Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОККУЛЬТИЗМ»

Автор: Говард Филлипс Лавкрафт

В земле Мнара есть большое тихое озеро, в которое не впадает и из которого не вытекает ни рек, ни ручьев. Десять тысяч лет тому назад на его берегу стоял могучий город, который назывался Сарнат; однако сейчас там не найти и следов этого города.

Говорят, что в незапамятные времена, когда мир был еще молод и племя, обитавшее в Сарнате, не было известно в землях Мнара, у озера стоял другой город; он был выстроен из серого камня и назывался Иб. Древний, как само озеро, он был населен очень странными существами. Они были на редкость уродливы — их облик поражал грубостью и отталкивающей необычностью форм, что вообще характерно для существ, появившихся на свет во время зарождения мира. На сложенных из кирпичей колоннах Кадатерона есть надписи, свидетельствующие о том, что населявшие город Иб существа имели телесный покров зеленоватого цвета — точно такого же, как вода в озере, как поднимавшийся над ним туман; у них были очень выпуклые глаза, толстые отвислые губы и уши совершенно необычной формы. Кроме того, они были безголосыми. Еще на этих колоннах можно прочесть, что в одну из ночей эти странные существа спустились с луны в повисший над землей Мнара густой туман, и вместе с ними спустилось на землю большое тихое озеро и серый каменный город Иб. Обитатели серого города поклонялись каменному идолу цвета зеленой озерной воды, формы которого повторяли очертания Бокруга, огромной водяной ящерицы; перед этим идолом устраивали они свои жуткие пляски в холодном свете выпуклой луны. Однажды, как написано в папирусах Иларнека, они научились добывать огонь, и после этого постоянно зажигали его на своих многочисленных церемониях. И все же об этих существах сказано очень немного — ведь они жили в глубокой древности, а род человеческий слишком молод, чтобы помнить о них. Прошли многие тысячелетия, прежде чем на землю Мнара явились люди — племена темнокожих кочевников со стадами тонкорунных овец; они построили города Траа, Иларнек и Кадатерон на реке Ай, разбросавшей свои изгибы посреди равнины Мнара. И самые мужественные из племен пришли на берег озера и на том самом месте, где были найдены в земле драгоценные металлы, построили Сарнат.

Эти бродячие племена заложили первые камни Сарната неподалеку от серого города Иб — и вид его обитателей вызвал изумление у пришельцев. Однако к изумлению этому примешивалась ненависть, ибо пришельцы считали, что существа со столь омерзительной внешностью не должны обитать в сумрачном мире людей. Необычные скульптуры, украшавшие серые монолиты Иба тоже не понравились жителям Сарната — слишком уж долго стояли они на земле, хотя им пора было исчезнуть с ее лика еще до прихода людей на тихую землю Мнара, лежавшую в немыслимой дали от других стран яви и грез.

Чем чаще обитатели Сарната обращали свои враждебные взоры на жителей Иба, тем сильнее они их ненавидели — последние казались им слабыми и немощными, а их рыхлые, как у медуз, тела казались идеальными мишенями для камней и стрел. И вот однажды молодые воины — лучники, копьеносцы и метатели камней — ворвались в Иб и истребили всех его обитателей, столкнув трупы в озеро своими длинными копьями, ибо не желали они прикасаться руками к их омерзительным медузоподобным телам. Ненавистные пришельцам серые монолиты, увенчанные скульптурами, тоже были брошены в озеро; волоча их к воде, завоеватели не могли не изумляться огромному труду, который был затрачен на то, чтобы доставить их сюда из неведомого далека — таких каменных громад не было ни в земле Мнара, ни в соседних землях.

Так был разрушен древний город Иб, и не осталось от него ничего, кроме идола, вырезанного из камня цвета зеленой озерной воды — идола, так похожего на Бокруга — водяную ящерицу. Этого идола молодые воины взяли с собой как символ победы над поверженными богами и жителями Иба, а также как знак своего господства на земле Мнара. Они водрузили его в своем храме, в котором в ту же ночь произошло нечто очень страшное — ибо над озером взошли тогда таинственные огни, а наутро пришедшие в храм люди обнаружили, что идол исчез, а верховный жрец Таран-Иш лежит мертвый с гримасой невообразимого ужаса на лице. Умирая, верховный жрец непослушной рукой изобразил на хризолитовом алтаре Знак Рока.

Много верховных жрецов было в Сарнате после Таран-Иша, но зеленый каменный идол цвета озерной воды так никогда и не был найден. Много лет и веков прошло после того страшного и загадочного события. За это время Сарнат вырос и укрепился, в нем царило благоденствие, и только жрецы да дряхлые старухи помнили о знаке, начертанном Таран-Ишем на хризолитовом алтаре. Между Сарнатом и Иларнеком пролегал теперь караванный путь, и добываемые из недр земных золото и серебро обменивались сарнатцами на другие металлы, дорогие одежды, самоцветы, книги, инструменты для искусных ремесленников и на разнообразные предметы роскоши, какие только были известны людям, населявшим берега реки Ай. Сарнат стал средоточием мощи, красоты и культуры; его армии завоевывали соседние города, и правители Сарната скоро стали властелинами не только всей земли Мнара, но и многих других окрестных земель.

Великолепен был город Сарнат, и во всем мире вызывал он гордость и изумление. Окружавшие его стены были сложены из отполированного мрамора, добытого в прилегающих к городу каменоломнях. Стены эти достигали трехсот локтей в высоту и семидесяти пяти локтей в ширину, и разъезжавшие по их верху колесницы могли свободно разминуться друг с другом. Стены простирались в длину на добрых пятьсот стадий и обрывались только у озера, на берегу которого дамба из зеленого камня сдерживала натиск волн, которые ежегодно во время празднования даты разрушения Иба странным образом вздымались на неслыханную высоту. В Сарнате было пятьдесят улиц, соединявших берега озера с воротами, от которых начинались караванные пути, и улицы эти пересекались пятьюдесятью другими. Почти все они были выложены ониксом, и только те из них, по которым проводили слонов, лошадей и верблюдов, были мощены гранитом. Каждая улица, берущая начало у озера, заканчивалась воротами, и ворота эти были отлиты из бронзы и украшены фигурами львов и слонов, вырезанными из камня, который в наше время неизвестен людям. Дома в Сарнате были построены из глазурованного кирпича и халцедона, и около каждого стоял окруженный ажурной решеткой сад с бассейном, стены и дно которого были выложены горным хрусталем. Дома отличались странной архитектурой — ни в одном другом городе не было подобных домов, и путешественники, приезжавшие в Сарнат из Траа, Иларнека и Кадатерона, восторженно любовались венчавшими их сверкающими куполами.

Но самыми величественными сооружениями Сарната были дворцы, храмы и сады, заложенные и построенные старым царем Зоккаром. Много дворцов было в Сарнате, и самый скромный из них превосходил по величию и мощи любой из дворцов соседних Траа, Иларнека и Кадатерона. Дворцы Сарната были так высоки, что, оказавшись внутри, можно было представить себя вознесенным на самые небеса, а в свете горящих факелов, пропитанных дотерским маслом, на их стенах можно было увидеть огромных размеров росписи, изображавшие царей и ведомые ими войска. Великолепие этих росписей ошеломляло зрителя и одновременно вызывало у него чувство божественного восторга. Интерьер дворцов украшали нескончаемые колонны — они были высечены из цветного мрамора и отличались непередаваемой красотой форм. Пол во дворцах представлял собой мозаику из берилла, лазурита, сардоникса и других ценных камней — ступавшим по такому полу казалось, что они идут по девственному лугу, на котором растут самые красивые и редкие цветы. А еще были во дворцах не менее изумительные фонтаны, испускавшие ароматизированные водяные струи самых причудливых форм. Все дворцы были великолепны, но самым прекрасным из них был дворец царей Мнара и прилегавших к Мнару земель. Царский трон покоился на загривках двух золотых львов, припавших к земле перед прыжком; он сильно возвышался над сверкающим полом, а потому, чтобы приблизиться к нему, нужно было преодолеть множество ступенек. Трон был вырезан из цельного куска слоновой кости, и вряд ли кто-нибудь смог бы объяснить происхождение столь огромного куска. Было в том дворце большое число галерей и множество амфитеатров, на арене которых гладиаторы развлекали царей, сражаясь с львами и слонами. Иногда амфитеатры заполнялись водой, поступавшей из озера через мощные акведуки, и тогда на потеху царствующим особам в них устраивались бои между пловцами и разными смертоносными морскими гадами.

Семнадцать храмов Сарната напоминали своими формами огромные башни. Они были очень высокими и величественными и сложены были из яркого многоцветного камня, нигде более не известного. Самый большой из них взметнулся ввысь на добрую тысячу локтей и служил он жилищем верховным жрецам, которые были окружены невообразимой роскошью, едва ли уступавшей той, в коей купались цари Мнара. Нижние помещения храма представляли собой залы, такие же обширные и великолепные, как и залы во дворцах; жители Сарната приходили сюда молиться Зо-Калару, Тамишу и Лобону, своим главным богам, чьи окуриваемые фимиамом священные изображения можно было увидеть на тронах монархов. Не в пример другим богам, лики Зо-Калара, Тамиша и Лобона были переданы настолько живо, что можно было поклясться — это сами милостивые боги восседают на тронах из слоновой кости. Сложенная из циркона нескончаемая лестница вела в башню с покоями, из которых верховные жрецы взирали днем на город, долину и озеро, а ночью молча смотрели на таинственную луну, исполненные одним им понятного смысла звезды и планеты и их отражение в большом тихом озере. В этой башне исполнялся древний тайный обряд, имеющий целью выказать величайшее отвращение к Бокругу, водяной ящерице, и здесь же стоял хризолитовый алтарь со Знаком Рока, начертанным на нем Таран-Ишем. Столь же прекрасными были сады, заложенные старым царем Зоккаром. Они располагались в центре Сарната, занимая довольно обширное пространство, и были окружены высокой стеной. Над садами был возведен огромный стеклянный купол, сквозь который в ясную погоду проходили лучи солнца, звезд и планет; а когда небо было затянуто тучами, сады освещались их Сверкающими подобиями, свисавшими с высокого купола. Летом сады охлаждались ароматным свежим бризом, навеваемым хитроумным воздуходувным устройством, а зимой отапливались скрытыми от глаз очагами, и в садах этих царствовала вечная весна. По блестящим камушками среди зеленых лужаек сбегали небольшие ручейки, через которые было переброшено множество мостиков. Ручьи образовывали живописные водопады и пруды, по зеркальной глади которых величественно плавали белоснежные лебеди. Пение экзотических птиц чудесной музыкой разливалось над волшебными садами. Зеленые берега поднимались от воды правильными террасами, увитыми плющом и украшенными яркими цветами. Можно было бесконечно любоваться этой великолепной картиной, присев на одну из многочисленных скамеек из мрамора и порфира. Там и тут стояли маленькие храмы и алтари, где можно было отдохнуть и помолиться богам.

Каждый год праздновали в Сарнате дату разрушения Иба, и в такие дни все пили вино, танцевали и веселились. Великие почести возлагались теням тех, кто стер с лица земли город, населенный странными древними существами. Память о жертвах жестокого нашествия и их богах неизменно подвергалась издевательским насмешкам — увенчанные розами из садов Зоккара танцоры и одержимые изображали в непристойных плясках погибших жителей и богов Иба. А цари Мнара смотрели на озеро и посылали проклятия костям лежавших на его дне мертвецов.

Поначалу верховные жрецы не любили эти празднества, ибо им-то хорошо были известны зловещие предания о таинственном исчезновении зеленого идола и о странной смерти Таран-Иша, который оставил Знак Рока на хризолитовом алтаре. С их высокой башни, говорили они, видны иногда огни, блуждающие под водами озера. Но с тех пор прошло уже много лет, и никаких бедствий так и не выпало на долю Сарната. Люди забыли о Знаке Рока и каждый год праздновали дату вторжения в Иб, смеясь над жертвами и проклиная их; и даже жрецы стали без страха участвовать в этих безумных оргиях. Ибо кто же, как не они, совершали древний тайный обряд, проникнутый всепожирающим отвращением к Бокругу, водяной ящерице? Так пронеслась над Сарнатом тысяча лет радости и изобилия.

Роскошным сверх всякого представления было празднование тысячелетия разрушения Иба. О грядущем событии стали говорить еще за десять лет до его наступления. Накануне торжественного дня в Сарнат съехались многие тысячи жителей Траа, Иларнека и Кадатерона, а также многие тысячи жителей других городов Мнара и земель вокруг него. В предпраздничную ночь под мраморными стенами Сарната возведены были шатры князей и палатки простолюдинов. В зале для царских пиров, в окружении веселящейся знати и услужливых рабов, восседал повелитель Мнара Нагрис-Хей, опьяненный старым вином из подвалов завоеванного Пнора. Столы ломились от самых изысканных яств — здесь были запеченные павлины с дальних гор Имплана, пятки молодых верблюдов из пустыни Бназик, орехи и пряности из рощ Сидатриана и растворенные в уксусе жемчужины из омываемого волнами Мталя. Было также невообразимое количество соусов и приправ, приготовленных искуснейшими поварами, которых специально для этой цели собрали со всей земли Мнара. Однако наиболее изысканным угощением должны были послужить выловленные в озере огромные рыбины, что подавались на украшенных алмазами и рубинами золотых подносах.

Царь и его свита пировали во дворце, с вожделением поглядывая на ожидавшие их золотые подносы с необыкновенно вкусной рыбой — но не только они веселились в тот час. Все жители и гости Сарната, охваченные неописуемым восторгом, праздновали тысячелетие славной даты. Веселье шло и в башне великого храма жрецов; предавались возлияниям в своих раскинутых под стенами Сарната шатрах князья соседних земель. В свете выпуклой луны великие дворцы и храмы отбрасывали мрачные тени на зеркальную гладь озера, от которого навстречу луне поднималась зловещая зеленая дымка, окутывая зеленым саваном башни и купола безмятежно веселящегося города. Первым, кто заметил это явление, был верховный жрец Гнай-Ках; а потом и все остальные увидели, что на поверхности воды появились какие-то странные огни, и серая скала Акурион, прежде гордо возвышавшаяся над гладью озера неподалеку от берега, почти скрылась под водой. И в душах людей начал стремительно нарастать смутный страх. Князья Иларнека и далекого Роко-ла первыми свернули свои шатры и, едва ли сознавая причину своего беспокойства, поспешно покинули Сарнат.

А ближе к полуночи все бронзовые ворота Сарната внезапно распахнулись настежь и выплеснули в открытое пространство толпы обезумевших людей, при виде которых стоявшие под стенами города князья и простолюдины в испуге бросились прочь, ибо лица этих людей были отмечены печатью безумия, порожденного невообразимым ужасом, а слова, мимоходом слетавшие с их уст, воссоздавали такую кошмарную картину, что ни один из услышавших их не пожелал остановить свой стремительный бег, дабы убедиться в их правдивости. Глаза людей были широко раскрыты от непередаваемого страха, а из раздававшихся в ночной мгле воплей можно было понять, что нечто ужасное произошло в зале, где пировал царь со своей свитой. Очертания Нагрис-Хея и окружавших его знати и рабов, прежде четко видневшиеся в окнах дворца, вдруг превратились в скопище омерзительных безмолвных существ с зеленой кожей, выпуклыми глазами, толстыми отвислыми губами и ушами безобразной формы. Эти твари кружились по залу в жутком танце, держа в лапах золотые подносы, украшенные алмазами и рубинами, и каждый поднос был увенчан языком яркого пламени. И когда князья и простолюдины, в панике покидавшие Сарнат верхом на слонах, лошадях и верблюдах, снова посмотрели на окутанное дьявольской дымкой озеро, они увидели, что серая скала Акурион полностью скрылась под водой. Вся земля Мнара и все соседние земли наполнились слухами о чудовищной катастрофе, постигшей Сарнат; караваны не искали более путей к обреченному городу и его россыпям драгоценных металлов. Много времени понадобилось для того, чтобы путники отважились наконец пойти туда, где раньше стоял Сарнат; это были храбрые и отчаянные молодые люди, золотоволосые и голубоглазые, и происходили они не из тех племен, что населяли землю Мнара. Люди эти смело приблизились к самому берегу озера, желая взглянуть на город Сарнат. Они увидели большое тихое озеро и серую скалу Акурион, возвышавшуюся над водной гладью неподалеку от берега, но не увидели они чуда света и гордости всего человечества. Там, где некогда возвышались стены в триста локтей, за которыми стояли еще более высокие башни, простиралась однообразная болотная топь, кишащая отвратительными водяными ящерицами — вот и все, что увидели путники на месте могучего града, в котором обитало некогда пятьдесят миллионов жителей. Шахты и россыпи, в которых добывали драгоценные металлы, тоже бесследно исчезли. Сарнат пал страшной жертвой карающего рока.

Но не только кишащее ящерицами болото обнаружили следопыты на месте погибшего Сарната. На берегу его они нашли странного древнего идола, напоминавшего своими очертаниями Бокруга, огромную водяную ящерицу. Идол был доставлен в Иларнек и помещен там в одном из храмов, где под яркой выпуклой луной жители со всего Мнара воздавали ему самые великие почести.
♦ одобрил friday13
17 апреля 2015 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: Ахматова Кристина

Утренний туман низко стелился по округе, скрывая под собой ветхие заборы у стареньких домов, сонных собак и пыльную деревенскую растительность, простираясь все дальше, в сельские поля, доходя до котлована старого скотомогильника.

Антон недобро окинул взглядом утреннюю пастораль родного поселка и, зевая, нехотя поплелся в сени. Уже четвертый год ежедневно он вставал в четыре утра, садился на старый велосипед своего покойного деда и совершенно без рабочего энтузиазма, вяло крутил педали в сторону городской овощной базы, где к шести часам его ждали груженые фуры и команда грузчиков, членом которой, он, собственно, и являлся.

Старый дедовский дом, велосипед, пара футболок и заношенные джинсы — вот и все материальные блага, которыми обзавелся Антон за свои неполные 27 лет. Жизнью он был недоволен, но что-то кардинально изменить в однообразной веренице «дом-работа-дом-пиво» он так и не сподобился.

Впрочем, Антона устраивало и это.

На знакомом отрезке пути велосипедист широко открыл рот, стараясь не дышать носом. Проезжать биотермические ямы было сущим мучением. Несмотря на всевозможные запреты, существующие на бумагах, скотомогильник стоял здесь уже несколько десятков лет, не взирая на периодические жалобы населения в местную администрацию.

К окрестной вони жители уже попривыкли, но находиться почти в эпицентре этого жуткого кладбища было совершенно невозможно. Постепенно к вони присоединялась распаляющаяся летняя жара и тучи прожорливого гнуса.

— А-А-АПЧХИ! — здоровенная, с зеленом отливом муха, пыталась приземлиться на кончик носа, вызвав жуткий зуд и чихание.

Яростно скребя себя по носу, Антон с трудом удерживал одной рукой непослушный велосипедный руль, но, почуяв ослабшую хватку хозяина, велосипед радостно вильнул передним колесом и устремился в ближайшую яму.

— Твою-ю-ю-ю ж мамашу-у-у-у! — проклятая железяка напоролась на коровий череп, и накренившись, скинула ездока на жирный вонючий чернозем.

— Будьте здоровы! — раздался неподалеку тоненький голосок.

По пологому склону ямы, старательно выбираясь из закопченных костей, поднимался тщедушный мальчуган, замотанный в какие-то тряпки.

— Ты дурак? — вместо благодарности поинтересовался Антон. — Родители твои знают, где ты бродишь? — он-то прекрасно помнил, чем были чреваты их детские походы на скотомогильник.

Но странный ребенок не то чтобы не смутился, а, казалось, очень обрадовался. Выбравшись из ямы, он протянул Антону маленькую ладошку для мужского приветствия, и широкая щербатая улыбка протянулась от уха до уха.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
15 апреля 2015 г.
Автор: Крюк

Однажды услышал я от бабки, что можно стать невидимкой. Для этого необходим обряд на определенную дату, в високосный год, в полуночное время. Надо сварить черного кота и найти косточку, которая будет делать тебя невидимым. Искать необходимо следующим образом: надо брать кость в зубы и смотреть на себя в зеркало. Как не увидишь своего отражения, так и нашлась заветная косточка.

И вот мы с братьями решили найти эту чудо-косточку. Младшим были отловлены два черных деревенских кота, а мы со старшим затопили вечером баню тайком от матери. Старший забраковал одного кота из-за чуть заметного пятнышка на лапе и отпустил его, второго же приготовил для таинства. Сидим мы втроем в бане под мерцание свечного огарка, варим кота, вспоминая и рассказывая друг другу о нечисти, о ее разгулах и шабашах.

Ближе к полуночи младший брат испугался и запросился домой, старший ушел с ним. И вот остался я один, сижу, рассматриваю в желтом неярком свете свои подшитые валенки, да прислушиваюсь, как мыши скребутся. Все звуки были мне знакомые и родные, и от этого почему-то становилось еще страшнее. Тишина наступила позднее.

Не знаю, наступила полночь или нет, но когда стало совсем невмоготу от страха, стуча зубами, начал я вылавливать и вынимать кости из чугуна, брать их по очереди в зубы, при этом каждый раз глядя на себя в осколок зеркала. И вот, взяв очередную кость в руки, я заметил, что пламя свечи как-то неестественно дернулось и стало гореть неровно, будто дул кто-то, а уши заложило так, что я начал слышать свое дыхание и стук сердца.

Зажав кость в зубах, я с нарастающим страхом взглянул в зеркало, но себя в нем не увидел.

Из зеркала на меня смотрел косматый старик с огромной бородой и злыми, пронизывающими меня насквозь глазами, в которых я увидел себя со стороны. От этого взгляда так сжалось сердце, что я не мог не только пошевелиться, но и вдохнуть. А глаза старика жгли и жгли меня, проникая в мое нутро и там сжимая все ледяным стальным обручем. Тело мое горело, стало так жарко, словно меня опалило пламенем, и от того ручьи пота у меня текли по всей спине. Показалось, что стало меня затягивать в этот осколок зеркала.

Прекратилось все разом, после того, как раздался хруст кости. Я, видимо, перекусил эту кость зубами.

Наутро мы все втроем подверглись поочередной порке.
♦ одобрила Совесть
В детстве, когда мне было 10-11 лет, мой старший брат увлекся магией (он старше меня на два года). Он где-то достал старую книгу с описанием различных ритуалов, изучал её и в один прекрасный день сказал мне — мол, сегодня будем вызывать Сатану. Поняли, да? Это не тяп-ляп вам! Вон всякие мистики-оккультисты готовятся к вызовам неделями, постятся, сложные правила выполняют, а тем временем трое школьников разом решили вызвать самого Сатану!

Ритуал решили провести в сарае. Присутствовали я, брат и соседский мальчик. Брат сказал, что понадобится фотография человека. По-моему, он фото Шварценеггера или Ван Дамма вырезал из журнала. Потом долго читал какое-то заклинание нараспев, мы аж прониклись. Когда он закончил, мы вышли из сарая, брат запер дверь на засов и сказал, что сейчас-то всё и начнется.

Мы стояли и ждали представления, но всё было тихо, и я почувствовал разочарование. Тут ещё и дед явился к сараю на ночь глядя, понадобилось ему туда сходить. Мы в деда вцепились, повисли у него на руках, а он кроет нас матом, мол, совсем ошалели, сорванцы. В итоге засов с двери скинул. Мы зашли в сарай, и дед так и ахнул: у всех кур, уток, гусей и цыплят головы были оторваны, аккуратно так, как будто ножом срезаны, и валялись вразброс, а у фотографии лицо было выжжено насквозь ровным таким овалом, только края бумаги обуглились. В общем, всю птицефабрику деду наш ритуал сгубил, а птиц было немало. Хорошо, хоть коров не держали в сарае. Ох, и досталось нам тогда от деда! Долго нас пытал старый, все думал, что это мы забавы ради поотрывали птицам головы, садисты малолетние, хотя брат сразу признался, что мы магией занимались.

Дед нам, конечно, вряд ли поверил, но книгу отобрал, и больше мы ее не видели, пока в восьмом классе брат не достал другой экземпляр. Как потом он мне рассказывал (меня на тот момент дома не было), он пришёл с книгой домой и тут же полез на чердак ставить эксперименты. Взял с собой зеркало, как было написано, поставил его напротив себя и стал в темноте читать заклинания. И тут увидел в темноте какое-то шевеление как бы внутри зеркала, а потом там стали проявляться жуткие клыкастые рожи, похожие на кабаньи. Брата это привело в такой ужас, что он тут же захлопнул книгу и опрокинул зеркало. Так сильно испугался, что у него отнялись ноги от страха, и он некоторое время не мог встать, только сидел и трясся. Ну а потом он дал деру с чердака что было мочи. Когда он мне это все рассказывал, вид у него был испуганный и озадаченный. Я посмеялся над горе-оккультистом. А книгу ту он после того случая выкинул и магией заниматься зарекся. Вроде пока держится.

Не знаю, кого мы тогда вызвали в сарае, Сатану или кого попроще, но очень хотелось бы сейчас просто подержать в руках и полистать ту книгу. Жаль, что брат выкинул ее.
♦ одобрил friday13
4 апреля 2015 г.
Автор: Марьяна Романова

Первым зимним утром восьмидесятилетний Петров не поднялся с постели, хотя у него был запланирован поход к гастроэнтерологу, а потом на рынок за свежим творогом и португальской клубникой, которую он покупал мизерными порциями и потом, в бумажном кулечке, бережно нес домой.

Петрову нравилось баловать деликатесами жену Нину, которую он любил уже полвека. Жена была ленинградкой и помнила, как мать варила кожаные туфли, а отец вполголоса говорил: «Все равно Нинка не выживет, надо что-то делать». Нине было всего одиннадцать, но она прекрасно понимала: «что-то делать» — это когда самого слабого приговаривают, чтобы те, кто сильнее, продолжали жить. За несколько недель до того дня, как мать стояла над кипящей водой, в которой размокали ее свадебные туфли, от соседей потянуло мясным бульоном. А их младшего сына, одноклассника Нины, щуплого мечтательного мальчика, который надеялся стать летчиком, хотя ежу было понятно, что таких близоруких в небо не пускают, больше никто никогда не видел. Соседи даже глаза не прятали, наоборот — смотрели с некоторым вызовом, как будто бы альтернативная мораль, благодаря которой на некоторое время на их щеках появился румянец, а в глазах — блеск, стала их стержнем.

У Нины тогда не было даже сил бояться и тем более сопротивляться, но мать как-то сумела ее отбить. По иронии, из всей семьи в итоге выжила только она, Нина, самая слабая.

После войны Нина ни одного дня не голодала. Но ягодам, хорошему сыру, пирожным-корзиночкам радовалась, как дитя, всю жизнь. Это было дороже, чем жемчуга, и теплее, чем объятия.

Для Петрова было очень важно поехать на рынок за клубникой, однако он не смог встать, как будто невидимые путы его держали. Не поднялся он и во второй день зимы, и в третий, а уже к февралю стало ясно — не жилец. Угас он стремительно, как свеча, накрытая колпаком, и как-то странно — врачи так и не поняли, в чем дело.

Еще в начале осени никто не давал Петрову его лет — в нем была та особенная стать, которая выдает бывших военных. Широкие плечи, аккуратные седые усы, густые волосы, кожаный пиджак — ему и в его восемьдесят часто говорили в спину: «Какой мужчина!» А жена Петрова всю жизнь слышала: «Ты поаккуратнее, уведут ведь!» И пытались увести, много раз пытались.

В последний раз вообще смешно — наняли они женщину, чтобы та помогала квартиру убирать. У жены Петрова пальцы совсем скрутил артрит — ей было трудно мыть полы во всех трех комнатах. Вот и нашли по объявлению помощницу. Галей ее звали. Простая деревенская женщина, о таких часто говорят: «Без лица и возраста». Ей могло быть и двадцать пять, и пятьдесят. Кряжистая, с сухой кожей на щеках и ловкими сильными пальцами. От нее всегда почти неуловимо пахло кисловатым потом, и, когда она покидала дом, жена Петрова, немного стесняясь, все же проветривала комнаты.

Галя приходила через день. Работала она хорошо — кроме всего прочего умела натирать паркет воском. Не ленилась, пылесосила даже потолок, ежемесячно мыла окна, перестирала все шторы. Но обнаружился один изъян — очень уж ей понравился Петров. Ему была присуща та дежурная галантность, которую неизбалованные женщины часто ошибочно принимают за личную приязнь. Когда он приветствовал домработницу утром: «Рад вас видеть, Галюшка!», та краснела как школьница, тайком прочитавшая главу из найденного у родителей «Декамерона». А Петров думал, что она разрумянилась от интенсивного мытья полов. Он вообще был в этом смысле довольно наивен.

Среди мужчин однолюбы встречаются так редко, что большинство даже не верит в их существование. Петров был влюблен в жену — искренне и просто. С годами чувство его стало спокойным — ушел порыв, ушла страсть, но и через пятьдесят лет он все еще иногда исподтишка любовался женой.

Нина сидела под торшером с книгой, а он делал вид, что читает «Советский спорт», а сам ее рассматривал. И такой хрупкой она была, и такими тонкими стали к старости ее добела поседевшие волосы, и так пожелтела кожа, что ему даже страшно было за эту бестелесность. Будь у Петрова крылья, он бы распростер их над женой, чтобы защитить ее от сквозняков, ОРВИ, каждую осень гулявшей по Москве, чересчур яркого солнечного света, хамоватой медсестры из районной поликлиники, извергаемых телевизором дурных новостей.

А Галя приходила мыть полы в короткой юбке из парчи и, если ей из вежливости предлагали чаю с вареньем, никогда не отказывалась. Петрову она сочувствовала. Такой статный мужик, а вынужден жить при некрасиво состарившейся жене, которую вполне можно было за его мать принять. Благородный потому что.

Долго терпела Галя. Она привыкла к инициативным мужчинам и все ждала, когда Петров заметит ее интерес, одуреет от свалившегося счастья и потащит ее сначала в постель, а потом и под венец.

Объяснение было тяжелым. Галя нервничала — она была опытным игроком на поле кокетливого смеха, а вот слова всегда давались ей с трудом. Петров изумленно хлопал глазами. Даже если бы он был одинок, эта потная румяная женщина в неуместной нарядной юбке была бы последним человеком, удержавшим его взгляд. Побаивался он вульгарных шумных баб.

И все же неловкие признания домработницы тронули его и Петров старался подобрать такие слова, чтобы женщина не почувствовала себя раненой. Усадил ее в кресло, налил хорошего коньяка, который Галина выпила залпом, как водку.

Кряжистая Галя не понимала, почему сок ее жизни не волнует Петрова, а сухонькая вечно мерзнущая старушонка с костлявыми ключицами, артритными пальцами и выцветшими глазами — да.

Через какое-то время она сказала, что больше не может убираться в их доме. И, честно говоря, семья Петровых вздохнула с облегчением. Все это случилось в середине октября.

И вдруг вот так.

В первый день весны Петров перестал дышать — это случилось под утро. Нина сразу почувствовала, во сне. Повернулась к мужу. Даже когда Петров заболел, она продолжала спать рядом с ним. Привычка. Мертвый Петров лежал с ней рядом и с улыбкой смотрел в потолок. За месяцы болезни он так усох, что перестал быть на самого себя похожим.

И на похоронах Петрова, и вернувшись в опустевший дом, где на прикроватной тумбочке лежали его таблетки и очки, Нина чувствовала, что муж где-то рядом. Как будто бы у него, покинувшего тело, действительно отросли те самые крылья, которыми он мечтал ее укрывать и защищать.

Нина была спокойна — улыбалась даже. Подарила соседям новую зимнюю куртку, купленную для Петрова, да так и не пригодившуюся, и антикварную фарфоровую супницу. Не будет же она красиво сервировать стол для себя одной. Это было бы слишком грустно.

На сороковой день Нина решила распустить подушку, на которой спал муж. Дорогая подушка, гусиный пух, только вот спать на ложе мертвеца — дурная примета. Пригласила знакомую швею, та обещала за час-другой управиться. Но, спустя буквально несколько минут, она позвала в спальню Нину, и лицо ее было мрачным.

— Смотри, что я нашла. Кто это вас так?

На кровати лежал черный венок. Подойдя поближе, Петрова увидела, что он сплетен из вороньих перьев.

— Что это? — удивилась она.

— Вас надо спросить, — криво усмехнулась портниха. — Кому так насолили, что порчу смертную на ваш дом навели? Хорошо еще, что сами на этой подушке спать не стали, — она бы вас, худенькую такую, за неделю сгубила.

Нина Петрова, когда-то выжившая в блокадном Ленинграде, точно знала, что Бога не существует. Когда она слышала церковные колокола, ей все мерещилось улыбающееся лицо соседского мальчишки, которого съели собственные родители, чтобы продержаться. И никто их не осудил, не посмел бы. Петровой казалось, что если кто в Бога верит, тот, выходит, либо малодушный человек, либо просто никогда не пытался прожевать вываренные в соленой воде свадебные туфли матери. Веру она воспринимала как слабость, суеверия — как глупость. Много лет они с мужем выписывали журнал «Наука и жизнь». В иной момент она просто посмеялась бы над темной портнихой.

Но венок из вороньих перьев — был.

А Петров — умер, и врачи так и не смогли найти причину угасания.

— Ерунда… — не вполне уверенно сказала Нина. — Да и некому было…

— А вы подумайте, — прищурилась швея, уже предвкушавшая, как она расскажет эту яркую историю коллегам и родственникам. — У вас в доме бывал кто посторонний? Помнится, вы говорили, женщина убираться приходила.

Нина как наяву увидела перед собою полное красное Галино лицо; верхняя губа трясется от гнева, зрачки сужены, как у собаки в трансе бешенства.

— Вы меня еще вспомните, — сказала она, принимая из Нининых рук свою последнюю зарплату. — Нельзя так со мною обходиться!.. Это вы, тихоня, ко всему привычная, … в глаза — все божья роса. А я другая. Я и постоять за себя могу!

— Да за что же… — растерянно хлопала ресницами Нина. — Я не понимаю, душа моя… Разве мы вас хоть когда-то хоть чем-нибудь обидели?.. А если вы о муже моем, так он просто…

— Молчите уж! — перебила Галя, для которой ненависть была, как парная в русской бане, — лицо ее раскраснелось и вспотело. — Я просто предупредила!

И вот теперь такое… Смерть, так неожиданно пришедшая в дом, венок в подушке… Нет, Нина, конечно, не поверила портнихе — ей было очевидно, что единственный факт не может быть базой для выводов. Совпадение, просто страшное совпадение.

Венок из вороньих перьев она зачем-то закопала на пустыре.
♦ одобрила Совесть
24 марта 2015 г.
Учился у нас в группе паренёк один. Странный был, просто источал-таки негатив. Никто не мог выдержать общения с ним дольше, чем на час-другой, потом обязательно начиналась ссора. Правда, на следующий день так же быстро мирились, но охоты общаться дальше всё это не добавляло. Парень воображал себя то ли готом, то ли сатанистом и плёл постоянно чушь про другие миры, пришельцев и демонов. Друзей у него, как я уже говорил, не было, но благодаря своей довольно необычной манере рассказывать и не самым заурядным интересам на уши он мог подсесть вообще любому, кто попадется. Так однажды и мне не повезло. Хотя ещё вопрос, кому из нас не повезло больше...

Начал он мне рассказывать очередной бред свой, ну а я стал парировать здравым смыслом. Аргументы у него быстро закончились, и он сказал что-то вроде «приходи ко мне вечером, я тебе докажу, что сверхъестественное существует». Пришел я к нему, зашёл в квартиру и в очередной раз убедился, что он двинутый: на тумбах и на столах по всей квартире стояли неведомые приборы, свечи, статуэтки и прочая муть, а посреди его комнаты стоял алтарь — высокая узкая тумбочка, сплошь изрисованная непонятными узорами. Мой приятель носился по квартире, как бешеный, по ходу объясняя, что будет призывать нечто. Посидел я минут двадцать, а потом мне стало скучно и я решил уйти под предлогом, что с утра зайду, предварительно взяв номер телефона. Этому экстрасенсу было уже всё равно, уж больно был он занят своим алтарём.

Наутро я набрал номер нашего героя, а тот ответил очень вяло, еле шевеля языком, и я не разобрал ни одного слова. Так что после занятий я решил заскочить к нему. Он, конечно, прогуливал частенько, но, зная повод на этот раз, я всё-таки насторожился.

Нашёл я горе-мага в туалете. Он лежал головой в унитазе, а верхняя часть его головы валялась на полу — череп аккуратно расколот пополам, мозга в нём не было.

Проблевавшись от увиденного, я вызвал милицию. С ними приехал судмедэксперт, молодой парень лет двадцати пяти. Болтая со мной о чём-то отвлечённом, он быстро привёл мои бушующие нервы в порядок. Оказалось, кстати, что у нас полно общих тем для разговоров. Поэтому, произведя осмотр и все полагающиеся процедуры, он отвёл меня в сторону и по страшному секрету сообщил одну странность. Мозг из черепной коробки у погибшего вытряхнули как будто очень давно — в черепе не осталось никаких следов от тканей. Причём не было похоже, что мозг выскабливали или вытравляли какой-нибудь кислотой, потому что стенки черепа тоже были нетронутыми. Как будто парень довольно долго жил себе без мозга и жил, а потом отчего-то внезапно умер. «Ага, вот почему у него рожа всегда тупая была», — я даже нашёл силы пошутить про себя, хоть и не принято шутить над покойниками.

В самом деле, а умер ли этот парень? Можно ли вообще применять слово «умер» к тому, кто по всем законам природы и не должен был жить?..

Но что этому несчастному стопроцентно удалось, так это доказать мне, что сверхъестественное всё-таки существует.
♦ одобрил friday13
16 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Квонлед

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

В последнее время в Подмосковье растет и крепнет культ Нглуи Нграка, Властителя Беспредельных Глубин. Сектанты, фанатики и одержимые занимают ведущие места на производстве, проникают в органы местного самоуправления и центры культурного досуга и отдыха. Кроме того, доллар растет, рубль падает, кризис неизбежен, и это все новости на данный час — сообщает газета «Завтра». Не знаю, как там газета, но мы, жители Подмосковья, на месте ориентируемся в ситуации лучше, для нас все это ближе и нагляднее, чем для столичных заправил. Взять тот же Загорск, откуда я родом — разве не засели у нас в Знаменской церкви батюшка Флом, а в Успенской — батюшка Фмон? И разве не обосновался на посту главы района некий Езонг — тот, что на пару с председателем кадастровой комиссии Аргулом пожрал на внеочередном смотре детского творчества ансамбль барабанщиков Свято-Георгиевской гимназии?

Если верить секретарю Совета депутатов (Римма? Куотле? Зиндра? Нет, не помню, как ее звали), то о людоедских пристрастиях дуэта можно было догадаться и раньше, ознакомься хоть кто-нибудь со служебными характеристиками, которые те писали своим сослуживцам. На смену клишированным определениям — «добросовестный», «трудолюбивый», «целеустремленный» — в них, начиная с сентября месяца, приходят такие слова, как «сочный», «упитанный» и даже «деликатесный».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: shilovalilia.ucoz.ru

Автор: Лилия Шилова

На кладбище мы еще младшеклассниками ходили. Бутылки собирали, костры жгли — в общем, весело было. Да тут и недалеко оно, прямо за гаражами, «Красная Этна» называется, по одноименному заводу назвали. Вот завод переименовали после войны в Автозаводской, «Автоваз», значит, а кладбище так оно и осталось.

Впрочем, по кладбищенским меркам кладбище это молодое, основано в 1932 по причине невозможного переполнения Крестовоздвиженского погоста, от которого в летние жаркие месяцы исходила вонь невозможная, поскольку в те лихие голодные двадцатые-тридцатые годы на свои 2,5 санитарных аршина мало кто мог рассчитывать. Вот и хоронили покойничка без попов, аж «пятки из-под земли торчали». Однако, на Красном или «Краске», как сразу же окрестили это кладбище горожане, хоть и без попов, кого ни попадя не хоронили, а только важных коммунистических деятелей, так что порядок и рядность соблюдались изначально.

Обычно считается, что те, кто живет у кладбища — самые счастливчики, поскольку доказано, что в загрязненной городской обстановке именно у кладбищ бывает самый чистый воздух. Только к «Красной Этне» это не относится. Представьте себе треугольник, густо поросший лесом времен раннего палеолита, вместо ограды, положенной каждому мало-мальски порядочному погосту, с двух сторон огороженный сплошным рядом гаражей, а с третьей глухой стеной и трассой, с которой с полного разгона на автомобиле можно было прямиком ворваться из этого мира в тот, насмерть впечатавшись в глухую бетонную стену, правильный треугольник, который с одной стороны прижимает тот самый «Автоваз», бывшая «Красная Этна», и давшая погосту название, с другой свалку человеческих останков теснит городская свалка, грязная предшественница Палатинского полигона, с третьего угла отчаянно наступают бойни местного мясоперерабатывающего завода, о котором во все времена ходила недобрая слава, что он также подпольно служит в качестве «креманки» — городского крематория, ибо в Нижнем Новгороде до сих пор не имеется ни одного крематория, однако потребность в захоронении родственного невостреба от этого факта нисколько не умаляется.

И вот когда все эти предприятия начинали дружно дымить, город накрывало огромной, вонючей портянкой.

«Свалка горит!» — радостно кричали мы, ребята, и, похватав рюкзаки, бежали на перегонки на свалку. Горящая свалка — явный признак, что на неё привезли что-то ценное, от чего надо было срочно избавиться, пока народ не растаскал. Случалось, что мы уходили с неё с рюкзаками, до отказа набитыми абсолютно новыми кедами или женскими чулками, что в те времена было огромным дефицитом.

Мы даже песню про то сложили:

Где крысы серою толпою,
Где кучи с мусором горят,
Шли разудалою гурьбою,
Шесть рюкзаков на трех ребят.

Вообще, та свалка была настоящим паломничеством отбросов человеческого общества. Здесь можно было встретить кого угодно: от бомжей и пьяниц до бывших тюремщиков и выпускников психиатрических лечебниц. В тугие девяностые годы случалось видеть и благообразных старичков, интеллигентно проковыривающих палочкой груды мусора. И неудивительно — во времена тотального дефицита на свалке можно было найти все что угодно. От бутылок, игрушек — особенно моих любимых оловянных солдатиков, этикеток с баночного ГДРвского пива, которые мы, ребята Брежневской эпохи, почему-то так страстно любили коллекционировать — до старых икон и подержанных презервативов. С моей страстью коллекционирования здесь непочатый край.

Это можно сравнить разве что с тихой охотой. Дело нехитрое: иди, смотри себе под ноги — что-нибудь полезное да отыщется. Над головой чайки кричат — аж ушам больно. Грудь спирает от дыма, так что невольно начинаешь закашливаться. А ты идешь смотришь, может быть там, или там, — и вот оно! Схрон.

Мы, тогдашняя ребзя, тоже были не промах, свои хлебные места на свалке столбили, при случае и конкурентов могли отпугнуть. Найдем бывало дохлую собаку, кишками вывернем, да и прибьем к кресту, присобачим, значит — это наш знак. Люди уж не ходили — боялись. Или крыс наловим, досками надавим, да по деревьям развесим — нам весело, а про кладбище разную чертовщину в газетах печатали. Вот народ и боялся сдуру. А мы себя гордо называли «красные дьяволята», как раз по названию погоста «Красная Этна», ну, как в фильме том о «Неуловимых», неуловимыми и были, борзой ребячьей упиваясь. Только вместо кукушкой — кошачьими голосами наперебой выли. У кого лучше получится. Всю округу распугивали.

Одно страшно — возвращаться. Особенно если завозился на свалке до темноты. Идти обратно домой приходилось по «Великому Мусорному Пути» — небольшой тропинке между гаражами и кладбищем. Но трусить перед ребятами неудобно — пальчики крестиком за спиной зажмешь — и вперед.

Об этом пути недобрая слава ходила. Случалось, что мальчишек ловили и поднасиловали тут же, между могил.

Один раз у меня с Мишкой такое было. Зимой ещё. Встретили нас тогда трое. Двое мужиков здоровых и баба с ними.

— А ну, шкед, вываливай, что в рюкзаках!

Тут уж не то, что рюкзак вывалишь — из трусов сам выпрыгнешь, лишь бы не трогали. Вывалили, что было, аж карманы со страху вывернули, а у меня пятерка была, что родители на школьные обеды на неделю дали. Пришлось отдать.

Так, видно, компании этого мало показалось. Баба та рассердилась тогда, нахлобучила мне шапку на глаза, так что я ничего не видел, а потом забила мне один карман мокрым снегом, а в другой камень холодный положила, сунула руки, проволокой связала, да толкнула вперед, и ну командовать камень — снег, снег-камень. Я посреди могил бегаю, да об углы оградок больно натыкаюсь, путаясь, где холодный камень, а где мокрый снег. А им что веселье — хохочут, как я споткнулся о надгробный камень, да нос разбил. А вот Мишка молодец, толстый, что бутуз, однако и с закрытыми глазами в лабиринте могил ловко лавировал. Но и этого ведьме мало показалось, не хотела отпускать нас без «десерта». Велела мужикам снять с нас штаны.

Мы с Мишкой что щенки заскулили:

— Дяденьки, не надо, мы же все вам отдали!

Тогда баба та нас усадила голыми жопами в снег, да и приказала считать до ста, пока мужики нас за плечи держали. Так и считали, пока жопы не заиндевели. Тогда мужики, сняв штаны, помочились нам прямо в лицо и, «согрев» нас пинками под зад, со смехом велели убираться прочь, чтобы впредь никогда нас здесь не видели. Мы с Мишкой так и дернули, ног не чуя.

Да, всякое бывало замечательное, что теперь и вспоминать не хочется. Но один случай запомнился мне особенно хорошо. С него-то и жизнь моя перевернулась. С тех пор как магнитом на кладбище потянуло. И теперь с замиранием сердца я хочу поведать его вам.

Это случилось 4 марта 1979 года. Наша школа №184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и не просили — требовали старых бумаг для третьего звена. Давали неохотно, но давали. А в тот день, как назло, выборы в госсовет были, так что людям не до нас. Полдня без толку протаскались, и ничего. Мы уже отчаялись совсем. Не принесем макулатуры — весь класс из-за нас месяц заставят убирать пришкольную территорию. Таков уж обычай нашей школы был. Не справился с заданием — иди, огребай собачьи кучки. Мы уже отчаялись совсем, как Мишка предложил нам сходить к соседнему дому — авось повезет.

Обежали все подъезды — ну, как назло, ничего. Дрянной коробки на помойки не сыщешь. Видно, уж наши конкуренты постарались. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.

Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Так часто бывало. Метро рядом с домами копали — «Автозаводская». Так и бывало: то свет вырубят, то воду, то газ, а то все сразу. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.

У подъезда уж крышка гроба стояла. Какой-то внутренний голос подсказывал, что идти туда не стоит. Но мы, ребзя, храбрились друг перед другом. Стыдно было отступать. Постучав каждый по крышке три раза для храбрости, мы вошли в подъезд.

В подъезде, на лестнице, стоял железный ящик, густо выкрашенный зеленой краской. Мы, пацаны, знали эту нехитрую уловку взрослых и охотно пользовались ей, сбивая кирпичами хилые замочки. Обычно в таких ящиках хранили всё — от картошки, лыж, колясок и велосипедов до макулатуры. Все, что отчаянно не вмещалось в малометражные квартиры обывателей. Странно, на этот раз ящик оказался почему-то не запертый. Ржавая крышка со скрипом отворилась, и мы увидели, что он до отказа был забит всевозможной литературой. Были тут и мои любимые «Наука и жизнь», и уж совсем редкие, дореволюционные издания «Вокруг света», которые не в каждом антикварном магазине сыщешь. Не помня себя от радости, я стал набивать ими рюкзак.

Выйдя из подъезда с ворованной кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.

Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Мои товарищи, бросив меня, быстро в лопатки почесали в разные стороны, а вот мне, груженому тяжелым рюкзаком, в котором помимо ворованных журналов были ещё и учебники со школы, тяжеловато было улепетывать. До сих пор проклинаю себя за то, что не хватило тогда ума скинуть тяжелые рюкзаки да бежать налегке. Впрочем, как мне показалось, мужики те сразу погнались за мной, не за кем другим. Вскоре меня схватили за плечо. По-взрослому заломали руки. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.

Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и, велев надкусить его и надкусив сама, поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу. Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано.

Так я сделал раз, другой и третий. Мать Наташи взяла меня за голову. Было заметно, что она не столько скорбела, сколько заметно нервничает, потому что её холодные, шершавые ладони тоже тряслись, как в лихорадке. Однако она поспешила успокоить меня.

— Не бойся, — услышал я тихий шепот над своим ухом. — Жив останешься.

Её голос, показавшийся мне знакомым, утешил меня. Я действительно перестал бояться и теперь с любопытством разглядывал «общество». Большинство из них были люди молодые — не старше 30 лет, по крайней мере, стариков я не заметил, ну, кроме Наташиной бабушки.

Ободрив таким образом, мне велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память — «я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить» или «яко птица и змий». Что это тогда значило, я не знал, но со страху повторял так старательно, так что от зубов отлетало.

Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего с красной оторочкой платьица. Все ещё помню мое желание поджечь гроб вместе с покойницей. Чтобы заполыхал факелом, как в фильме «Черная Бара». Держа в голове свой коварный замысел, я придвинул горящую свечу как можно ближе к Наташиному синему платьицу, ожидая, что вот отсюда-то и займется сейчас пожар, но капли воска, схватываясь на лету мартовским ветреным морозцем, застывали на лету в причудливые фигурки. Её бабушка словно догадалась — перехватила мою руку.

— Не балуй, — услышал я злобное ворчание старой ведьмы.

Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Помню, как долго возился с холодным пальчиком мертвой Наташи. Твердый. Словно пластмассовый. Я так яростно одевал кольцо, что он вдруг отломался, что фарфоровый. Да, до сих пор чувствую это ужасное состояние. Кольцо маленькое, не лезет, я натягиваю. Палец покойницы вдруг отламывается от руки — бескровно, но как отбитая ручка от чайника... Наверное, тогда очень перепуган был, вот и померещилось. Хотел взглянуть, да проворная бабка уже успела закрыть Наташу покрывалом.

Не выпуская моей сжатой в кулак руки, которую старуха, бабушка Наташи, держала зажатой в своей теплой костлявой ладони, чтобы я не мог снять его, мы двинулись к автобусу. Краем глаза я заметил, что мой рюкзак тоже погрузили в автобус — это почему-то успокоило меня. Мы отправились на кладбище. Казалось, что автобус едет целую вечность, хотя кладбище находилось всего в двух шагах. Возможно, мы сделали не один крюк. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому по крайней мере сорок дней не рассказывать об этом происшествии.

Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег под какой-то куст. На 10 рублей, что по тем временам для пионера было целое состояние, я накупил книг про животных и монгольских марок.

Странное дело — родители, обычно беспокоившиеся по поводу моих долгих отлучек, будто совсем не заметили моего отсутствия, хотя я вернулся поздно вечером.

Прошло 40 дней. Я уже было почти и сам забыл об этом странном происшествии, но ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться мне чуть ли не каждую ночь, распевая нескладные песенки. «Прикол» состоял в том, что наутро я помнил их наизусть. Дальше моя мертвая невеста потребовала от меня во сне, чтобы я начал изучать магию и обещала научить меня всему. Требовалось лишь мое согласие. Я, естественно, был против. Летом я уехал в деревню, и ночные «посещения» прекратились.

Они возобновились в первую же ночь, когда я вернулся в город. Наташа являлась ко мне как бы в дымке, вскоре я начал чувствовать ее близость по специфическому холодку. У меня начались галлюцинации, по ночам я стал бредить. Два бреда врезались в мою память особенно хорошо: у меня вдруг начинали расти руки, и я обхватывал земной шар по диагонали, по экватору; нет, то был не глобус или мяч, что можно было бы представить себе, а именно земной шар, тяжелый, холодный, мокрый, и он давил на меня все сильнее и сильнее, безжалостно, всей своей мощью, или же я начинал падать в пропасть, в которой вертелись какие-то стеклянные треугольники, я падал и натыкался на угол каждого из них. Позднее в умных книжках я прочел, что это называется геометрическим бредом. Несколько раз Наташа грозилась, что если я не начну изучать магию, она надавит мне на виске на какую-то точку и отключит сознание. И однажды, когда я, набравшись храбрости, выдвинулся к ней своей тощенькой мальчишечьей грудкой и гордо сказал: «Я — пионер, а пионеры не колдуют», выполнила свою угрозу и отключила — я умер. Просто исчез... на время.

Боялся засыпать. Мать решила обратиться к детскому психиатру. Отец возражал — тогда это чуть ли не позором считалось. Однажды, после одного из «посещений» Наташи, после того как она второй раз «отключила мое сознание», я «проснулся» с диким воплем. Мать трясла меня, но я никак не мог прийти в себя, а только орал, чтобы выбраться из этого страшного состояния небытия. Потом я не спал три дня. Дошло до того, что я не ложился спать без матери, опасаясь посещения «ночной гостьи». Все же решено было обратиться к врачу, тайно вызвав его на дом. Я помню ещё, как мама обругала папу, который всячески противился врачам, матом, прямо «по матушке», что никогда не делала ни до, ни после этого случая. Но тут обругала. Врач, на тот момент самый именитый профессор медицины в городе, к которому обратились за помощью мои родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Пришел, оттянул веко, взглянул мне в глаз и хихикнул: «Прижилось». Что прижилось — не объяснил. Потом он сказал, что ничего делать не надо и с возрастом это пройдет само, напоследок добродушно пригрозив мне, что если я и впредь буду «трогать себя», у меня на ладошках вырастут волосы, и тогда все узнают.

Так продолжалось около года. Наконец, Наташа объявила, что если я и после этого не хочу изучать магию, она меня бросает. Дескать, впоследствии я буду искать ее и домогаться, но будет поздно. Тогда, в 1980-м, я был готов на что угодно, чтобы избавиться от ночного наваждения. Наташа научила меня, как «передать» ее одной из моих одноклассниц, на которую я имел зуб за то, что её тетрадки всегда противопоставляли моим, как образец аккуратности. Для этого надо было добыть волосы той некрещеной девочки, на которую я хотел «перевести» заклинание, чтоб она обязательно тоже была Наташей...

Я так и сделал. Училась с нами одна Наташа, так она еврейка, иудейка, стало быть, не крещеная. Ненавидел я её, потому как родители всегда ставили мне её в пример, да и сама она часто смеялась, когда учительница отчитывала меня за слипшиеся от соплей тетрадки. Не знал я тогда, что заклинание это имело «побочный эффект». Но, прочтя пару несложных заклинаний над её тлевшими в черной свечи волосами, я совершил несложную магическую церемонию — и навеки распрощался с покойной Наташей Петровой, получив вместо этого... неумеренный интерес со стороны той самой одноклассницы, которая преследовала меня как Хельга Арнольда, не давая прохода аж в мальчишеском туалете, куда я прятался от неё, хотя появляться девчонкам в мальчишечьем туалете считалось величайшим позором. В конце концов, я и приспособил её носить мне пирожки из дома. Благо её мать пекла замечательно, не то, что моя. Нет, не думайте, мама моя — добрый, заботливый человечек, только вот руки у неё не из того места растут, готовить совершенно не умела. Не знаю, что произошло с Наташей, но от бывалой отличницы не осталось и следа, девушка на тройки сползла, стала рассеянной, бестолковой. За то на меня учителя не надивились — хоть тетрадки мои по-прежнему клеились от соплей, пятерочки из школы чистоганом таскать начал. Раньше один стих нашего любимого поэта Горького неделю учил, а теперь стоило мне прочесть страницу, как все наизусть запоминал. Волшебство, да и только. Как в сказке про Электроника. А ведь ещё с год назад мать со слезами на глазах и коробкой конфет под мышкой перед завучем плакалась: «Маленький Толенька, вот и тяжко ему с учебой». Меня-то родители как раз к 1 сентября «приурочили», вот и отправился в школу «по первое число», хотя жалостливая мать всегда считала, что годок надо было бы обождать.

В конце концов, я решил избавиться от этой приставучей дуры, сказал, что не люблю её, потому что она толстая, и вообще уродина. На следующий день от неразделенной любви девушка вскрыла себе вены в ванной. Её спасли и увезли в психиатрическую лечебницу. Туда ей и дорога! Я же был очень доволен, что хоть таким образом, но наконец-то избавился от мертвой и живой невесты, и теперь все свое освободившееся время мог посвящать учебе.

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка ее скончалась в 1990 году, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик синеньких цветочков. Маленьких, синих мускари — верных друзей кладбищ. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой. Но всякий раз, когда у меня неприятности или я чувствую упадок сил, я прихожу к моей Наташе, подолгу разговариваю с ней, и всякий раз возвращаюсь с кладбища бодрым, здоровым, полным сил к новой работе.

И все же мой странный «брак» с Наташей Петровой мне пригодился. Когда в эпоху перестройки я все же решил изучать магию, знающие люди не отказались учить меня, как только я поведал им эту историю. Уже став убежденным язычником и достаточно опытным некромантом, я жалел, что не воспользовался в детстве легко дававшимися мне в руки эзотерическими знаниями.
♦ одобрил friday13
12 марта 2015 г.
Автор: JustJack

Темнота...

Она в этих старинных гротах (ch’uy áaktun) Забытых всегда какая-то необычная. Она как будто поглощает свет, питается им. Мощный аккумуляторный фонарь бледным пятном едва освещает мне дорогу под ногами, хотя в обычных условиях должен ярко светить на много метров. Возможно, все дело в том, что стены и немногочисленные сталактиты в обиталищах Забытых всегда плотно покрыты светящимся мхом. Он испускает бледно-зеленое тусклое свечение, совсем слабое, но инстинктивно неприятное.

Также «xanab cháak» (название этого растения на языке Забытых) вырабатывает слабый токсин, наполняя атмосферу непонятным составом (мы так и не смогли идентифицировать компоненты), которая, возможно, влияет на угол светового излучения. Токсин не опасен для человека, если не находиться под его воздействием слишком долго.

Мы — это небольшая группа посвященных, которая несет на себе бремя знания о Забытых (tu’ubul). Во всяком случае, они сами себя всегда обозначают этим символом, а самое близкое значение для описания символа «tu’ubul», которое мы смогли подобрать из их письменности — «забытый, забывать». Мы работаем втайне, под видом обычных волонтеров, археологов, ученых, организовывая свои экспедиции в самые дикие и неизведанные уголки земли. Среди нас есть хорошие археологи, физики и химики. Я, например, специалист по языку и письменности Забытых.

На данный момент нам удалось обнаружить семь гротов. Первый был обнаружен в 1947 году в Мексике небольшой группой ученых-энтузиастов, которые за свой счет организовали экспедицию в Юкатан. Позже был найден инвестор. Он обеспечил солидную финансовую поддержку в обмен на поставку ему различных древних артефактов Майя, которые были найдены в гроте Забытых в огромном количестве. Так было основано наше сообщество.

Вернемся к описанию гротов. Все они схожи по строению и представляют из себя входной лабиринт и довольно большую пещеру в центре. И если запутанные проходы лабиринта, как правило, просто проделаны в скале без дополнительной обработки, то центральное помещение всегда полностью отделано своеобразным камнем (tùunich), чем-то похожим на полированный гранит. Анализ его структуры нам фактически ничего не дал, кроме одного — такого материала нет и не может быть на Земле. К тому же анализ затрудняет то, что камень фактически неразрушим для наших ручных инструментов, а привлекать к процессу изучения промышленные мощности мы не можем из-за соображений конспирации.

В центре пещеры всегда есть «mayek A’al» (своеобразный стол, алтарь), окруженный колоннами. Он действительно похож на обеденный стол — примерно 1,5 метра в ширину и 2,5 метра в длину. Вокруг «стола» располагаются симметричные каменные конструкции (возможно, их использовали как своеобразные скамейки). В стенах сделаны длинные прямоугольные ниши. Там выставлены различные изделия, вероятно, изготовленные древними Майя (в основном это фигурки, изображающие богов Майя, различных животных и некие конструкции; большая часть изделий сделана из золота, часть — из обычного камня). Вероятно, это дары, подношения, возможно, плата. Рядом всегда изображены три символа Забытых: «náajal», «Ch’a’ chi’», «Ch’a’ k’uux» («náajal» — «плата, выгода, вознаграждение». «Ch’a’ chi’» — «упоминание, упоминать, призывать». «Ch’a’ k’uux» — «ненависть, неудовольствие, злоба, ненавидеть, не нравиться»).

Редко попадаются изделия и самих Забытых. Они всегда сделаны из «гранита», подписаны символом «báaxal». Ну, тут все просто: «báaxal» — это «игрушка, игра, играть, развлекаться, шутить». Вероятно, просто игрушки, сувениры.

Когда первый «mayek A’al» был обнаружен, исследователи Первой группы выдвинули гипотезу, что данное сооружение с большой долей вероятности должно нести в себе какую-либо информационную нагрузку, так как дословно перевод названия «mayek» — «стол», а «A’al» — «говорить, рассказывать, повелевать». Никаких признаков отношения этой конструкции к ритуальным действиям они не обнаружили. На поверхности «столешницы» не было характерных сколов и царапин, которые часто возникают от ритуальных орудий, используемых при жертвоприношениях. Также не было никаких приспособлений для фиксации жертвы. Как мы теперь знаем, ученые Первой группы ошибались.

Они продолжили изучение объекта, объявив эту задачу приоритетной. Все попытки воздействовать на «стол» электромагнитным излучением, звуковыми волнами, световыми сигналами не приносили никакого результата. Также проверялась реакция на воздействие химических веществ — кислот, различных щелочей и т. п. Все было тщетно, пока не начались биохимические исследования.

После десяти лет различных экспериментов было доказано: «стол» стабильно реагирует только на одну субстанцию — кровь. Кровь мгновенно впитывается поверхностью, не оставляя следа. Использовали донорскую кровь людей, кровь животных. Но на этом все — дальше никакой реакции. Объект либо не работает, либо что-то идет не так. Исследования зашли в тупик. В конце концов, руководителем проекта — пожилым профессором — было принято отчаянное решение: необходимо провести ритуальное жертвоприношение.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
12 марта 2015 г.
В тот зимний вечер я в буквальном смысле прилетел на свое первое в новом статусе интервью, совершенно не зная, чего можно ожидать от этих незнакомых мне людей. За круглым столом меня ждали трое: два молодых человека и девушка с кудрявыми рыжими волосами. Лица у них были серьезны, даже мрачны, и я сразу почувствовал, что все трое волнуются, в особенности девушка, чего никак нельзя было сказать обо мне: я чувствовал себя уверенно, хотя и не имел ни малейшего представления о том, что может интересовать эту троицу. Опережая события, скажу, что их вопросы меня приятно удивили и, хотя ни на один из них я не знал точного ответа, мне в какой-то степени было даже приятно отвечать — по крайней мере, это были не те скучные бытовые вопросы, о которых меня успело предупредить мое новое более опытное окружение, которое, к слову сказать, посоветовало мне на все вопросы отвечать максимально кратко и по возможности двусмысленно, и если второй пункт не вызвал у меня никаких нареканий, то с первым дело обстояло сложнее, поскольку я всегда был чрезмерно общителен, а иногда даже до наивного откровенен.

Итак, миновав два-три обязательных вводных вопроса, девушка, глядя на меня в упор, спросила, есть ли будущее у человека в целом, и я, не задумываясь, ответил, что будущее у человека есть, ведь даже если его нет — это тоже будущее.

Тогда молодой человек справа от девушки спросил:

— Влияет ли Космос на жизнь каждого из нас?

— Космосу, как любому живому существу, не может быть дела до каждого из тех, над кем он имеет преимущество, — ответил я. Это начинало становиться забавным.

— Предрешена ли судьба? — снова спросила девушка.

— Ваша — да, а вообще, не всегда, — нарочито провокационно ответил я, однако никакой реакции это у моих собеседников не вызвало.

— Бог есть? — спросил впервые заговоривший молодой человек слева от рыжей девушки.

— Есть, но в том проявлении, в котором его представляют себе считанные единицы.

Девушка посмотрела на висевшие на стене часы и спросила:

— Время конечно или движется по спирали?

— Время, конечно, движется по спирали, — ответил я, напрасно ожидая от троицы хотя бы натянутых улыбок.

— Можно ли верить снам? — спросил молодой человек слева.

— Сны, как и люди, живут своей отдельной жизнью, среди них есть добрые и злые, порядочные и не очень, честные и откровенно лживые, — ответил я и понял, что мне уже наскучили их напряженные лица и монотонные голоса. Поэтому, чтобы как-то разрядиться, я подошел к средней из трех горящих свечей и затушил ее пальцами.

— Нет-нет, еще один вопрос, пожалуйста! — вскрикнула девушка, вскакивая со стула. Я решил пойти ей навстречу, но, признаться, был сильно разочарован.

— Я выйду замуж? — спросила она.

Я в очередной раз, теперь уже более уныло, посмотрел в сторону блюдца, к которому были устремлены взгляды троицы и которого едва касались пальцы их рук.

— Да, — соврал я и, как только в свете еще горящих свечей ее глаза заметно блеснули, я исчез так же быстро, как и появился, снова оставив их втроем в темной комнате за столом с листом бумаги, исчерченном по кругу буквами и цифрами.
♦ одобрил friday13