Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОТ 3-ГО ЛИЦА»

Первоисточник: 4stor.ru

История не очень страшная, про такие случаи довольно часто рассказывают. Но этот случай рассказывал мой дед, поэтому для меня эта история звучит реально.

Мои дед и бабушка со стороны мамы жили в Латвии на хуторе, в семи километрах от районного местечка Выселки. Это поселение возникло в незапамятные времена, когда сюда ссылали староверов либо они сами бежали от преследования властей. А местность там была глухая, вроде партизанской Белоруссии: болота, черноельники, буераки, бурелом, кабаны да волки. Ну, сейчас, конечно, уже не то.

Что представлял собой хутор? Большой, выстроенный из дерева хозяйский дом и к нему многочисленные хозпостройки: сараи, сараюшки, коморы, погреба, амбары, хлев, свинарник, птичник, огороды, поля — и все это окружено лесами. Поля были огромные, никакой механизации, тяжкий труд. Работали дед и бабка вдвоем. Наиболее тяжелые работы помогали выполнить братья, жившие в таких же хуторах за полями, за лесами в нескольких километрах. Дети (моя мама и тетя) тоже имели свои обязанности, для их возраста очень даже нелегкие — готовка, стирка, уборка, заготовка хвороста, кошение сена, выпас мелкого скота (овец, гусей) и еще миллион чего. В школу им приходилось ходить за семь километров, зимой — в снегу по пояс по темному лесу.

В общем, жизнь была нелегкая, даже очень. Мама рассказывала, что зимой, в самые глухие ночи, приходили волки, становились на завалинку и заглядывали в окна. Скотина бесилась со страху. Потом пришла советская власть, и дедушка дальновидно и добровольно отдал все земли и животных в колхоз и сам вступил — так он избежал раскулачивания. Потом — война, дед пошел на фронт в первых рядах, потому что он был коммунистом. А бабушке пришлось самой тянуть все хозяйство и детей. Заявились фашисты, а в лесах завелись «айсерги» — лесные братья, вроде наших бандеровцев, то есть партизанов. Бабушку два раза «вешали» — пугали, чтобы выдала, где прячутся партизаны. Партизаны и фашисты временами делали набеги на хутор и забирали еду — хлеб, бараний окорок, яйца, что находилось, — но бабушка никогда не протестовала и не перечила ни первым, ни вторым, так и выжила. Тетя болела тифом, ей остригли волосы, и после этого они выросли курчавые. Тетю хотели забрать в Германию, но бабушка подкупила старосту, и тете в метрике уменьшили года. Пережив все это, бабушка никогда не жаловалась, а рассказывала все с каким-то оптимизмом, даже со смехом, словно интересную сказку. До конца жизни сохранила улыбку. Удивительный была человек! Царство ей небесное и вечная память.

С войны дед вернулся инвалидом — туберкулез. Благодаря заботам бабушки и периодическому лечению в стационаре он прожил еще достаточно долго, чтобы увидеть своих внуков. Но к тяжелой работе был уже не способен. И в конце концов туберкулез доконал его.

Выбиваясь из намеченной темы, хочу рассказать о небольшом мистическом случае, также имевшем место с дедом. У деда была любимая кошечка Катя. Когда он без сил лежал на печи, кошка обычно ложилась к нему на грудь. Когда его забрали в больницу в Даугавпилс (в последний раз), ночью кошка подняла плач. Бабушка перекрестилась, тоже заплакала и сказала: «Нет моего Изотки, помер» (деда звали Изот Петрович). Так и оказалось. Кошка после того все время выла, а потом ушла из дома. Вот и не говорите мне, что собаки преданные.

А случай, о котором пойдет речь, произошел немного раньше. Дедушка не мог работать и все время сидел и грелся на солнышке. Иногда он брал корзину и ходил в лес по грибы. Грибов в тех местах — как собак нерезаных. У городских не было тогда моды разъезжать на автомобилях по лесам, а деревенским некогда было.

Дед вырос и всю жизнь провел в этих местах. Любой лес знал до последней тропинки, любое болото — до последней кочки. Но вот поди ж ты — заблудился в трех соснах. Никогда он не признавался, что заблудился, а упорно твердил, что с ним лешак шутковал.

Идет дед по лесу, идет и идет себе, а боровички — один краше другого. Дед совсем носом в землю уткнулся. Выпрямился, аж спину заломило, глядь — матушки-святы, иде я нахожусь? Незнакомые места все. Пошел по просеке, думает, выйду на большак так-то. А просека вдруг заросла. Он в другую сторону пошел — дорога в болоте закончилась. Дед в сердцах плюнул и потопал напрямик через лес. Идет он, а лес все темней и темней, деревья все толще и толще, и мох с них свисает. Ели в два обхвата черные, нижние ветви шатер образуют, а в том шатре кто-то возится и сопит. Испугался дед. Наверное, думает, это дикий кабан — страшное животное, сильное, агрессивное и очень быстрое. Дед, уже не задумываясь о дороге, потрусил оттуда как можно быстрее и тише. Отбежал сколько-то, отдышался, сел на упавшее дерево. Задумался, не понимает, как такое могло случиться — заблудился он в родном лесу, хоженом-перехоженом. Куда ни повернись — везде заросли непроходимые, бурелом и ели, как баобабы толстые. Под сенью деревьев солнца почти не видно, только слабое желтое пятно просвечивает.

«Отдохну, — решил дед, — а то в груди свистит и сердце бьется с перебоями, а потом пойду по солнцу». Задремал.

Вскинулся оттого, что во сне упал с бревна. «Сколько ж я спал?» — думает. Прикинул — не больше часа. Солнце слегка опустилось. Огляделся дед, выбрал направление, куда двигаться. Пошел. Идет, а просвета не видно. Стемнело, а солнце выше поднялось. Дед перепугался, глядит, а это луна. Видно, дольше он спал, чем думалось. Наконец, лес поредел вроде, и огоньки впереди замаячили. Обрадовался дед, как ребенок, и бросился бегом на эти огни. Смекает: «Это я к Потапову хутору вышел, либо к Гриве. Далеко забрался, у брательника Потапа заночую, до дома сил нет добраться... и брага у Потапа всегда заготовлена». Такие вот планы строит. И, окрыленный этими планами, чешет не глядя.

Вдруг зачавкало под сапогами. Глядит он — а вокруг болото голимое. И огоньки пропали. Стал дед с кочки на кочку перескакивать и забрел в трясину. Замешкался, в сапоги набрал. Только сапоги вырвал, как по пояс провалился. Заметался было дед в панике, но вовремя вспомнил, что в болоте дергаться и метаться — смерти подобно. Тогда он не спеша лег на живот и стал себя из зыби вытягивать. Не хотело болото его отпускать, чавкало, булькало, сопело и даже бурчало, как сонный водяник. Но дед его победил. Ползком забрался на островок небольшой, где стояло скрюченное мертвое деревцо и росла сухая травка. Долго лежал вниз лицом, охваченный запоздалым страхом. Потом сел и видит — опять огоньки появились, такие близкие и теплые с виду. Но дед только в ту сторону кукиш показал и прибавил по-фронтовому пару матерных.

Решил он дождаться рассвета и ни под каким предлогом ночью по болоту не шастать. Он потянулся снять сапоги, глядит — сапог только один остался, взяло болото дань. Сапог дед снял, портянки выкрутил и на деревцо повесил. Сам на сухой травке разлегся и не то чтобы задремал, а как бы оцепенел. Странным ему показалось болото — тихое очень, ни ночная птица не крикнет, ни зверек мелкий не прошуршит... тихо-тихо, как в колодце. Сереть начало. Смотрит дед — точно, болото незнакомое, мертвое. Обычно у них на болотах разные растения, травы растут, множество водяной птицы, зверей и гадов, клюквы тоже целые поля, где посуше — брусника. А тут — ничего, кроме сухой травы длинноволосой да сухих же деревьев, а между кочками — мертвые болотные озера, вонючие, как не знаю что. И что деда поразило до глубины души — травы кой-где косичками заплетены, будто игрался кто… Кстати, дед говорил, что той ночью огоньки со всех сторон к нему подбирались, словно подманивали, будто бы проверяли на прочность — а вдруг не выдержит и пойдет на свет. Но дед, как истинный коммунист, только протягивал в ту сторону неизменный кукиш и шепотом твердил разные малоприличные выражения.

Как развиднелось, дед обулся, отломал большую часть сухого деревца и пошел торить болото. Так, с кочки на кочку, иногда и проваливаясь, отмахал довольно много. Глядит — по курсу маячит заманчивый островок, высокий, сухой. Надо отдохнуть и дух перевести. Смотрит дед — воткнута хворостина на островке, а на ней красная тряпка повязана. Обрадовался, думает, кто-то заметку оставил, как правильно идти. Вдруг качнуло деда, муторно ему стало, перед глазами заплясали черные клочья. И обнесло ему голову, значит, стал как пьяный. Из последних сил идет на остров, красный лоскут перед глазами как ориентир. Подходит дед к шесту, только хотел схватиться, как вдруг красный лоскут залаял как лисица и по болоту побежал. А дед побежал в другую сторону. Бежит и в полный голос чертей материт. То ли «известная русская мать» помогла, то ли Бог его, старого грешника и солдата, помиловал, но не утоп дед в болоте, а выскочил на высокое место. Оттуда увидел возделанные нивы и чей-то хутор.

Уже без двух сапог доковылял дед до хутора и думает: «Чей же это дом? Вроде знакомый. Пойду попрошусь к добрым людям, чтоб дорогу домой указали. Наверное, я очень далеко от дома зашел». Подходит ближе, глядит — а это его дом родной. Зашел домой — никого, сел на завалинку и отдыхает. Вдруг смотрит — бежит толпа народу и его Мария впереди, простоволосая. Добежали, стали, рты раззявили на него, а бабушка деду на грудь кинулась: «Изотка, Изотка, ты где пропадал? Мы тебя уж всем миром искали, искричались все. Неужто не слышал, как звали тебя?».

Дед очень удивился. Выходит, что недалеко от дома он заблуждался, а никого не слышал, не видел. И не было его дома день, ночь и еще день.

Вот так водил леший деда. После этого дедушка сильно болел от переутомления. Но брагу пил исправно. С зятем, то есть с моим папаней. Под бражку дед каждый раз рассказывал эту историю, все время ее приукрашивая. Отец мой ему говорил: «Батя, как вам не стыдно. Вы старый большевик, а в черта верите! Да вы просто на болоте надышались, вам и примерещилось». Дед сильно сердился и, бия себя в грудь, доказывал, что все, что с ним приключилось в ту ночь, чистая правда, включая чертей. Не мог, дескать, он так просто заблудиться, не мог не узнать местность, и болота такого тут не бывало никогда. «А огоньки светящие?» — вскрикивал он. «Болотная гнилушка», — отвечали ему. «А красный платок бегучий?» — «Так черти, батя, только в Германии красненькие. А у нас они черненькие, как положено». — «Тьфу на тебя, давай выпьем». Так заканчивались все споры. После застолья дед ложился спать, а папаня надевал овчинный тулуп, вывернутый мехом наружу, и шел в село народ пугать. Он у тещи в гостях без шуток не мог.

А дед мой, царство ему небесное, всю оставшуюся жизнь был уверен, что он вступил в противоборство с нечистой силой и вышел победителем.
♦ одобрил friday13
26 февраля 2015 г.
Эта история произошла с моим прадедушкой, который жил тогда со своей семьей на Донбассе. Однажды случилось ему откуда-то возвращаться одному домой по ночи в повозке, запряженной лошадьми, через степь донецкую. Было это зимой, погода жуткая, мороз градусов 15, метет, не видно ни зги. Едет он так и в какой-то момент замечает, что неизвестно откуда впереди возникло нечто в виде большого темного клубка и стало катиться впереди повозки, при этом издавая дикий хохот. Лошади вообще животные пугливые, а тут такое... Стали они шарахаться от этой нечисти, сворачивая куда попало (а эта хрень все время впереди), пока, ясное дело, совсем не сбились с пути. Будучи не в силах справиться с этой бедой, вконец обессилев и отчаявшись, думая, что пришла его погибель, дедушка просто лег на дно повозки, закрыл глаза и стал молиться. В какой-то момент нечисть сгинула, а лошади сами вышли на дорогу и потопали по направлению к дому.
♦ одобрил friday13
18 февраля 2015 г.
Рассказала одна моя подруга — безбашенная девушка-турист. Как-то раз она и ее друг решили сходить в лес на КМВ около горы Бештао. Пришли они туда до заката и, как положено туристам, разожгли костер. И вот, когда сумерки стали превращаться в полноценную ночь, раздался странный звук. Как описывает моя подруга, звук был похож на стон животного, переходящий в совсем человеческий крик с явными металлическими нотками. Приняв этот отдаленный стон за крик ночной птицы, двое туристов продолжили сидеть около костра, подкидывая туда хворосту. Но через некоторое время стон повторился. И звучал на этот раз ближе. А потом еще ближе. И еще.

Благодаря лесному эху понять, откуда именно шел звук, было невозможно. Он словно шел со всех сторон. Но вот когда он раздался из-за их спин, уже стало не до смеха. Друг этот, видимо, оказался не столько безбашенным, как эта туристка, и сразу начал предлагать покинуть лесную опушку и уйти к цивилизации. Но, по закону жанра, было поздно: обернувшись, они увидели метрах в десяти от себя нечто совершенно неясное. Это был силуэт существа, точнее, чего-то гуманоидного, ростом под три-четыре метра, стоящего среди деревьев. Костер отбрасывал блики на тело этого непонятного незнакомца, благодаря чему явственно был виден его рост, и это выделяло его из серой массы леса. Существо стояло точнехонько за кругом света от костра. Оно не двигалось, не издавало звук и вообще прикидывалось статуей. Как описывает подруга, выглядело оно как скульптура из металлолома. Простая такая неживая скульптура. Видимо, бездействие «гостя» и притупило тогда страх у этих туристов, и они даже осмелились приблизится к нему, однако при приближении существо исчезало — оно просто растворялось в воздухе. А при отдалении оно снова появлялось. Все это, конечно, весело, но в какой-то момент странные «стоны» зазвучали с нескольких сторон — в такой же приближающейся манере, что и первый. Вот тогда-то горе-туристы и втопили с того места.

На следующий день, когда уже было светло, моя подруга снова пришла туда, чтобы посмотреть — вдруг им всё просто померещилось? Но на месте их стоянки обнаружилось много следов вроде рытвин и примятой травы.
♦ одобрил friday13
17 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Мир, который для нас кажется привычным и понятным, зачастую оказывается лишь иллюзией. Его создают вещи. Стоит убрать их, исключить цивилизацию, и мы окажемся один на один с природой. Для большинства такая встреча закончится трагично — связь с первозданной силой истончилась и обесценилась. Однако, до сих пор в отдалённых уголках мира можно повстречать удивительных людей, чьё древнее знание даёт власть над стихиями. Я говорю о шаманах.

У моего деда Александра был друг, охотник из народа нганасан. Сами себя эти коренные жители Таймыра предпочитают называть «ня», что значит «друг» или «товарищ». Уже в то время Исая считали глубоко пожилым человеком. Местные относились к нему с уважением, хотя и осуждали за пристрастие к водке. Даже враждебные нганасанам долганы побаивались этого пьянчужки. Дело в том, что он был последним великим шаманом, если так можно выразиться. Знаю, и сейчас найдутся смельчаки, готовые утверждать, что приняли силу предков и традицию древних камланий. Но Исай никому свой дар не передавал. Молодых соплеменников считал бездарями, недостойными внимания духов. А вот деда моего принимал, как побратима и удостоил чести видеть кладбище шаманов, потаённое место, где в усыпанных золотыми самородками ярангах покоятся мумии его предшественников.

С чего началась эта необычная дружба?

Дед говорил по-разному. Мол, оба охотники и заядлые рыбаки, вот и поладили на том. Однако, не всё так просто. Вот что мне удалось узнать…

В посёлке Исая знали. Особенно по всяким комичным приключениям. Но вряд ли они будут сейчас интересны. Жил он со своей женой на отшибе и часто пропадал в тундре. Другие нганасаны его побаивались — обидеть шамана и прогневать мстительных духов никто не хотел. А вот для русских, особенно вахтовиков, он представлял образчик самобытного таёжного колорита и не более того. Не каждый же день встретишь гостя из Каменного Века.

С ним мало кто общался на равных. Одни опасались, другие посмеивались.

Зимой грузы в посёлок доставлялись вертолётами. Частенько из-за нелётной погоды экипажи вынуждены были пережидать ненастье в гостевых бараках. Вагончиках, где жили либо холостяки, либо сезонные рабочие с буровой.

Можете представить себе этот разномастный контингент и то, как коротали время лётчики? Подскажу: пили очень много. До одурения. И на одну такую попойку попал Исай.

Долг и бремя шамана тесно связаны с обычаями его народа. Нганасаны верят, что любое значимое дело следует согласовывать с духами. А помочь в этом может только знающий человек. Облачённый в особый наряд — «парку», шаман бьёт в бубен и поёт песню на особом языке, такой ритуал называют «камлание». Парка богато украшается перьями, бусинками, кусочками металла, камешками и бахромой. Эта реликвия бережно хранится поколениями. Без неё душа заклинателя не сможет странствовать между мирами.

Исая подловили, как говорится, «тёпленьким». Он возвращался с отдалённого стойбища, где накануне проводил один из своих обрядов. Судя по всему, обряд удался на славу. Благодарные оленеводы щедро угостили старика огненной водой.

Заезжие мужички решили шутки ради ещё больше напоить бедолагу.

Был ясный день, и лишь на следующее утро планировался вылет.

Шамана увели в барак, усадили за стол и стали без долгих перерывов подливать горячительное.

Разумеется, очень скоро по пьяному делу стали подначивать, мол, удиви — покажи своё колдовство. Тот долго отказывался, а потом подмигнул и пообещал, что пока слово своё не заберёт обратно, будет буран, метель непроглядная и ветер злой. Исай для верности достал из сумки скатанный кафтан-парку, чтобы все убедились в серьёзности его намерения.

Наряд этот чужакам показался любопытным и желанным трофеем. Но, чтобы забрать вещицу «по-честному», пришлось опоить нганасана до беспамятства.

Парку как бы выменяли за пару бутылок водки, а старика вынесли в тамбур.

Не прошло и часа, а с большой земли сообщили, что погода портится. И непонятно, когда прояснится. Лётчики унывать не стали и продолжили кутёж. На следующий день снега только прибавилось. Жизнь в посёлке замерла.

Исаю подносили кружку с пойлом каждый раз, как он приходил в себя. Сколько бы это безумие длилось — неизвестно. Но скоро моему деду Александру понадобилось передать посылку. Почту, как и многое другое, отправляли с вертолётами. Вот и решил он сходить и договориться о цене за доставку с командиром экипажа. С большим трудом удалось выбраться к гостевому бараку. К тому моменту шли четвёртые сутки нелётной погоды.

Когда Александр зашёл в тот перекошенный и провонявший перегаром вагончик, то чуть не споткнулся об растянувшееся на полу тело. Даже в темноте было понятно, что перед ним кто-то из коренного народа, уж очень специфический запах у туземцев.

А в комнате, развалившись на нарах, вповалку лежали человек десять, не меньше. Среди прочего хлама Александр вдруг заметил шаманскую парку. Тот, кто хотя бы раз видел этот кафтан, расшитый костяными бусами и богато увешанный железками, вряд ли спутает его с чем-то ещё. Очевидно, что резкий запах в тамбуре и эта вещь имели одного хозяина.

Александр слышал, какие чудеса могут творить таёжные колдуны, но верил в это не сильно. Он скорее уважал их обычаи и опыт. Можно по-разному отнестись к его мотивам, но, мне кажется, он постыдился, что его земляки обошлись так скверно и с реликвией, и с её владельцем.

Пока он обдумывал свои действия, сзади послышалась возня.

Исай очнулся и на четвереньках пытался выбраться в комнату. Жалкое зрелище не оставило Александра равнодушным. Он поднял старика и усадил на стул.

Шаман выглядел подавленным и озлобившимся. Он неразборчиво бубнил что-то на своём наречии и искоса поглядывал на утраченную парку.

— Что ты там бормочешь, ирод?

— Парку забрали… у-у… медведя разозлили, теперь всё ломать будет.

Надо заметить, что «медведем» местные называют и нечистых духов. Так уж вышло, что хитрый лесной хищник для них стал олицетворением и тёмных сил.

Александр растолкал одного из уснувших вахтовиков и жёстко поинтересовался: кто додумался отобрать вещь у шамана? Но внятного ответа не получил. Поэтому вытащил из кармана несколько крупных купюр и бросил деньги на стол, а кафтан забрал. Исай наблюдал за происходящим как-то отстранённо, но увидев, что артефакт перекочевал в руки к моему деду, заголосил ещё больше.

— Забирай свою парку и уходи…

— Нет, — причитал шаман, — теперь нельзя, надо платить. Буду платить. Потом верну.

Посылку передать не получилось. В довесок на руках оказалась странного вида шуба, от которой пахло, как от оленя в период гона. А ещё и нганасан не оценил благородного порыва…

Александр вернулся домой с паркой. У домочадцев предмет этот не вызвал особой радости. Вещь воняла и сама по себе казалась страшной.

Совпадение или нет, но в тот же день ветер стих. Буран прекратился.

Шаман вскоре пропал. Почти месяц никто не встречал его в посёлке и не слышал разговоров о нём. Пока однажды Исай не объявился на пороге барака, где жил Александр.

Он изменился. Лицо выглядело осунувшимся, а левый глаз затёк бельмом.

— Заплатил духам. Верни мне парку, Саня, — заулыбался старик и показал на незрячий глаз.

После этого случая было много чего ещё удивительного и странного. А насколько это выдаётся за рамки обычного, решайте сами. Что до меня, я думаю, шаман ещё легко отделался за свою ошибку.
♦ одобрил friday13
15 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Бывает, что, засыпая, мы не надеемся проснуться. Просто так — не возникает в нас эта, простая на первый взгляд, мысль: «Хочу проснуться завтра утром». Мы будто бы не хотим, чтобы наступило завтра, чтобы наше существование перевалило из сиюминутного «сейчас» в завтрашнее. Никогда мы не задумываемся над такими мелочами, и почти никто не придает значения этому малюсенькому желанию — прийти в мир снова с первыми лучами солнца…

Дача у Витьки была что надо — дом в два этажа, с электричеством, чердаком, гаражом в подвале, плюс участок с деревьями и удобства во дворе. Мебель была старая и свозилась в дом то от бабки из деревни, то из городской квартиры витькиных родителей, будучи заменена новой.

Роман лениво потянулся, ощущая неприятную ломоту в теле. Голова слегка гудела от выпитого вчера, а пружины старого продавленного дивана неприятно впивались в бок сквозь сбившуюся в колтун простынь. Глаза открывать не хотелось — даже сквозь веки он ощущал неприятное, промозглое осеннее утро, наступившее, к тому же, вдали от его уютной квартиры с новеньким матрасом на двуспальной кровати и умиротворяюще бормочущим телевизором.

Диван под Ромой неприятно заскрипел, когда парень сел, опустив ноги на холодный пол. Ани рядом не было, равно как и его свитера, который он отдал девушке, чтобы та не замерзла ночью. Сквозь незашторенное окно пробивался тусклый солнечный свет. Небо покрывали облака, и солнце скорее слепило, пробуждая тупую боль в и без того тяжелой голове. Нужно было умыться и где-то разжиться кипятком, сделать кофе, чтобы хоть частью восстановить человеческий облик. Роман стряхнул с себя ветхое одеяльце, сел, выдавив из дивана с десяток разноголосых скрипов, и нащупал мобильник в кармане сброшенной на пол куртки. Часы показывали 8.43, связи не было, впрочем, как и вчера.

Кое-как, наощупь восстановив порядок на голове и натянув кроссовки, Роман открыл дверь комнаты. На полу у лестницы лежала пара спальных мешков и туристических ковриков, в углу стояла старая кровать со сбившимся матрасом. «Попросыпались пораньше и на реку свалили», — Подумал Рома, и, пожав плечами и тряхнув головой, чтобы сбить остатки сна, не спеша начал спускаться по скрипучим деревянным ступеням.

На первом этаже тоже никого не оказалось. Ни Витьки, уснувшего вчера на стуле в углу, ни Вари, ни даже Миши, которого разбудить до полудня было обычно невозможно. Никого. Рома открыл дверцу печи — внутри все ещё тлело несколько угольков. Он принёс из поленницы дров, раздул огонь и нашел под столом завалившийся туда неведомым образом советский алюминиевый чайник. Вода нашлась тут же, в пятилитровой канистре, а пакетики с противным на вкус растворимым кофе Рома научился постоянно носить с собой еще в институте — в конце концов, просыпаясь сегодня, не всегда знаешь, где придётся просыпаться завтра, верно?

Вкус кофе был, как и ожидалось, скверным, но отрезвляющим, и мир потихоньку стал приобретать очертания. На бетонированном крыльце стоял мангал, тонкая струйка дыма от него устремлялась, влекомая слабым ветерком, в сторону леса. К земле всё еще жались клочья тумана. От такой тоскливой картины Роме сделалось дурно — хотелось поскорей перенестись домой и забросить эти пару дней на Витькиной даче в копилку однообразных пьянок под номером, скажем, 366 или около того. Где-то в лесу закаркала ворона, добавив унылости воскресному утру.

— Друзья, бля! — В сердцах сплюнул Рома, лениво вороша пепел в мангале засаленным шампуром, и поковылял в сторону припаркованных машин. Они стояли там же, где их оставили хозяева. Варин жёлтый «Гольф» стоял чуть позади Витиного «Ланоса», а за ним, в свою очередь, была припаркована болотная «копейка» Андрея. Рома подергал водительскую дверь «Ланоса» — машина была закрыта. «Ну, не уехали, и то хорошо», пронеслась в его голове утешительная мысль.

Дорога к воде была не менее уныла, чем его утреннее пробуждение. С веток на ежащегося от холода и сырости парня пялились черно-серые птицы, под ногами шуршали опавшие листья, а до реки еще было шагать и шагать. Отсутствие свитера сказывалось, и всю дорогу его била мелкая дрожь, вызывая раздражение. Наконец послышался плеск воды и шуршание сухого камыша, и Рома вышел на маленький пляжик рядом с насосной станцией. От осенних дождей река разлилась, и дощатый пирс частью ушел под воду, и до него теперь нужно было добираться вплавь. Над рекой туман стоял плотный, будто кисель.

— Эй, придурки! — С деланным весельем крикнул Рома, надеясь услышать в ответ хоть какой-то отклик. Желудок уже неприятно заворочался, а в голове начинали роиться тревожные мысли. Куда все подевались? Почему его не разбудили? Почему машины на месте? — Вить! Миш! Аня! Варька! Эээээй!

Никто не отвечал, в воздухе висела тишина, сливаясь с клочьями утреннего тумана, перемежаясь лишь с плеском воды и шелестом камыша.

Оставалось вернуться к дому и посмотреть там, где ещё не искал. Туалет на участке, гараж, чердак… Мест, где могли прятаться, посмеиваясь над ним, его друзья, оставалось достаточно.

Отворив покрытую выгоревшей зеленой краской калитку, Рома обследовал ворота гаража. Судя по всему, их не открывали лет пять, а то и больше. Наплывы тёмно-бурой ржавчины кое-где скрепляли створки ворот, будто слой клея. Он подергал их для верности, но лишь убедился, что в гараж попасть нельзя никак. С силой пнув на прощание ворота, и нагородив от досады несколько этажей отборного мата, Роман пошел к туалету, где тоже оказалось пусто. О вчерашнем празднике свидетельствовала подсохшая лужица рвоты на полу, да пластиковая бутылка с остатками пива, оставленная кем-то в уголке. Дрожащими от раздражения и переживания руками, молодой человек поднял бутылку. Пиво было выдохшееся и кислое на вкус, но на время помогло собраться среди всего этого затянувшегося балагана.

Рома всхлипнул и поднял взгляд к оконцу чердака. В дом возвращаться не хотелось, но особо выбирать не приходилось.

— Либо они там, либо хрен с ними. — Вслух подумал Рома, делая очередной глоток из зеленой пластиковой бутылки. — Возьму машину и уеду домой, пошли они в жопу, пусть потом сами тачку забирают, а мне похер.

У окончательно потухшего мангала Рома допил пиво и зашвырнул бутылку вглубь участка. Внутри всё так же никого не было. Первый этаж пустовал, и только печка приятно обдавала теплом. Рома завёл известную песню о коне и поле — отчасти, в надежде выманить ребят из укрытия, отчасти — чтобы унять подползающий к горлу страх. Второй этаж тоже не изменился — всё те же пустые спальники и пара кроватей.

Рома взглянул на узкую металлическую лесенку, ведущую на чердак. Проём люка закрывало старое, проеденное мышами красное ватное одеяло, напоминавшее начинавшую подгнивать тушу какого-то животного. Когда Роман отбросил его в сторону, в воздух поднялось плотное облако пыли, сквозь которое бледным пятном виднелся ромб окошка. Чердачное помещение было большим, пустым и пыльным — не из тех мест, которые представляешь себе при слове «чердак». В дальнем углу стоял торшер без абажура, рядом с ним стояли опертые о стену вилы с загнутым зубцом. Посреди помещения навалом лежали доски, накрытые грязным брезентом и покрытые слоем пыли толщиной в палец, такая же пыль покрывала пол. Прямо под окошком что-то блестело. На полу лежал нож. Странно знакомый нож, подумал Рома. Таким же ножом вчера вечером Аня нарезала апельсин, а позже Миша пробовал шашлык на готовность.

Роман поднял нож — пыли на нем не было, а рукоятка и лезвие были в чем-то жирном и пахли специями. Нет. Это просто не вписывалось в рамки Ромкиного сознания: ночью нож как-то с первого этажа перекочевал на пыльный чердак, но как? Сердце бешено заколотилось, парню показалось, что за спиной кто-то стоит, но, обернувшись, он никого не обнаружил. Рома перекрестился, голова разрывалась от обуревающих его мыслей, суставы казались чугунными, а кровь — холодной и густой, будто желе.

Буквально свалившись с лестницы, Рома с ножом в руке пулей вылетел из дома и ринулся к машинам. Дрожащими руками, остервенело дергал он дверцы Витькиного «Ланоса». Дверцы, как и раньше, не открывались. Сплюнув, парень попытался открыть «Гольф». Противно завизжала сигнализация, угрожающе клацнула блокировка, и Рома от неожиданности шлёпнулся задом на землю, нервно оглядываясь по сторонам. На глаза наворачивались слезы, в висках стучало, во рту стоял отвратительный привкус утреннего кофе и выдохшегося пива. Рома взвыл и поднялся на ноги, умудрившись порезать ладонь кухонным ножом, который всё так же сжимал в руке. Швырнув проклятый нож на грунтовую дорогу, Рома метнулся к «копейке», будто голодный пёс к краюхе хлеба. Дверца была открыта, и парень истерично рассмеялся, найдя в замке зажигания ключи. Только поворот маленького серебристого ключика отделяет его от свободы, а эту замутненную туманом и ядовито-белым солнцем дьявольскую действительность от суеты и многоголосия привычного городского мира. Один поворот... И ничего… Только тихий щелчок, за которым — непробиваемая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем птичьих крыльев где-то над головой.

Нет, не может быть. Рома потянул за тросик, и капот чуть подпрыгнул, открываясь. Перед выходом из машины молодой человек сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. «Это всего лишь машина, я всего лишь в десятке километров от города, вокруг дачный поселок, а ребята просто на время пошли куда-то, забыв обо мне. По грибы, например. Ну, бывает, ну сами же потом посмеемся» — мысли едва успокаивали, но даже такие, они были лучше животного страха и отчаяния, охвативших Романа.

Под капотом явно не хватало аккумулятора. Слева, где он должен был быть, осталось пустое место, болты крепления и аккуратно отсоединенные клеммы. Глаз задергался, ноги подкашивались, желудок сжался, и его содержимое залило двигатель старенькой машины. Рому рвало от страха, от досады и от сюрреалистичности окружающего его мира. Сигнализация на Варином «гольфе» визжала, вороны перекликались где-то в лесу, а по порезанной правой руке Романа стекала кровь, смешиваясь с рвотой на земле.

Парень облокотился о задок Варькиной машины и разрыдался, утирая слёзы рукавом куртки. Это было нечестно. Непонятно — да, нелогично — конечно, но в первую очередь — нечестно. Он ехал сюда с хорошо знакомой компанией отметить последние тёплые деньки осени, а теперь сидит, кажется, один во всём поселке, во всем мире, чёрт возьми. Где они сейчас, его друзья? Как теперь выбираться? «Жигули» без аккумулятора, Варина машина заблокирована, к тому же, ни её, ни «Ланос» без ключа он не заведет. Жизнь вертелась у него перед глазами, словно калейдоскоп в серо-черных тонах.

Парень глубоко и прерывисто втянул носом прохладный сырой воздух, и внезапно просиял. Мобильный! Рома похлопал руками по карманам, вымазывая куртку кровью из раны на ладони, отчаянно пытаясь нашарить спасительный кусочек серебристого пластика. Наконец пальцы сомкнулись вокруг телефона, и воспаленные, затуманенные слезами Ромины глаза увидели ровные цифры на тусклом экране. 12.22. Прошло больше трёх часов с момента пробуждения. Заряд был на минимуме, зато сеть ловилась! Рома лихорадочно соображал, кому позвонить. В милицию? Маме? Отцу? Армейскому товарищу, бесшабашному здоровяку Степке Науменко? Что сказать? Где я? Как называется этот сраный поселок?

Ответ пришел сам собой. Рома нашел в адресной книге телефон Витькиного отца, с которым работал когда-то на одном предприятии, и нажал кнопку вызова. Каждый гудок был как удар кувалдой по ребрам. Каждый гудок ещё больше разряжал батарею, и с каждым гудком все больше рвалась ниточка, на которой в этот момент держались все Ромины надежды. После четырёх гудков в трубке послышался голос Фёдора Алексеевича:

— Да, слушаю!

— Дядя Федя, это Рома! — Парень почти кричал, голос его дрожал от страха и слез. — Я на вашей даче! Заберите меня, дядя Федя, пожалуйста!

Молчание в трубке будто ржавой пилой прошлось по Роминому сердцу.

— Аллоооо? — Наконец протянул знакомый голос Фёдора Алексеевича. — Говорите! Алло, кто это?

— Яаааа!!! — Во всё горло крикнул Роман, спугнув стаю ворон в лесу, и те взвились с веток, подняв ужасный гвалт. — Федор Алексеич, это я! Я на вашей даче, заберите меня отсюда! Алексеич!

— Паша, ты что-ли? — Хрипловатый голос по ту сторону эфира начал прерываться. — Алло! Кто…

Задорно тренькнув на прощание, телефон погас. Вороны каркали, сигнализация надрывно визжала, а Роман выронил телефон и обмочился…

Стропила на чердаке были невысокие, и не представляло труда повязать на них свитую из обрывков простыни веревку. Петля на её конце покачивалась из стороны в сторону, повинуясь сквознякам, гулявшим в доме. Моча на брюках давно высохла, а на обоях второго этажа угольком были записаны все его злоключения, начиная с того самого момента пробуждения. Должно было пройти уже много времени. Шесть часов, восемь, двенадцать — кто его разберет. Солнце не двигалось. Обрывки тумана ползли по траве, будто бледные ленивые слизни, а на ветках опавшего серого леса сидели чёрно-серые вороны, с любопытством разглядывая блекло-желтый дом, в котором, поджав под себя ноги, на чердаке сидел парень, красными немигающими глазами следя за серовато-белой тканевой петлей, медленно покачивающейся среди пролетающих сквозь нее пылинок.

Внизу раздался скрип открывающейся двери. Кто-то медленно входил в дом, ступая по половицам. Рома моргнул, и сквозь веки проступила слеза. Кто-то поставил ногу на ступеньку лестницы, и та скрипнула под тяжестью тела. Топ... Скрип… Топ… Скрип… Топ…

Рома встал, и, пошатываясь, сделал три шага до петли. Голова легко прошла в неё, как и с десяток раз до этого, только теперь Рома знал, что время пришло. Он улыбнулся, и губы его задрожали. Скрип и звук шагов прекратились. Кто-то смотрел на него сквозь люк, ведущий на чердак, прямо ему в спину.

— Я хочу проснуться. — Жалобно пискнул Рома, и ноги подкосились, унося его сознание в темноту.

Рома перевернулся на правый бок, и пружина матраса больно уперлась в рёбра. Простынь смялась, а подушка была, будто каменная. Руки и ноги замерзли, горло болело, а голова была тяжёлой и ватной. Язык казался сухим и колючим, как шерстяной носок.

Он открыл глаза. За окном стояло утро, но небо было затянуто облаками, сквозь которые светило бледное солнце. «Нет, не может быть, только не это!» — Рома затрясся и закатил глаза. Снизу послышались голоса и смех друзей, но разобрать слов он спросонья не смог. Это точно были их голоса. Звонкий Варькин смех, гулкий Мишин голос, звон посуды — наверняка Аня хозяйничает. Рома облегченно вздохнул и нервно засмеялся — приснится же всякая дрянь! Вразвалочку ступая по лестнице, он спустился на первый этаж и прокашлялся, чтобы привлечь внимание.

— Доброе утро! — прохрипел Рома, протирая глаза.

— Утро добрым не бывает! — ответил голос Вити, отчего-то слабый и далекий. Рома сморгнул, уставившись на друга. Виктор сидел на стуле — бледный, с запавшими глазами, в правой руке он держал блестящую нержавеющую кружку-«гестаповку», а в левой — тот самый кухонный нож, найденный Романом на чердаке. Рукава изрядно поношенной Витькиной олимпийки были закатаны, джинсы покрывали пятна пыли. Успевшие побуреть раны тянулись вдоль внутренней стороны Витькиных предплечий, а пальцы покрывали хлопья засохшей крови.

Рома обвел присутствующих полным ужаса взглядом. Лицо Вари пересекали глубокие борозды, оставленные её длинными акриловыми ногтями. Один из них, отломившись, так и остался во влажной, блестящей ране. На месте светло-карих глаз зияли кровавые провалы, а по плечам деловито расхаживала ворона, не обращая внимания на содрогающееся в истерическом хохоте тело. Ноги девушки были по колено грязными, с налипшими желто-серыми листьями, её волосы слиплись, и из светло-русых превратились в красновато-черные.

Миша сидел на табурете лицом к Варе, и что-то бормотал. И без того тучный, теперь он казался просто необъятным, его одежда промокла насквозь, а с каждым его словом на пол лилась вода. К правой ноге ржавой проволокой был примотан аккумулятор.

Рома отвернулся к печке и ноги его подкосились. Парень сел на пол, мучительный стон вырвался из его лёгких. Аня стояла у печи, то ставя чайник на чугунную конфорку, то снова снимая его, будто запрограммированная для этой цели машина. Обугленная кожа струпьями свисала с предплечий, щеку украшал жёлтый пузырь ожога. На Ане был его синтетический свитер, частью оплавившийся на плече, спёкшийся с влажной, обожжённой плотью под ним. Обнаженные бледные ноги девушки покрывали синие полоски вен, её взгляд был устремлен в одну точку — на проклятущий алюминиевый чайник, крепко сжатый в тонких холодных пальцах.

Рома с усилием поднялся на ноги.

— Что, плохо тебе, да, Ром? — Тихо спросил Виктор. — Ты попей, сразу поправишься.

Как зачарованный, Рома принял протянутую Витей кружку и, закрыв глаза, стал пить. Густая, чуть теплая жижа потекла по его саднящему горлу. Вкус был соленый, горький и сладкий одновременно, и хотелось допить как можно скорее, будто от этого зависела судьба если не Вселенной, то, по меньшей мере, всего мира. Глотнув последние капли, Роман стал разглядывать кружку. Не было в нем ни мыслей, ни желаний. Даже страх исчез. Он смотрел, не мигая, на собственное искаженное отражение в отполированной поверхности Витиной кружки. На шее болталась петля из простыни, язык бесформенным куском плоти вывалился изо рта, а лицо приобрело темно-сизый цвет.

Раздался стук в окно, и все разом обернулись. Варя перестала смеяться, ворона, захлопав крыльями, слетела с её плеча и уселась на подоконник. Миша прекратил бормотать, но глухой стук капель, стекающих с его подбородка на пол, никуда не исчез. Чайник с лязгом упал, и Аня сделала шаг к окну, неестественно запрокинув обожженную голову. Рома отвел взгляд от оконного стекла и закрыл лицо ладонями. За окном, спрятав руки в карманы, стояла фигура в грязном желтом рыбацком плаще и старой фетровой шляпе, обутая в тяжелые сапоги. Голова незнакомца была повернута в профиль, чёрные перья растрепались, маленький чёрный глаз, похожий на стеклянную бусину, с интересом рассматривал компанию. Его клюв раскрылся, но незваный гость не издал при этом ни звука.

— Ну, вот ты и проснулся. — Холодная рука Виктора легла на плечо Ромы, и парень провалился в темную пропасть забвения, на дне которой его измученное сознание, надрывая горло в кровь, кричало: «Хочу проснуться! Хочу проснуться! Хочу проснуться!..»
♦ одобрила Инна
11 февраля 2015 г.
В одной деревне жили муж и жена. Частный дом с печью, огород и всё такое. Однажды возвращались они домой, жена задержалась, а муж вперед пошёл. Подходит к дому и видит — свет горит в доме. Мужик обалдел — кто там может быть? Стал подкрадываться, заглянул в окно и видит со спины человека, который мечется по дому, как будто что-то ищет. Ну, мужик схватил полено и в дом. Вбегает — темно и тихо. Он свет включает и начинает искать, кто тут был. Потом замечает, что в окно кто-то поглядывает. Мужик полено на стол положил и к окну. У него чуть сердце не остановилось — в окно заглядывал он сам! Его двойник пустился бежать, а мужик на табурет сел и смотрит — на столе два одинаковые полена рядышком лежат, сучок в сучок, узор в узор.

Тут жена его пришла, а муж в ступоре сидит. После этого стал очень задумчивым, постоянно где-то в своих мыслях...
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то похвасталась я свекрови об успехах моего сына (ее внука) в рисовании. Ходили мы на тот момент в кружок. В ответ она сказала, что, мол, ничего удивительного, он в дедушку, я поддакнула, что да, мой дед учился в Академии художеств, но свекровь сказала, мол, значит в прадеда и в деда (в свекра).

Про то, что свекор рисует, я слышала впервые. На что свекровь ответила, что вбил себе в голову дурь и зарыл свой талант. Может, добился бы чего-то. Художники хорошо зарабатывают, мог бы и на пенсии рисовать на заказ. Я, естественно, пристала, чтобы она объяснила, что сие значит.

И свекровь рассказала такую историю.

Свекор с детства рисовал все и всех. С натуры, фантазии, хотя и вырос в деревне. И пусть нигде не учился, рисунки получались очень профессиональные. Учиться на художника не пошел, так как родители считали, что это баловство.

Поступил в институт на вечерний, женился на первых курсах. И, помимо работы на заводе, брал через знакомых халтуры — чертил, рисовал портреты по фотографиям…

Как-то предложили нарисовать портрет-картину-эскиз (не знаю, как правильно назвать) для памятника с маленькой фотографии для паспорта.

Нарисовал, понравилось не только заказчикам. Его нашел через этих заказчиков художник, работающий на кладбище, который сам отказался от этой работы, и предложил ему рисовать эскизы. А тот художник уже переносил их на памятники. Платил копейки, но «работодатель», видно, решил сбросить на него всю бумажную подготовительную работу, поэтому на количестве выходило прилично. Работал так несколько лет, потом кладбищенский художник начал пить, и их совместная трудовая деятельность постепенно сошла на нет.

Дома не говорил, что рисует покойников. Это потом рассказал.

Как-то приехал он к родителям провести отпуск, и захотелось нарисовать ему портрет матери. Нарисовал маслом во весь рост в натуральную величину, шикарный такой. Вся деревня бегала, смотрела. Даже председатель и агроном пришли оценить. Оценили так, что агроном захотел групповой портрет всего семейства, а председатель — оформление доски почета и агитационного уголка. В общем, просьбу председателя он выполнил, а семейство агронома запечатлел в набросках и забрал картину домой дописывать.

Буквально через месяц свекру пришлось вновь приехать в деревню на похороны матери. А когда приехал в отпуск, привез законченный семейный портрет агронома.

Заказчик остался очень доволен, портрет вышел выше похвал. Односельчане бегали смотреть. Агроном был такой довольный, что даже сделал «день открытых дверей».

Потом делились впечатлениями: «Как живые», «Я прям испугался: открыл дверь, а они сидят напротив все. А потом глядь — это картина»...

Тут отец пристал: «Мать нарисовал, стоит как живая, нарисуй и меня рядом». Нарисовал такой же огромный портрет и отца.

Уехал домой, через некоторое время звонит отец:

«Агроном со всей семьей на машине разбился».

Поехали на похороны.

Вынесли гробы взрослые, детские, и тут родственники выносят громадный портрет счастливого семейства и ставят впереди. Народ так и отшатнулся.

Бабки стали шептать за спиной что-то про проклятую картину.

Вернулся он домой сам не свой. Свекровь говорит, стал себя винить и повторял, что и отца уже тоже нарисовал.

Видно, по селу нехорошие разговоры пошли. Отец звонил, переживал. Агитационный уголок, говорил, спалили. Года не прошло, пришла телеграмма о смерти отца. Свекор даже не удивился, сказал только:« Я же говорил».

На похоронах — та же история. Стоит в хате гроб, а у стенки портреты матери и отца во весь рост, как живые. Увидел, истерика началась. Бросался на картины, братья держали.

Бабки опять за спинами пошептали, сопоставили, перечислили — мать, агроном с семьей, отец…

Приехал домой в полной депрессии. Объявил, что карандаш больше в руки не возьмет. Про халтуры для памятников рассказал. Считал, что эти эскизы покойников всему причина. Стал вспоминать, сколько портретов на заказ нарисовал для неизвестных людей, через знакомых знакомых, и неизвестно, что с теми людьми стало.

Не могли вспомнить до тех халтур для кладбища, умирал кто-то из опортреченных или нет. Но еще такие большие и реалистические портреты до тех случаев не рисовал, может, и в этом дело.

Я еще спросила: «А вас и детей что, не рисовал?».

На что свекровь ответила: «Карандашные наброски делал, а маслом нет... сапожник, как всегда, без сапог».

Кстати, любил пейзажи рисовать инопланетные и с искаженной перспективой (или не знаю, как правильно описать, просто повторяю слова свекрови), пугающие, свекровь сказала, что к стенке их всегда поворачивала, не по себе было. А если долго на них смотрела — начинала болеть голова до тошноты. Но пейзажи нравились определенному кругу и их быстро покупали, разбирали.

Один неприятный случай свекровь вспомнила, когда еще до женитьбы свекор параллельно со свекровью дружил с девушкой-художницей.

Свекор нарисовал такой «пейзажик». Свекровь его видела и красочно мне описала, я попыталась представить, но понять и мысленно увидеть не получилось. Белая огромная луна, если всмотреться, то видно четкую маленькую, а вокруг как бы ореол бледнее. Вблизи маленькие пятнышки разных оттенков. Создается впечатление, что она огромная, выпуклая и в движении из-за этих пятнышек, впереди море — лунная дорожка (тоже из пятнышек), в которую переходит дорога на обрыве, все под таким углом, что видно, что обрыв, но одновременно дорога как бы продолжается в лунной. На море — большой бумажный кораблик из листика в клеточку, который как бы касается бортом обрыва, но такого на самом деле не может быть. И вроде как бы он на воде, но вершина почему-то смотрит на зрителя, чего просто не может быть. Все перспектива искаженная, но как бы реально. От этого, как сказала свекровь, начинает болеть голова. И по дороге как бы идет (не касаясь ногами дороги) одинокая обнаженная девушка с длинными волосами, которые прикрывают наготу. Нарисована она как-то так, что девушка одновременно и на обрыве, и на лунной дорожке. Эта девушка непонятно как нарисована. Если присмотреться вблизи, то она как бы из ломаных кусочков, а если не вдаваться в детали, то она и на лунной дорожке, и на обрыве, и создается впечатление, что она движется (как так нарисовать, я не представляю). Все это в бело-зеленоватом лунном свете и очень пугающе, реалистично. Еще как-то от освещения она менялась, оживала, что ли (со слов). Свекрови эта картина не понравилась, а у той девушки-художницы вызвала восторг, она сказала, что это она, и картина про нее, и выпросила ее себе в подарок. Повесила этот ужас у себя в комнате.

Через пару недель друзья были в гостях у этой девушки-художницы и стали свидетелями кошмарной сцены. Девушка сидела на диване и задумчиво смотрела на картину. Ребята о чем-то разговаривали за столом под чай с тортиком. Вдруг девушка вскочила, схватила со стола нож и стала резать и бить эту картину в какой-то дикой ярости. Ее пытались унять, потом у нее из носа просто хлынула кровь. Все испугались, картину выбросили. Почему девушка себя так повела, она не смогла объяснить.

И потом произошел последний случай, который все решил.

Друг у него был закадычный, еще с детства, с одной деревни, потом в одном институте учились на одном факультете и курсе. Стал друг его успокаивать, стыдить, просить не зарывать талант и рисовать хотя бы нормальные пейзажи и натюрморты. Но свекор отказывался наотрез, говоря, что и яблоки с вазами, его кистью нарисованные, принесут несчастья.

Как-то друг стал спорить, что все это выдумка и самовнушение. И заставил свекра нарисовать его портрет и удостовериться, что все совпадение.

Свекор поддался уговорам.

И чем все закончилось?

Через год друг умер от лейкоза.

Что было с художником — словами не передать, свекровь сказала, что думала, что и он за другом последует или с ума сойдет. Сидел ночами и рисовал свой портрет. Наказывал себя так или убивал. Наверное, штук сто нарисовал.

Потом все собрал: и картины старые, и наброски, и кисти, и краски, и все сжег на пустыре.

С тех пор даже детям елочку в альбом на рисование ни разу не нарисовал.

Я в шоке была от ее рассказа. Даже и не знала, что сказать. Свекровь была уверена, что все просто совпало. А мне было не по себе, столько совпадений... Свекровь еще о его сюрреалистических картинах сказала, что «такое рисовать может только человек с поломкой в голове». То, что свекор незаурядная личность, я и так видела (чего стоила его феноменальная память, как все шутили, «память разведчика»: запоминал таблицы, графики, схемы, формулы за пару минут, просто на них посмотрев). Про записную книжку в голове со всеми датами и телефонами я уже не говорю. Два высших образования, руководящие должности, потом все бросил, пошел в моря. Немного эксцентричный, но никаких сдвигов или «поломок в голове» за ним не замечала.
♦ одобрил friday13
26 января 2015 г.
Мне эту историю рассказала моя тётя. Когда она была в младшем школьном возрасте, то жила в деревне. В доме ещё жили её бабушка, отец, мать и сестра (то есть моя мать).

Как-то ночью тёте не спалось, она лежала в постели, пытаясь как-то задремать, как вдруг в окно кто-то постучал. Тётя приоткрыла глаза и потеряла дар речи от испуга. За окном она увидела силуэт существа, напоминающего человека; вокруг его головы было что-то вроде ореола из острых полос, как нимб на иконах изображают, только из шипов. Потом оно ещё раз постучало, причём стучало оно своими шипами. Голова была неподвижна, а шипы гнулись и стучали по окну. Ещё следует заметить, что дом был с фундаментом, и чтобы вот так просто заглянуть в окно, нужно было быть громадного роста.

В общем, лежит моя тётя вся в поту, а это существо постучит три раза в окно, постоит, потом ещё постучит. Потом вроде исчезло, но через какое-то время заглянуло в соседнее окно и стало туда стучаться (комната была большая, там три-четыре окна было). Безуспешно постучавшись в окна, существо скрылось и начало стучать в дверь. Тётя начала шёпотом бабушку звать (кровать бабушки стояла чуть подальше от тётиной со стороны изголовья), а та не слышит, спит. А в дверь продолжают стучать. Тётя решила перебраться в кровать к бабушке и как можно бесшумнее свесила ногу с кровати, начала потихоньку сползать, но тут существо снова постучалось в окно. Тётя тут же юркнула обратно под одеяло. Тварь стучала в стекло своими шипами ещё какое-то время, а потом перестала. Тётя же после такого не могла уснуть до самого рассвета.

Наутро она рассказала о ночной жути бабушке. В ответ та предположила, что это, наверное, за нею смерть приходила, и, дескать, хорошо, что тётя её не смогла разбудить.
♦ одобрил friday13
21 января 2015 г.
В Мурманской области есть одна развилка у поселка Шонгуй, в котором я живу, где каждый год происходят страшные аварии. Много нехорошего об этом месте говорят. На удивление, дорога там ровная и хорошая. Одну из тех историй я хочу вам сегодня рассказать.

Дело было в мае. Едет мужик из военной части (у нас каждый четвёртый военный) домой в Шонгуй. Едет и видит — у обочины голосует молодой парнишка. Мужик думает: «Ну, подвезу мальца». Останавливается, парень залезает в машину.

— Куда тебе? — спрашивает водитель.

— До Кильдинстроя, — отвечает юноша.

Подъехали к Кильдину, парень поблагодарил и вышел из машины. Едет мужик дальше... и из-за очередного поворота выходит тот же самый парень. Даже самый быстрый человек в мире не смог бы за то время, что проехала машина, оказаться там. Мужик уже думает, мол, из-за усталости мерещится. Проехал мимо. А парень ещё чаще появляться стал. Из-за каждого нового поворота. А потом и вовсе возник прямо посредине дороги! Водитель вывернул руль и скатился в кювет. Месяц потом в больнице провалялся...
♦ одобрил friday13
20 января 2015 г.
Я очень люблю бродить по барахольному рынку по книжному ряду. Здесь люди с рук продают иногда просто уникальные старинные издания по смешной цене. Однако после того, что я однажды услышала, я стала относиться к книгам с осторожностью.

Возле одного книжного ларька место облюбовала себе странная нищенка — бабушка лет восьмидесяти. Бойкая, в здравом уме старушка просила милостыню, кроя всех трехэтажным матом. И были эти ругательства у нее какие-то заковыристые. Несмотря на это, люди охотно давали ей деньги.

Я вертела в руках старую зачитанную книгу, когда она обратилась ко мне и сказала на диво спокойным голосом:

— Не трогала бы ты, деточка, книги старые, в них не всегда добро. Не дай Бог, окажешься еще на моем месте.

Тихий голос и вежливый тон так удивили меня, что я, купив ей беляш, поинтересовалась, что с ней произошло. И вот что поведала мне женщина:

«Босоногой я тогда была пацанкой, почти беспризорной, бегала с такими же, как я, сорвиголовами. Компания состояла из трех девочек и пары мальчишек. В нашем поселке еще до революции жил помещик. Богатый и хозяйственный был человек: владел и мельницей, и конюшней, и псарней. Весь поселок он обнес каменным муром. Нигде больше я не видела подобного камня и кладки. После того, как помещика раскулачили и выслали, люди разгребли каменный забор по дворам, а конюшню и псарню превратили в сеновал и склады. Только один кусочек мура остался не тронутым. Возле него мы и играли.

Однажды наша компания решила разобрать немного камней — так, ради азарта. Самый старший из нас, четырнадцатилетний Алешка, принес лопату и кирку, и мы стали рыть землю под муром. Лопата вскоре зацепила что-то очень твердое.

— Ух ты, а вдруг там клад! — сказал девятилетний Ванька по кличке Попенок.

— Копай, Лешка, дальше! — крикнула я.

Мы действительно отрыли просмоленный дубовый ящик, но вместо злата и серебра нашли… книги: рукописи, свитки, Библию, молитвенники. Конечно, не зная, что это, мы были крайне разочарованы. Теперь бы эти издания стоили целое состояние. Но что мы, дети, которые и читать толком не умели, понимали? Мы решили перетащить их в конюшню, хоть печь растопить сгодятся.

Некоторые книги были с картинками, некоторые были написаны на старославянском языке, и только Ванька умел их немного читать, так как его дед был священником. Тут в руки Алешке попала книга под названием «Изгнание хульного духа», и у него тут же загорелись глаза:

— А давайте обряды проведем, игра будет потешная, заодно и увидим, из кого какие чертики повыскакивают.

— Нельзя такую книгу читать простым людям, — пробормотал Ванька.

— Кто сказал?

— Дедушка мой говорит.

— Раз боишься, то иди отсюда, не мешай, — пригрозил Лешка.

Со мной были еще две девчонки — Катя и Дуся, которую дразнили Косулькой за сильное косоглазие. Все, кроме Ваньки, как ни странно, поддержали идею Алешки и пошли на сеновал читать заговор из этой книги и заодно проведать кошку Цыганку с котятами.

Мы гладили хвостатую, а Лешка открыл книгу и начал читать странную молитву. Он «бекал-мекал» по слогам. Умолкли все, кроме Дуськи. Ее стало бить в припадке, глаза закатились вверх, на губах появилась пена. Потом она вскочила на ноги, а мы завизжали и разбежались по углам. Перепуганный Лешка выронил книгу, но ее, не растерявшись, тут же подхватил Ванька и стал читать дальше. Дуська металась, карабкалась на стены, рвала на себе одежду. Нам стало очень страшно, лишь голос Ваньки звучал так же звонко и четко. Иногда Ванька крестил Дуську, и, наконец, измучившись, бедняга изогнулась и изрыгнула из себя нечто похожее на тонкую белую пружинку, которая живым маленьким вихрем закружилась у наших ног.

— Рты быстро все закрыли! — заорал Ванька, и все подчинились.

«Пружинка» металась по сеновалу, и я почувствовала, как она несколько раз ударилась о мои ноги. Волосы у нас на головах стояли дыбом, а Дуська лежала без чувств на полу. Эта белая дрянь явно искала нового хозяина. И тут дремавшая неподалеку кошка потянулась и смачно зевнула. Эта гадость моментально ввинтилась ей в рот. Цыганка икнула, попыталась рыгнуть, а через минуту уставилась на котят, мирно спящих у нее под боком. Ее глаза как-то злобно сверкнули, и через мгновение любящая пушистая мамочка уже поедала свое потомство.

Мы таращились на это, не в силах пошевелиться, однако Лешка набросил на нее какой-то мешок, взгромоздил его на плечи и побежал к речке. За ним кинулся и Ванька. Я и Катя остались возле подруги, стали пытаться привести ее в чувства. Я набрала в колодце воды и помыла Дусю, Катя у кого-то стащила с бельевой веревки платье — одеть нужно было подругу… Вскоре приползли и ребята, бледные и мокрые.

— Ну что, вы утопили Цыганку? — спросила я.

— Дьявол это, а не Цыганка, вода даже бурлила.

— Слава богу, все позади, лишь бы Дуся в себя пришла, — плача, сказала Катерина.

— Еще не все, — сказал Ванька. — Нужно еще раз обряд провести, проверить, не вселилась ли в нас эта гадость.

Мы жутко боялись. Несмотря на это, Ванька стал читать, и слава богу, на этот раз все обошлось — «тварь» канула на дно вместе с кошкой. Немногим позже очнулась и Дуся. Она была очень слаба, но ее глаза смотрели ясно. Естественно, нам досталось за украденное платье, куда-то подевались и книги, зато Дуся навсегда лишилась косоглазия. А я с тех пор вдруг стала материться так, что земля из-под ног уходит. Жизнь я прожила тяжелую. Может, если бы не было всего этого, и судьба по-другому сложилась...»

Взгрустнув, старуха снова залилась бранью, а мне после этого расхотелось рыться в старинных книгах.
♦ одобрил friday13