со слов знакомых и дочери. В общем, дальше дело было так.

Бабушка Нины уехала по льготной путёвке на три недели в один из местных санаториев, а когда вернулась, удивилась: «Вы решили пианино передвинуть?» Мама с дочерью отвечают: «Нет, никто его не трогал».

— Как же? Когда я уезжала, оно стояло у самого входа в комнату, а сейчас посередине стены.

— Правда? А мы и внимания не обращали…

Но потом перевели всё в шутку, мол, наш дом, как Невьянская башня, тоже с наклоном, вот пианино и скатывается. Посмеялись и забыли. Обратно на место без мужиков и не сдвинуть-то.

Я заходил к ним примерно через месяц после этого по какой-то надобности, пианино уже стояло вплотную к кровати девочки. Удивился ещё — зачем так установили? Само, говорят, съехало. А на освободившееся место уже и стол письменный Нине переставили. Пусть так и стоит, говорят. Предложил помочь обратно его передвинуть, но они отказались. Ну, ваше дело.

А Нина от пианино своего прямо не отходила. Каждую свободную минутку сядет перед ним и побренькивает. Квартира у них была продуваемая (дом панельный, ветер изо всех щелей), батареи грели плохо, особенно на их девятом этаже, и зимой в комнатах настоящий колотун стоял, максимум 15-16 градусов. А Нина сидит у своего пианино в одном платьишке и босиком на педали жмёт. Мать ей: «Ты простыть хочешь? Быстро оденься!» А та в ответ: «Мама, да мне не холодно, потрогай сама, какое пианино тёплое, а педальки вообще горячущие!» И впрямь, казалось, что от пианино идёт тёплая волна.

И ещё была одна особенность у этого инструмента. Зайдёт к ним кто-нибудь посторонний в гости, потянется к пианино, начинает на клавиши давить, а они молчат. Ой, говорит, у вас пианино-то нерабочее! Нина тут же подскочит — как же нерабочее! И давай играть-наигрывать — звук звонкий, чистый, громкий. И все клавиши звучат, как надо.

Да, не сказал. Жил в этой семье ещё кот такой здоровенный, кличку уже не помню. Пушистый, чёрный, в белых перчатках и галстуке. Так вот этот кот ни в какую не хотел сидеть на музыкальном инструменте, даже близко не подходил. А когда его намеренно пытались посадить на крышку, изо всех своих кошачьих сил вырывался и грозно шипел. Иногда всё же запрыгивал по старой памяти на дальний край кровати девочки и оттуда наблюдал за страшным (как, видимо, ему казалось) пианино. Зрачки у него в этот момент максимально расширялись.

Как-то утром Нина поделилась с мамой: «А мне ночью приснился мальчик. Мы с ним бегали по лугу и играли в траве, и солнце ярко-ярко светило! Его зовут Петя». Потом этот мальчик стал фигурировать в её снах всё чаще. Сюжеты были разные, но общим было то, что всё происходило летом на какой-нибудь лужайке и при ярком солнечном свете.

Прошло несколько лет, детки подросли, и как-то летом Нину отправили в детский оздоровительный лагерь. Обычно она каникулы проводила дома и никуда надолго не уезжала.

Через неделю после её отъезда у пианино лопнула одна струна. Бабушка как раз в это время была в комнате внучки и от неожиданности чуть не грохнулась на пол. Тоненькое эхо ещё долго витало где-то под потолком. Через день лопнула другая струна, это уже мать из кухни услышала. И началось — что ни день, то струна, а то и две рвутся. Но пианино трогать не стали — оно пока без надобности, да и денег лишних на мастера нет. Решили дождаться девочку.

Девочка вернулась из лагеря вытянувшаяся, загоревшая и весёлая. Там она познакомилась и подружилась с ровесником Юрой, который, как оказалось, жил в доме недалеко от них. Нина стала проводить с ним всё больше времени, а пианино своё почти забросила. К тому же часть клавиш из-за порванных струн молчали.

Но ближе к началу учебного года мать всё же вызвала настройщика. Пришёл мастер, снял заднюю стенку и говорит: «А я инструмент этот помню, он стоял в одной семье на Пиритной. На нём пацан занимался. Правда, был он не совсем на голову здоров. Таких ещё называют «солнечные дети», с небольшим синдромом Дауна. Петей звали. Он очень рисовать любил, и на каждой картинке обязательно весёлое жёлтое солнышко выводил. Он и мне тогда картинку нарисовал, пока я у них пианино настраивал, и подарил. Только нет этого Пети уже несколько лет. Помер он. Вон видите, на внутренней стенке пианино накорябано слово «Петя»? Я, когда инструмент у них настроил, но стенку заднюю ещё не прикрутил, покурить вышел ненадолго, а пацан (он тогда классе во втором учился) залез в пианино и нацарапал гвоздём имя своё».

Заменил мастер порванные струны, настроил инструмент, собрал всё на место и ушёл. Нина села за пианино, играет, а звук уже не тот, сразу чувствуется. Ну и ладно.

Начался учебный год, и в музыкальной школе тоже, но Нина к занятиям стала уже терять интерес. Пропускала уроки, практически перестала играть дома. И всё чаще заикалась маме о том, что хочет бросить эту «дурацкую музыкалку», в обычной-то школе задают столько, что уже ни на что времени не остаётся. Но зато на Юру время находилось всегда. С Юрой и в кино, и по гостям, и просто на улице погулять. Однажды Юра пришёл к ней домой и от нечего делать сел за пианино (так-то он обычно им не особо интересовался), а тут открыл крышку и давай обеими пятернями по клавишам бить. Как Бетховен прямо! И неожиданно, видимо, от тряски, тяжёлая крышка с такой силой обрушилась на Юрины руки, что сломала ему три или четыре пальца. Парень визжал так, что перепугал всех соседей. Потом с месяц в гипсе ходил, а Нина за него писала домашние задания.

Пианино же совсем расстроилось, звук пропал. Нина окончательно бросила музыкальную школу, так и не доучившись. И, в конце концов, от бесполезного «гроба» решили избавиться, стоит только, место занимает. Дали объявление в газете, аналогичное тому, по которому сами когда-то нашли это пианино. На дармовой инструмент сразу нашлись желающие. В один из дней приехали несколько мужиков и потащили инструмент из квартиры. Но как-то всё нескладно у них получалось с самого начала — поцарапали обои на стенах, коцнули косяк, зацепились колёсиком за порог, и оно отвалилось… А когда опускали вниз по ступеням подъезда вообще несколько раз роняли. Дармовое ведь — чего церемониться! С горем пополам всё же вынесли из подъезда и начали поднимать по двум доскам в кузов грузовика. Но тут, уже на самом верху, ломается одна из досок и пианино с музыкальным грохотом бьётся оземь. Крышка летит в одну сторону, клавиши — в другую. Полный краш! Отвалилась и задняя стенка, и струны полопались — в общем, конец инструменту. Когда собирали обломки, на одной доске с неокрашенной внутренней стороны прочитали «Петя + Нина» и солнышко нарисовано.

А через полгода или чуть больше Ниночка умерла.
♦ одобрила Инна
4 июня 2016 г.
ВНИМАНИЕ: в силу особенностей данной истории она не может пройти через грамматическую правку, из неё не могут быть исключены ненормативная лексика и жаргонизмы, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Эта страшная херня началась с того, что я по пьяни оказался в этом сраном здании! Явно заброшенное, в девять или одиннадцать этажей (не сосчитать, сука, никак!), с пустыми развороченными рамами вместо окон, торчащее посреди самой настоящей задницы — ну нахера, нахера я сюда полез?!

Впрочем, теперь уже без разницы: нахера, почему и как. У меня осталась последняя спичка. Что будет потом? Ох, сука, лучше бы даже и не знать...

А тот вечер, в который я и попал сюда, был самым обычным вечером. Как говорится, ничто не предвещало беды, и ярко солнышко светило. Точнее, догорало на небе. Ну а я сначала принял пива, а после в ход пошла тяжёлая артиллерия — ядрёная самогонка бабы Дуси.

Да-да, самогоночка. Конечно, я думал и над этим вариантом. Ну, что во всём этом виновата она. Вот только прошло уже дня три, не меньше, а значит её эффект сошёл на ноль. А если б не моя упаковка из десяти коробков спичек, которую я по пьяной лавочке спиздил у доброй, но рассеянной самогонщицы, мне бы уже давно пришёл кирдык. И это ещё только в лучшем случае.

Баба Дуся... Может быть, это она виновата? Подмешала какой-нибудь бурды, а я тут теперь охереваю! Да нет, вряд ли. Надёжный, проверенный, свой в доску человек. А спички ей всё равно нахер не нужны — старушка не курит.

Дует ветер. Свистит во всевозможных дырах и щелях этого адского здания. Гремит растерзанными скелетами окон. Где-то на верхних этажах опять что-то пизданулось с привычным уже «у-у-ух!». Ну и похер. Подобная хренотень меня уже ни капельки не пугает. Мне даже холод и голод давно похер, не то что...

Ну а в тот вечер я, уже изрядно окосевший, сел не на тот поезд! И это ещё полбеды. Я, хомут такой, вышел хрен пойми где! Ну а как же. Мне ж, бухому, как в песне поётся, и море по колено и горы по плечо.

И вот стою я, значит, посреди чистого поля. Вокруг — ни души, только вдалеке здание это виднеется. Казалось бы, и что? Или иди в лес до ближайшей деревни, авось не заблудишься, или поезда сиди жди, или вообще вон, пиздуй по шпалам, как тот придурок из песни. Но тут в мою пьяную голову пришла «гениальнейшая» идея: мол, круто будет, наверное, забраться повыше, как раз здание подходящее, и поссать с высоты. Мда. Пожалуй, оставлю эту часть истории без комментариев...

Вблизи здание не выглядело зловещим, и предчувствий у меня не было никаких. Только внизу живота пронёсся лёгкий холодок, когда я открывал дверь и входил внутрь. Дверь эта в отличие от окон была целой. Обычная, ничем ни примечательная, синего цвета.

Поднялся я где-то этажа до третьего, ибо уж очень давило на клапан, да там и сделал своё грязное дело. Спустился вниз, открыл дверь, вышел на улицу и... внезапно понял, что стою примерно на четвёртом этаже. Не беда. Провалы в памяти от синьки — наше всё. Я снова спустился, снова открыл, снова вышел и обнаружил себя на этаж повыше. Я повторял и повторял эти нехитрые действия, с каждым разом трезвея и одновременно охреневая всё больше. В конце концов, я устал, сел прямо на пол и задумался.

А что если...

И в следующие несколько часов я попробовал вот что:

— с разбегу, с разгончику, в прыжке, с растопыренными руками, с поднятыми ногами, ползком, сверчком, бочком, ласточкой, морскою волною, древесной змеёю, зайчиком, мальчиком — хрен;

— на первом этаже не было окон, и я, решившись, выпрыгнул из окна второго, а потом и третьего (выше не рискнул) — тоже хрен.

Раз за разом меня упорно телепортировало на различные этажи этого проклятущего здания.

А потом появился он.

Как бы вам его получше описать. Представьте себе карлика. Вот только руки у этого карлика короче раза в два. Да, примерно, как у тираннозавра или как там его. Вместо ног — тоже руки, только не карликовые, а обычные человеческие, ну вот, как у меня, например. Две головы на одной толстой мясистой шее. Жидкие плешивые волосёнки. И большой, раздутый как барабан живот, в котором что-то постоянно лязгало и звенело, словно он был набит какими-то железками или обрезками металла.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его левая голова, и уродец засеменил ко мне, гремя своим брюхом.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его правая голова. Карлик приближался ко мне, а его брюхо продолжало отвратительно греметь.

Потом обе головы закричали хором:

— Дядя, дай спичку!

Голосок у обеих его голов с одной стороны был детским и звонким; а с другой — каркающим и хриплым, как если бы ворона научилась говорить и имела при этом пропитое и прокуренное горло.

А спичку я дал. А кто б на моём месте не дал?

Ух и пересрал же я тогда! Бегал по этажам, кричал, выл — без толку всё!

Только успокоился — опять он: «Дядя, дай спичку!» И я дал. Конечно, может быть, проще было дать этому карлику пизды, а не спичку. Вот только всё внутри замирало и замирает от одного его вида. А уж когда он подходит и начинает «каркать» — послушно даёшь спичку и ничего другого просто сделать не можешь от страха...

И я давал и давал ему спички.

Просто удивительно, как он своими куцыми ручками выхватывал их из коробка. Но выхватывал он их очень проворно, а потом, сука такая, семенил в один из тёмных углов или же упрыгивал туда на своих ногоруках. А там, скорее всего, исчезал, потому что появлялся каждый раз в новом месте, временами не на моём этаже, и тогда я слышал его спускающиеся или поднимающиеся шаги.

Спички карлик брал, конечно же, не по одной, а сразу несколько. Я пробовал давать ему одну или две, но тогда он очень быстро возвращался и опять просил и просил дать ему спичку. Чем больше я давал карлику этих самых спичек — тем дольше он не приходил ко мне. В последний раз я дал ему почти полкоробка. И у меня осталась последняя спичка.

Что карлик сделает со мной, когда заберёт последнюю спичку и мне больше нечего ему будет дать, — я даже и думать боюсь...

Нахер. Просто нахер. Сейчас допишу эту писульку и пойду на крышу. И сигану вниз...

Сиганул. Бэтман недоделаный, бля. Толку — ноль. Я снова здесь.

Что ж...

ЭЙ, КАРЛИК, БЛЯДЬ! ИДИ СЮДА! ЗНАЕШЬ, КУДА Я ТЕБЕ ЩАС ЭТУ СПИЧКУ ЗАСУНУ?!
♦ одобрила Инна