Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОККУЛЬТИЗМ»

26 февраля 2015 г.
С начала марта в наше отделение на северо-западе Москвы начали поступать сообщения о пропаже людей. Первые два случая не вызывали какого-то особенного интереса, так как подобное случалось и ранее, и достаточно часто, но начиная с третьего за весь месяц заявления дело начинало принимать нежелательный оборот. Учитывая тот факт, что все случаи пропажи были зафиксированы приблизительно в одной и той же области, между четырьмя параллельно проходящими улицами, следовало говорить о серийном похитителе или даже о целой группировке; впрочем, наш следователь по особо важным делам, крайне компетентный и уже умудрённый сединами и тридцатипятилетним опытом работы в органах, предполагал не похищения, а убийства. После четвертого случая он взял это дело под личный контроль, оставив своему первому заместителю все свои прежние дела. Я, как проходивший под его началом практику стажёр, был немедленно подключен к расследованию и везде сопровождал своего учителя. Честно говоря, более профессионального, знающего толк в своей работе и умеющего эти знания передать другому человека я ещё в своей жизни не встречал, а помимо всего прочего, это был ещё и блестяще образованный человек и отличный собеседник. За всё время стажировки ему попадались несколько действительно сложных дел, которые должны были бы повиснуть «глухарями» на нашем отделении, однако он, несмотря ни на что, находил-таки преступников и каким-то непостижимым образом раскалывал их на первом же допросе. Думаю, если бы не он, то раскрываемость в отделении упала бы минимум вдвое, а то и в три раза. Однако это дело встало у него самой настоящей костью в горле, после которой такой бывалый сотрудник без каких-либо объяснений подал прошение о переводе в райотдел какого-то захолустья километрах в пятистах от нашей Москвы.

Поначалу нам абсолютно не везло — похитителей никто не замечал, жертвы пропадали глубокой ночью, в тёмных, безлюдных дворах и подворотнях, коими наш район изобилует, поэтому после прочесывания района в отдел мы вернулись ни с чем. Впрочем, с лица моего учителя не сходила какая-то странная ухмылка, будто он знал или догадывался о чем-то, чего никто из нас знать не мог, но делиться своими соображениями он отнюдь не спешил. Мы безрезультатно опрашивали народ, искали связь между жертвами, наведывались в местные притоны, кабаки и прочие «злачные заведения», патрулировали район по ночам — все было безрезультатно, никаких следов. С каждым поступающим заявлением мой учитель все больше и больше мрачнел и все позже и позже уходил с работы. Я видел, как невозможность уловить проклятого (или проклятых) выродка буквально пожирает его изнутри. После поступления шестого заявления о пропаже он поссорился с женой и теперь практически жил в отделении, разбирая старые дела и пытаясь найти хоть какую-то зацепку, в чем я иногда ему помогал, поражаясь фанатичной преданности своему делу.

Наконец, после полутора месяцев постоянных пропаж людей и безрезультатных поисков, на седьмом похищенном в наши руки попала бесценная улика — камера наблюдения продуктового магазина, расположенного на одной из четырёх улиц, зафиксировала момент самого похищения: к девушке двадцати трёх лет от роду, выходившей из магазина около двух часов ночи, только она отошла от самого магазина на достаточно далёкое расстояние, подлетели двое неизвестных, один из которых сразу вколол ей в шею какой-то препарат, отчего она моментально опала на руки второго похитителя, после чего они за несколько секунд погрузили её в багажник так же стремительно подъехавшей машины и умчались прочь. Действие это длилось не больше тридцати секунд, и я невольно восхищался профессионализмом похитителей. Я также обратил внимание на то, как мой учитель воспрял духом после того, как увидел это — потухший было огонёк в его глазах разгорелся с удвоенной силой, он перестал сутулиться, даже морщины на лбу, казалось, немного разошлись. Он вскочил со стула, схватил пиджак и резким кивком позвал меня с собой, и уже через полчаса мы находились в здании управления ГАИ, чтобы просмотреть записи с дорожных камер в том районе. Это было очень сложным и муторным занятием, которое лично мне чрезвычайно надоело спустя всего лишь три часа, но мой начальник пересматривал видеозаписи практически не моргая. Где-то спустя шесть часов непрерывной работы около 11 вечера он наконец выудил нужную нам машину, и, ещё раз перепроверив, отправил данные в наш отдел с приказом немедленно прочесать весь район вдоль и поперёк, но всё же найти эту машину и установить слежку, а сам, отправив меня на помощь остальным сотрудникам, остался выяснять данные о владельце автомобиля, который, как я позже узнал, даже не числился в угоне.

Машину обнаружили на удивление быстро, и двойной удачей было то, что её хозяева в тот момент находились внутри, даже не пытаясь скрываться. Естественно, в тот же момент было проведено задержание подозреваемых, которые оказались выходцами из Таджикистана, как и полагается, без регистрации. На допросе, который мой учитель проводил лично, никто даже и не думал отпираться — они признавались во всех случаях похищения, однако наотрез отказывались говорить о местонахождении похищенных, впрочем, всё-таки указав адрес квартиры, где их держали. По их словам, они привозили людей каждый раз около пяти утра к подъезду, где их встречали сообщники и забирали жертв, после чего дальнейшая их судьба была им неизвестна. Мы сразу же вызвали оперативную группу и поехали на указанное место, оказавшееся старой разваливающейся хрущёвкой, в которой обитал самый настоящий сброд вроде алкоголиков, наркоманов и полубезумных старух. Именно там, на третьем этаже, за самой обычной дверью семь человек пропали бесследно и неизвестно, сколько пропало бы ещё.

В квартире, несмотря на позднее уже время, горел свет и около окна периодически мелькали тени, так что мы решили входить сразу, без объявления окружения и предложения сдаться, так как нас, вероятно, никто не ждал. Детали операции по захвату я опущу, так как никакого сопротивления оказано не было, поэтому сразу перейду к увиденному, так сильно поразившему меня, что мне пришлось взять больничный на месяц и уехать прочь из этого ужасного места в глухую деревню, где у меня жили бабушка с дедушкой, только бы оказаться подальше от всей этой истории.

Итак, войдя в квартиру, мы обнаружили там то, чего никак не ожидаешь увидеть в грязной старой хрущёвке на окраине Москвы — самую что ни на есть настоящую церковь или, лучше сказать, языческое капище, логово отвратительного и богомерзкого культа: стены были украшены абсолютно непереводимыми надписями на неизвестном ни нам, ни приглашённым потом экспертам по древним наречиям, языке, повсеместно висели монструозные конструкции из кошачьих, собачьих и коровьих костей, в которых были закреплены свечи из красного воска, нещадно коптившие всё вокруг, а посередине комнаты, вероятно, служившей когда-то гостиной, стоял массивный, килограмм двести, каменный алтарь, весь, от основания до верха покрытый кровью, как старой, так и совсем недавней. Двое из вошедших оперативников от шока выронили папки, а я на минуту, признаюсь, потерял сознание, так как увиденное поразило меня до глубины души — около алтаря лежала большая куча начисто обглоданных, разбитых, высосанных человеческих костей, на которой покоилась маленькая, около тридцати сантиметров высотой, статуэтка, изображавшая жуткого, невероятно отвратительного и чужого всему людскому монстра — нечто среднее между рыбой и амфибией, оно имело пару вполне гуманоидных, покрытых чешуёй рук, а пасть его была полна острейших, хоть и мелких зубов. Мне почему-то показалось, что он должен быть громадным, со скалу ростом, не знаю, почему. Это, видимо, и был предмет поклонения пойманных нами преступников, так как изображение на алтаре, еле видное из-за огромного наслоения крови на него, было абсолютно идентичным дьявольской статуэтке.

В соседней комнате меня вырвало — там мы обнаружили полусъеденное тело девушки, пропавшей последней. Кажется, она ещё дышала, когда мы только вошли. На ней не было живого места, отсутствовала правая нога, и ещё больший ужас вцепился в мою душу тогда, когда криминалист, бледный и дрожащий, заикающимся голосом сообщил нам, что её рвали на части зубами, причем, судя по прикусу, зубы были не человеческие. Никто из нас никогда ранее не видел ничего подобного — и пусть никто более не столкнётся с таким ужасом, который пережили мы, стоя в полуосвещённой квартире на окраине громадного города, возле залитого кровью алтаря и полусъеденного тела, в котором почему-то продолжала биться жизнь.

Девушка умерла спустя пятнадцать минут после нашего появления — как позже заявил патологоанатом, всё время она находилась в сознании и умирала в страшнейших муках, какие только можно себе представить, а её ногу, начисто обглоданную, нашли через неделю в лесопосадке около трассы неподалёку от Москвы. Все пойманные (а их было пять человек) отрицали своё причастие в убийствах и каннибализме — последнее подтвердил и анализ их желудков. Все они были людьми достаточно низкого интеллекта, зачастую даже с умственными и психическими отклонениями, так что только двоих удалось отправить на пожизненное в колонию строгого режима, а остальные попали в психиатрическую лечебницу на тот же срок. Сразу после этого дела мой учитель подал прошение о переводе и в день перед отъездом он пригласил меня к себе домой, для того, чтобы объяснить наконец своё решение, чего я упорно от него добивался.

То, что я узнал от него, окончательно добило меня и вынудило уехать в глушь подальше от этого места. Он говорил о том, чего сознательно не указал в рапорте, о том, что следовало утаить от мягкотелой общественности, иначе не удалось бы избежать самой настоящей паники. Он говорил о том, что в той маленькой комнате он видел следы лап с перепонками, как у уток, только в разы больше и с громадными когтями, от которых везде по полу остались маленькие, но заметные опытному глазу дырочки. А ещё он сказал о сильном рыбном запахе, который, хоть и перебивался трупной вонью и благовониями, которые жгли эти полоумные культисты, но всё-таки был заметен, и о том, что жители дома видели какую-то другую машину, в которую из подъезда, минут за двадцать до приезда полиции сели трое странных людей, один из которых, самый большой и сгорбленный, нелепо ковылял, будто он был мертвецки пьяным, а то и вовсе прыгал, хотя те двое, которых арестовали на квартире, утверждали, что скрылось только двое из их сообщников. И главное, что он хотел мне показать, то, что заставило его прекратить официальное расследование этого дела, и, по его словам, лишило всякого душевного спокойствия и нормального сна вплоть до самой смерти — громадную, с полкулака величиной чешуйку, которую он нашел около тела девушки в ту самую злополучную ночь.
♦ одобрил friday13
История, которую я расскажу, многим покажется очередной выдумкой. В общем-то, многим она не покажется такой уж и страшной, потому что действительно смахивает на сюжет дешевенького голливудского триллера. Да и плевать — меня это зло миновало. Я вас предупрежу и вроде как от чувства вины избавлюсь. Пишу анонимно — ни названий городов, ни имен, ни даже времени действия назвать не могу. Там поймете, почему.

Начало истории вполне безобидное — я познакомился с девушкой. Познакомился случайно, в клубе. Это была красивая брюнетка, явно одинокая, с пышной грудью и прелестными карими глазами. Мы познакомились и стали встречаться. Назовем ее Ирой.

Она работала в какой-то небольшой фирме — вроде бы в клининговой компании. Ей на момент нашей встречи было уже около тридцати, мне же всего двадцать два. В какой-то момент она предложила мне переехать к ней. Кто бы отказался?

Итак, мы стали вместе жить. Скажу сразу и без купюр — секс у нас был просто потрясным. Должно быть, у соседей холодильники размораживались и текли, когда мы предавались своим ночным утехам. И все это происходило с приятной стабильностью. Прошел месяц, я и забот не знал. Ирина не только отлично умела ублажать, но и при этом неплохо зарабатывала в своей компании. Она не настаивала на моем трудоустройстве, денег хватало, и жизнь казалась сказкой. И лишь спустя этот самый месяц я заметил одно «но». Мое здоровье.

Я никогда не был особым хлюпиком, старался исправно ставить все прививки, периодически занимался спортом, не перебарщивал с вредными привычками. Однако здоровье мое подорвалось, и подорвалось серьезно. Откуда-то взялся хронический насморк, стали побаливать суставы, ухудшилось зрение. Я не придал этому значения, походил по больницам, полечился, да так и забил. Но забить надолго не получилось. Ежедневные скачки температуры, слабость, тошнота — все это могло свалить с ног любого спортсмена. Ирина заботилась обо мне как могла, доставала все лекарства, преданно ухаживала за мной каждую свободную минуту, всегда звонила, беспокоилась... Потом стали болеть почки, посещение туалета не вызывало былого облегчения, черт возьми — да на меня как проклятие обрушилось! Так и предположили некоторые шутники из круга моих друзей, но я только отмахнулся.

Прошел еще месяц. Желудок то и дело скручивали невыносимые спазмы и, в довершение всех бед, стало побаливать сердце. Не иначе как на фоне всего происходящего. По всему моему телу высыпал отвратительный псориаз — этакие язвочки, постоянно покрывающиеся некой субстанцией, более всего смахивающей на перхоть. Ирина уже не знала, что делать. Сколько денег она потратила на лекарства!.. Я уже и сам на себя не походил — бледный, исхудалый, весь покрытый отвратительными язвами. Но даже тогда Ирина не отказывала мне в заботе и отличном сексе.

Больница стала моим вторым домом. Лекарств в день употреблялось больше, чем простой еды. В отчаянии я поплакался матери, и она по секрету рассказала мне об одной — вы не поверите — колдовской фирме. Таких причуд от своей матери я не ожидал, попытался отмахнуться, но она настойчиво продолжила убеждать меня. Дескать, деньги они берут немалые, гораздо больше, нежели любые другие шарлатаны, используют методы «темной» магии, и никто из ее знакомых (имена которых она оставила за кадром даже для меня) не ушел от них больным. Из уважения к матери я внимательно выслушал, а внутренне уже предался настоящей панике — знать, совсем все хреново, коль скоро мама моя (бухгалтер и атеист в третьем поколении) такие советы давать стала.

Тянул я еще неделю. Ел только уже чтобы выжить, почти все съеденное делил с унитазом через пять минут после трапезы, лежал в каком-то коматозе и грешным делом стал подумывать о том, чтобы разом покончить со всем этим. Но вот позвонила мама и сказала, что оплатила мне сеанс у той самой «колдовской фирмы». В ходе диалога выяснилось, что они с отцом для этого продали машину. Сил хватило только на то, чтобы недолго поругаться и принять предложение. Мама кратко объяснила мне, куда и во сколько я должен подойти. Я и сам, честно говоря, понадеялся на чудо. Паника делает с трезвомыслящими людьми страшные вещи.

В назначенное время я пришел по нужному адресу. Вошел в неприметное здание (на входе сидел самый обыкновенный охранник ФГУПа), протопал по коридору, постучал в нужную мне дверь и вошел. Каков был конфуз, когда в кабинете я обнаружил Ирину!

Это была поистине неожиданная встреча. Ирина, не менее удивленная, смотрела на меня. Первый вопрос, самый глупый из всех возможных:

— Ты зачем пришел?

— Лечиться, — не задумываясь ответил я, хмуро взирая на свою любовницу.

На том диалог временно был завершен. Я медленно осознавал происходящее (пусть и невероятное, более чем книжное), а Ирина, подобравшись и насупившись, ждала моей реакции. И действительно, сложить сейчас два и два не составляло труда даже для моего измученного болезнями рассудка. Наше неожиданное знакомство, ее предложение о сожительстве, скорая череда всяких хворей и, наконец, вуаля — ее непосредственное отношение к «колдовской» фирме, практикующей «черную» магию в лечебных целях.

— Ты занимаешься черной магией? — задал я самый бредовый вопрос в своей жизни.

— Да, — глухо ответила Ирина.

Осознать происходящее за те несколько минут было непростой задачей, но я справился. Не нужно быть великим детективом, чтобы понять ее причастность к моим бесконечным заболеваниям. Иначе она своими методами уже давно избавила бы меня от всех болезней. К этому выводу я пришел легко, промежду прочим уверовав в магию (бывает).

— Что будем делать?

Своим появлением я застал Иру врасплох. Она явно не ожидала меня здесь увидеть и теперь молчала.

— Это из-за тебя я болею?

Она продолжала молчать. Я уже догадался и без слов, что она с помощью каких-то своих обрядов перекидывала на меня чужие болячки. Я же вскоре должен был отправиться в землю, как контейнер с радиоактивными отходами.

Ира настойчиво продолжала молчать, нервно вращая в изящных пальцах карандаш. Я отметил, что в комнате помимо стола есть еще и просторная софа. Молчание длилось минуты. Мне хотелось в туалет, у меня болело... все.

— Хватит молчать.

— Хорошо, — сказала Ира. — У меня есть предложение.

— Какое? — не задумываясь, спросил я. Здоровье мучило меня настолько, что я готов был принять предложение даже этой ведьмы.

— Я все исправлю, — ответила она. — Я даже верну твои деньги. Ты, правда, не должен был ничего узнать. Я все исправлю, и через неделю ты будешь как новенький. Разумеется, на этом наши отношения закончатся.

«Отношения?!» — воскликнул я мысленно, но сдержался.

— Ты же никому и никогда не расскажешь о том, что случилось между мной и тобой. А если расскажешь, — она недвусмысленно блеснула глазами, — я найду способ, чтобы тебя наказать.

Как бы ни было это противно, но я согласился без промедления. В двадцать два года особо сложно терпеть серьезные проблемы со здоровьем. Старики подготовлены к этому целой жизнью, а молодые нет.

— Тогда располагайся, — улыбнулась она, указав на вышеупомянутую софу.

— Так ты еще и шлюха, — сморщился я.

— Такие уж методы...

И между нами случился секс. Такой секс, которого не было никогда ни у меня, ни у вас, я уверен. Да и еще бы — если от одного-единственного полового акта зависит твое здоровье и твоя жизнь, то ты сделаешь это так, что загремят трубы и закипят реки, и ангелы свалятся со своих облаков на грешную землю!

Когда с сексом было покончено (а удовольствие я от него, как ни крути, получил сомнительное), я спешно оделся и собрался уйти. Ира тоже оделась. Извиняться она не собиралась, только сказала еще раз:

— Ты не должен был узнать.

— Да пошла ты...

Уже на выходе во мне проснулась совесть, и я обернулся к своей недавней сожительнице:

— Одна просьба, передай это все какому-нибудь... плохому человеку.

— А я только таким и передаю...

Эти ее слова я вспоминаю особенно часто.

В тот же день я покинул дом ведьмы. Она сдержала свое обещание. Вскоре я выздоровел, и о недавних хворях напоминал лишь потерянный вес, оставшиеся пигментные пятна от псориаза да изрядно опухшая медицинская карточка. Деньги Ирина выслала обратно моей матери. Та радовалась, как маленькая, и буквально боготворила чудесную контору. Она бы так не радовалась, если б знала всю правду.

А я знаю. И потому я стал ходить в церковь. И потому я каждый вечер думаю о тех, кто по воле Ирины и подобных ей лежат сейчас в земле. Я стараюсь представить масштабы этой организации. Их может быть всего несколько человек или несколько сот, а может, и каждая третья шлюха (или жигало) являются одними из них. Я поклялся себе, что моя невеста будет непременно девственницей и того же желаю вам. Искренне надеюсь, что мой совет кому-нибудь поможет.

Хочется верить, что этот анонимный рассказ не нарушил данного мной обещания.

Берегите своё здоровье.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть
Автор: Стивен Кинг

Миссис Норман ждала мужа с двух часов, и когда его автомобиль наконец подъехал к дому, она поспешила навстречу. Стол уже был празднично накрыт: бефстроганов, салат, гарниры «Блаженные острова» и бутылка «Лансэ». Видя, как он выходит из машины, она в душе попросила Бога (в который раз за этот день), чтобы ей и Джиму Норману было что праздновать.

Он шел по дорожке к дому, в одной руке нес новенький кейс, в другой — школьные учебники. На одном из них она прочла заголовок: «Введение в грамматику». Миссис Норман положила руки на плечо мужа и спросила: «Ну как прошло?» В ответ он улыбнулся.

А ночью ему приснился давно забытый сон, и он проснулся в холодном поту, с рвущимся из легких криком.

В кабинете его встретили директор школы Фентон и заведующий английским отделением Симмонс. Разговор зашел о его нервном срыве. Он ждал этого вопроса...

Директор, лысый мужчина с изможденным лицом, разглядывал потолок, откинувшись на спинку стула. Симмонс раскуривал трубку.

— Мне выпали трудные испытания... — сказал Джим Норман.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Фентон. — Вы можете ничего не говорить. Любой из присутствующих, я думаю, со мной согласится, что преподаватель — трудная профессия, особенно в школе. По пять часов в день воевать с этими оболтусами. Не случайно учителя держат второе место по язвенной болезни, — заметил он не без гордости. — После авиадиспетчеров.

— Трудности, которые привели к моему срыву, были... особого рода, — сказал Джим.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Первоисточник: barelybreathing.ru

Автор: Леонид Корнишин

В 1956 году моя матушка на два года отправилась работать за границу на остров Шпицберген. Я же на это время был определен к бабушке, которая жила в довольно большом селе в 50 километрах от Алма-Аты.

В селе проживал различный народ: были там и ссыльные немцы, и чеченцы, и уйгуры. И всю эту разношерстную публику разбавляло небольшое количество коренного населения — казахов. Я как-то легко (с минимумом синяков и шишек) влился в интернациональную детскую ораву, которая целый день беззаботно носилась по селу. Из всей компании у меня лучше всего сложились отношения с одним уйгурским мальчиком, Сулейманом, или попросту Сулькой. Он выделялся среди сверстников остротой ума и дружелюбием. Вскоре мы стали неразлучны.

Рядом с домом моей бабушки стояла изба, где жила чета пожилых уйгуров. Это были очень одинокие люди. Более того, старую бабку-уйгурку все взрослые в селе почему-то считали ведьмой. Признаться, эта женщина и на самом деле походила на полпреда черных сил. Этакая Баба-яга, какую сыграл столь любимый детьми актер Георгий Милляр.

Подходил к концу август. Селяне собирали в своих садах-огородах урожай. Мы же, сорванцы, несмотря на то, что у каждого был свой сад, лазили по чужим. В то время у сельских детишек считалось хорошим тоном — поживиться чем-то за чужим забором. И вот я договорился с Сулькой, что в ближайшую ночь мы вместе лезем «чистить» сад у той самой уйгурской четы.

Электричества в те годы в селе не было, потому спать все жители ложились рано. Дождавшись, пока моя бабулька уснет, я вылез через окно на улицу. Там меня уже дожидался мой верный Сулька. И вот мы в сумерках пошли на дело. Несмотря на позднее время, было довольно светло — сияла полная луна, и на небе не было ни облачка.

Мы очень осторожно прокрались через наш двор, пересекли сад моей бабушки. Теперь от заветной цели нас отделял лишь забор полутораметровой высоты. Мы притаились около него и стали внимательно осматривать территорию объекта атаки. Видимость была превосходной!

И тут метрах в пяти от себя мы заметили старика-уйгура, который копошился около лежащего на земле огромного деревянного корыта. Нам стало интересно, чем в такой поздний час может заниматься старик? Дедок, между тем, кряхтя, высыпал в корыто полный мешок пшеницы, затем добавил еще полмешка. Через пару минут к нему присоединилась старуха и стала ему помогать.

И вдруг старуха стала раздеваться, причем донага! Зрелище было удручающим, вид старой сморщенной плоти вызывал у нас с приятелем омерзение. Мы с Сулькой были достаточно взрослыми и уже знали, откуда берутся дети, так что поначалу решили, что пожилые супруги решили заняться в ночном саду любовью. Но то, что произошло дальше, нас просто поразило.

Бабка легла в корыто и стала закапываться в зерно. Старик помогал ей, пока не закопал ее с головой. Затем он молча повернулся и ушел. Мы же так и сидели тихо, боясь пошевелиться. В наших незрелых умах царил полный сумбур.

Прошло около часа, а мы все никак не могли прийти в себя от увиденного. Мысль о том, чтобы ограбить сад, исчезла сама собой. И тут мы заметили, что пшеница в корыте зашевелилась и стала стекать с поднимавшегося тела. Когда же это самое тело полностью показалось из-под зерна, у нас волосы встали дыбом. Вместо дряхлой старухи мы увидели девушку лет 20.

Встав в полный рост, она огладила ладонями свое тело, как бы привыкая к новому облику, и, не одеваясь, легкой походкой пошла к дому. Едва она скрылась, мы рванули из сада что было духу.

Нам с приятелем хватило ума никому не рассказать об этом странном происшествии. Иначе нас, скорей всего, приняли бы за сумасшедших. «Мало ли что, — думал я. — Может быть, нам померещилось?»

А спустя пару дней моя бабушка сказала, что к соседям из Алма-Аты приехала погостить внучка. Старуха-уйгурка же на время уехала к родственникам. Спустя неделю я случайно повстречал на улице эту самую «внучку». У нее, как и у старой уйгурки, оказалась большая черная родинка на верхней губе.

Мое любопытство пересилило страх, и я стал потихоньку наблюдать за соседями. Прошел почти год. Девушка за это время ни разу не выезжала из села. И, что интересно, ее облик постепенно менялся. Кожа все больше блекла, стала отдавать желтизной. Когда снова наступил август, бабушка сказала, что соседская внучка вернулась в Алма-Ату. К деду же снова вернулась его старая жена.

Получается, мы с Сулькой стали свидетелями колдовского ритуала. Но вот в чем была его суть, я так и не понял.
♦ одобрила Совесть
20 января 2015 г.
Я очень люблю бродить по барахольному рынку по книжному ряду. Здесь люди с рук продают иногда просто уникальные старинные издания по смешной цене. Однако после того, что я однажды услышала, я стала относиться к книгам с осторожностью.

Возле одного книжного ларька место облюбовала себе странная нищенка — бабушка лет восьмидесяти. Бойкая, в здравом уме старушка просила милостыню, кроя всех трехэтажным матом. И были эти ругательства у нее какие-то заковыристые. Несмотря на это, люди охотно давали ей деньги.

Я вертела в руках старую зачитанную книгу, когда она обратилась ко мне и сказала на диво спокойным голосом:

— Не трогала бы ты, деточка, книги старые, в них не всегда добро. Не дай Бог, окажешься еще на моем месте.

Тихий голос и вежливый тон так удивили меня, что я, купив ей беляш, поинтересовалась, что с ней произошло. И вот что поведала мне женщина:

«Босоногой я тогда была пацанкой, почти беспризорной, бегала с такими же, как я, сорвиголовами. Компания состояла из трех девочек и пары мальчишек. В нашем поселке еще до революции жил помещик. Богатый и хозяйственный был человек: владел и мельницей, и конюшней, и псарней. Весь поселок он обнес каменным муром. Нигде больше я не видела подобного камня и кладки. После того, как помещика раскулачили и выслали, люди разгребли каменный забор по дворам, а конюшню и псарню превратили в сеновал и склады. Только один кусочек мура остался не тронутым. Возле него мы и играли.

Однажды наша компания решила разобрать немного камней — так, ради азарта. Самый старший из нас, четырнадцатилетний Алешка, принес лопату и кирку, и мы стали рыть землю под муром. Лопата вскоре зацепила что-то очень твердое.

— Ух ты, а вдруг там клад! — сказал девятилетний Ванька по кличке Попенок.

— Копай, Лешка, дальше! — крикнула я.

Мы действительно отрыли просмоленный дубовый ящик, но вместо злата и серебра нашли… книги: рукописи, свитки, Библию, молитвенники. Конечно, не зная, что это, мы были крайне разочарованы. Теперь бы эти издания стоили целое состояние. Но что мы, дети, которые и читать толком не умели, понимали? Мы решили перетащить их в конюшню, хоть печь растопить сгодятся.

Некоторые книги были с картинками, некоторые были написаны на старославянском языке, и только Ванька умел их немного читать, так как его дед был священником. Тут в руки Алешке попала книга под названием «Изгнание хульного духа», и у него тут же загорелись глаза:

— А давайте обряды проведем, игра будет потешная, заодно и увидим, из кого какие чертики повыскакивают.

— Нельзя такую книгу читать простым людям, — пробормотал Ванька.

— Кто сказал?

— Дедушка мой говорит.

— Раз боишься, то иди отсюда, не мешай, — пригрозил Лешка.

Со мной были еще две девчонки — Катя и Дуся, которую дразнили Косулькой за сильное косоглазие. Все, кроме Ваньки, как ни странно, поддержали идею Алешки и пошли на сеновал читать заговор из этой книги и заодно проведать кошку Цыганку с котятами.

Мы гладили хвостатую, а Лешка открыл книгу и начал читать странную молитву. Он «бекал-мекал» по слогам. Умолкли все, кроме Дуськи. Ее стало бить в припадке, глаза закатились вверх, на губах появилась пена. Потом она вскочила на ноги, а мы завизжали и разбежались по углам. Перепуганный Лешка выронил книгу, но ее, не растерявшись, тут же подхватил Ванька и стал читать дальше. Дуська металась, карабкалась на стены, рвала на себе одежду. Нам стало очень страшно, лишь голос Ваньки звучал так же звонко и четко. Иногда Ванька крестил Дуську, и, наконец, измучившись, бедняга изогнулась и изрыгнула из себя нечто похожее на тонкую белую пружинку, которая живым маленьким вихрем закружилась у наших ног.

— Рты быстро все закрыли! — заорал Ванька, и все подчинились.

«Пружинка» металась по сеновалу, и я почувствовала, как она несколько раз ударилась о мои ноги. Волосы у нас на головах стояли дыбом, а Дуська лежала без чувств на полу. Эта белая дрянь явно искала нового хозяина. И тут дремавшая неподалеку кошка потянулась и смачно зевнула. Эта гадость моментально ввинтилась ей в рот. Цыганка икнула, попыталась рыгнуть, а через минуту уставилась на котят, мирно спящих у нее под боком. Ее глаза как-то злобно сверкнули, и через мгновение любящая пушистая мамочка уже поедала свое потомство.

Мы таращились на это, не в силах пошевелиться, однако Лешка набросил на нее какой-то мешок, взгромоздил его на плечи и побежал к речке. За ним кинулся и Ванька. Я и Катя остались возле подруги, стали пытаться привести ее в чувства. Я набрала в колодце воды и помыла Дусю, Катя у кого-то стащила с бельевой веревки платье — одеть нужно было подругу… Вскоре приползли и ребята, бледные и мокрые.

— Ну что, вы утопили Цыганку? — спросила я.

— Дьявол это, а не Цыганка, вода даже бурлила.

— Слава богу, все позади, лишь бы Дуся в себя пришла, — плача, сказала Катерина.

— Еще не все, — сказал Ванька. — Нужно еще раз обряд провести, проверить, не вселилась ли в нас эта гадость.

Мы жутко боялись. Несмотря на это, Ванька стал читать, и слава богу, на этот раз все обошлось — «тварь» канула на дно вместе с кошкой. Немногим позже очнулась и Дуся. Она была очень слаба, но ее глаза смотрели ясно. Естественно, нам досталось за украденное платье, куда-то подевались и книги, зато Дуся навсегда лишилась косоглазия. А я с тех пор вдруг стала материться так, что земля из-под ног уходит. Жизнь я прожила тяжелую. Может, если бы не было всего этого, и судьба по-другому сложилась...»

Взгрустнув, старуха снова залилась бранью, а мне после этого расхотелось рыться в старинных книгах.
♦ одобрил friday13
13 января 2015 г.
Автор: Андрей Лазарчук

О том, что одеваться надо нарядно, Руська вспомнил в последний момент.

— Мама! — позвал он. — Слушай, нам Галя Карповна вчера сказала, что вместо уроков мы пойдем в театр и надо надеть что-нибудь такое...

— Галина Карповна, — автоматически поправила мама, не отрываясь от плитки. На сковородке скворчали картофельные оладьи. — Подожди, а какой такой театр?

— Не знаю. В театр да и в театр. Какая разница?

— Всегда предупреждали... — нахмурилась мама. — Что же ты вчера-то молчал?

— Забыл, — вздохнул Руська.

— Забыл... ах, ты же...

— Да ну, чего особенного? Подумаешь, в театр. Бывали уже в театрах, и ничего...

— Может, и ничего, — мама смотрела куда-то в угол, — а может и чего... и отец ушел...

— Да ладно тебе, — Руська не понимал, из-за чего, собственно, расстройство. — Ты мне лучше дай какую-нибудь деньгу, я там в буфете чего-нибудь посмотрю...

— Господи, — сказала мама. — Добытчик ты наш...

Оладьи, понятно, подгорели. Впрочем, Руська именно такие и любил, но мама почему-то всегда старалась делать бледные, мягкие. Оладьи он запил большой кружкой приторного морковного чая.

— Вот это наденешь, — сказала мама.

— Он колючий, — запротестовал Руська. — И жаркий.

— Потерпишь, — отрезала мама.

— Но ведь в театр же...

— О, господи, — сказала мама предпоследним голосом. — Не будешь забывать вечерами... сказал бы вчера, попросила бы Раду Валерьевну, чтобы выписала тебе освобождение...

Это уже было настолько ни к селу, ни к городу, что Руська перестал сопротивляться — даже мысленно — и натянул «секретный» свитер. Секретным свитер был потому, что в него мама ввязала сплетенный косицей волос, так что от некоторых чар и от дурного глаза свитер оберегал неплохо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
12 января 2015 г.
Проснулся ночью от каких-то уколов в бедро. Сначала просто чесался и отмахивался, потом резко обернулся и увидел то, от чего волосы дыбом встали: из угла тянулась тонкая стальная блестящая нить и колола меня. С криком вскочил и включил свет — нить исчезла.

Днем вспоминал об этом, и стало смешно — думал, что приснилось или показалось. Вечером поздно лег спать, минут десять лежал с закрытыми глазами. Когда вновь открыл глаза, то снова с ужасом увидел эту нить, тянущуюся через всю комнату ко мне. Схватив первые попавшиеся вещи, я выбежал из квартиры.

Когда я рассказал о случившемся одному приятелю, тот попросил у меня ключи и сказал, что хочет кое-что проверить. Я набрался смелости и пошел с ним. В квартире все было нормально. Приятель стал шарить в том углу, откуда вылезала нить. Через некоторое время он указал мне на ушко иглы, торчащее из обоев. Попросил у меня плоскогубцы и вытащил иглу, отнес её на лестницу и там стал прокаливать огнем от зажигалки.

Внезапно у меня зазвонил телефон — звонил старый знакомый. Я ответил на вызов, а он из трубки стал дико орать, чтобы я прекратил, просил прощения и клялся, что больше так делать не будет.

С тем старым знакомым больше не общались — он избегает меня. А мой приятель иголку сломал и закопал где-то в паре дворов от меня. Сказал, что тот человек, видать, решил колдуном стать.
♦ одобрил friday13
29 декабря 2014 г.
Первоисточник: scpfoundation.ru

У опального боярина Карпа Лукича трое подручных, хватких да умелых — Игнашка-конюх, Федор-дьячок и юродивая Марфушка — рябая, хромоногая и глаз лихой. Боится их дворня, уважает: недаром ходят они с боярином на страшные неведомые дела. Да и самим Карпом Лукичом детишек малых стращают что ни день: хоть и носит он крест, и висит на шее его ладанка с перстом чудесным Святителя Пантелеймона, а все же с нечистью знается и заговоры тайные знает. Ну, слово-то заветное, положим, и мельнику ведомо, а только стоит лешему мальчонку захороводить или водянице рыбаря уволочь — бьют челом Карпу Лукичу, даром, что земской он, не опричный. И идет Карп Лукич, никому не отказывает. Такая у него служба перед людьми, а вот о ней и сказ.

Ночь на дворе у Карпа Лукича, темно, хоть глаз выколи. Спит боярин, и спят подручные его. Тяжкий день выдался: задрал волколак девку, первую красавицу на селе, уже и жениха ей сосватали, хорошего парня, работящего и собою ладного. Кликнул вечером Карп Лукич Игнашку, и отправились они в лес. У Игнашки чутье — как у пса борзого, словно и сам он нелюдь. Сирота он, Игнашка-то, мать родами померла. В лес пошла порожней, а вернулась тяжелая. Кто отец — один Бог ведает. Приютил его у себя в доме Карп Лукич, не то жалеючи, не то с умыслом, и то ведь сказать, что младенец-то был страшненький, весь в волосьях, и выл, как младенцы отродясь не воют — словно выпь с болота кричит. Как его кормилица к груди поднесла, так он и вцепился, за один присест все молоко высосал. Рос не по дням, а по часам. Три года ему за восемь сошло, на пятый — уже здоровый парень, молчит только, весь разговор — мычит да пальцем тычет. А сила в нем большая, пусть и рот на замке — зубами колоду разгрызает, быка ударил — умер бык, и нюх волчий, никому от него не спрятаться, из-под земли достанет. Вот только люди Игнашке не надобны, не интересны, оттого и сидит он день-деньской с лошадьми. Те сперва пужались, рвались от него, потом привыкли — разглядели они его, что ли? Так и ходит за ними с тех пор, и за верную службу пожаловал Карп Лукич Игнашке кнут — да не простой, а заговоренный. Хочешь — сечет так, что мясо наружу, хочешь — гладит, как заморский шелк. Доволен был Игнашка, просиял даже через дикий свой волос и с тех пор подсоблял боярину в потаенной его службе.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
28 ноября 2014 г.
Хочу выговориться. Бред или не бред, наплевать уже. Все это я пишу заранее — стараюсь, чтобы читать было легко и понятно. Признаюсь, переписал уже несколько раз, но все факты подлинные.

Дело было в Москве, в СЗАО, в хорошем таком райончике. Парк тут рядом обширный, далеко от «общегородской суеты». Окраина, но все-таки спальный район, пара станций метро в районе (ну, думаю, кто-нибудь догадается, что за место). Живу тут всё лето в шикарной квартире своих родственников, пока хозяева на югах отдыхают. Сам я также проживаю в Москве, но, увы, в местах не столь шикарных.

Итак, конец июля. Сидел за компьютером, смотрел что-то на «YouTube», переписывался в интернете — всё, как обычно. Вечер, около 22 часов. В доме сверху было довольно шумно начиная еще с шести часов вечера. На потолке появились разводы. А для меня это дело крайне серьезное — ведь квартиру нужно держать в целости аки королевскую дочку! И так уже побил посуду, а тут еще и с потолком проблемы...

Набравшись храбрости, пошел разбираться. В этом микрорайоне народ наглый и «крутой», но я осилил пару пивных банок и готов был изобразить из себя нахального сынка богатеньких хозяев (в мои 22 года никто во мне не видит девять классов средней школы и училище). Поднялся на этаж выше. Шум, крики, смех, музыка в лучших традициях психодела. До меня дошло одно тогда: за все лето никакого шума вообще не было оттуда. С другой стороны, мало ли, может, кто-то днюху отмечает, раз в году ведь.

Дверь мне открыли не сразу, но ждал не долго. На пороге стоял парень немногим меня старше в каком-то нелепом халате. Я сразу перешел к делу, мол, с потолка течет, что за фигня, сейчас вызову кого надо, и прочее. Парень улыбнулся блаженно и сказал, мол, не знаю ничего, у хозяев спрашивай. Говорю — ну, зови хозяев. Он развернулся, махнул, вроде как «пойдём», даже не подумав прикрыть дверь за мной. Дверь я закрыл сам, пошел по коридору. Планировка такая же, как в моей квартире. Темно, только какие-то дурацкие лампы круглые с подсветкой разноцветной. На диванчиках в холле сидела молодежь — кто-то постарше, кто-то помладше. Это была тусовка еще та. Музыка играла не быстрая, а какая-то вводящая в транс, народ махал руками в такт, кто-то извивался так, стоя по центру. Мои основные мысли были такие, что это сборище наркоманов. Тем более, что пахло кальяном, и запах гари явно ощущался. На столах была масса бухла. Встретивший меня парень подходил ко всем, что-то говорил. Меня это пугало, и уже хотелось свернуть претензии, но я пошел дальше только потому, что боялся: если резко пойду обратно, на меня набросятся.

В итоге парень провел меня к дальней комнате (в аналогичной внизу была спальня хозяев, закрытая от меня на все замки). В этой комнате не было кровати, только диваны по кругу, и одно кресло, в котором сидел, как я понял, главарь этой шарашки лет двадцати пяти. Одна девчушка рядом с ним оглядела меня и спросила его:

— Это еще один приглашенный?

Главарь осмотрел меня и покачал головой. Тот, который привел меня, сказал просто: «Ну, он к тебе», — и ушел, закрыв дверь.

Я так стоял, наверное, минуту в ступоре. На меня смотрело человек семь, парни и девушки. Все явно и давно не трезвые. Главарь говорит мне:

— Пьешь?

Я покачал головой. Он:

— Врешь. Садись — пиво, может быть?

Я сел, как зачарованный. Мне дали кружку, налили светлое пиво (ненавижу светлое, я пью темный «Kozel» обычно, но из вежливости сделал пару глотков). Думаю — раньше начну, раньше закончу. Начал ему излагать ситуацию: мол, сижу отдыхаю, а тут потолок течет, непорядок же, соседские отношения страдают, как-никак. Вспоминая, как я это говорил, я думаю, что наверняка сильно заикался. Но меня все внимательно очень слушали. Главарь покивал, протянул мне руку, представился Максимом (я назвал свое имя и брякнул: «Рад знакомству»). Он сказал, мол, это очень плохо, мы никак не хотели обидеть соседей, сами тут не местные, сняли просто квартиру, чтобы отметить одно дело, и сейчас же вызовем мастеров, чтобы они глянули санузел, а я могу пока остаться тут, выпить, пообщаться и развлечься. Вот тут сделаю замечание — сейчас я уверен, в пиве что-то было. Не имею прямо такого особого опыта с наркотиками, но, может быть, амфетамина немного — не знаю, не пробовал. Суть в том, что мне стало как-то тепло, интересно, страх перед такой компанией ушел. Не то чтобы я стал раскован (у меня такого по жизни нет), но уж явно посмелее. Меня попросили рассказать о себе, а я сдуру и выложил, что просто смотрю за квартирой, а не владелец.

Они меня слушали, как никто никогда, с таким интересом, уточняли, переспрашивали, задавали новые вопросы. Настроение поднималось. Максим же рассказал вот что. Они — что-то вроде маленькой группы актеров, выступают в театрах и всяких представлениях с разными номерами, ну нечто подобное молодежным кружкам самодеятельности. И вот сейчас они в столице, отмечают удачное выступление. Спросил, не интересуюсь ли я чем-то подобным, потому что они почти весь свой состав набрали, колеся по стране. От театра я далек, так что эту тему больше не развивали.

Тут случилась первая аномалия. Слева от Максима сидела девушка рыженькая, прямо вся в моем вкусе. Я поглядывал на нее периодически, и для нее это должно было быть заметно. В какой-то момент я подумал, что было бы классно, если бы она подвинула лямку маечки и оголила плечо — это мой фетиш. И она это сделала! Ну, совпадение, бывает. О том, чтобы знакомиться с ней, я даже не думал — все-таки закомплексованный слишком. Следующее — мне не нравится, когда девушка сидит ногой на ногу, мне нравится видеть как бы весь объем бедер. Про это я тоже вспомнил. И надо же — через пару минут она села ровно. Это становилось какой-то фантастикой. Я решил на пьяную голову, что она умеет читать мысли, и попытался мысленно предложить ей познакомиться. Когда она медленно кивнула, прикрыв глаза, я уже серьезно испугался. Она же, видимо, моей паникой наслаждалась.

Максим тем временем меня спросил, верю ли я в Бога или во что-то еще. Я сказал, что, наверное, я агностик — может, есть Бог, а может, нет Бога, мне дела нет. Ну и, чтобы поддержать беседу, спросил, во что верит он. Вся компашка начала хихикать. Максим ответил, что они все «верят в Клоуна». Я не понял и попросил объяснить. Теорию, которую он мне изложил, я привожу ниже.

По их мнению, Бог есть. Но этот бог — как бы псих с извращенным юмором. Он создал Вселенную только «по приколу», как я это могу назвать. Тупо поржать. И он забавляется, посылая людям испытания и наблюдая, как мы корчимся тут, подобно ребенку у муравейника. Ему нравится веселье, разнос, «угар», а особенно сильно — беспорядок. Чем больше все в бардаке, тем у него больше шансов создать варианты веселья. Ему не нравится постоянство, верность, правила, ему нравится быстренько построить что-то, чтобы наслаждаться процессом разрушения. Максим сравнил это с составлением дорожек из домино — труд только ради разрушения своего труда. Нравится вставлять палки в колеса, чтобы достижение чего-либо было сложнее. Вот. И раз все настолько бессмысленно, почитатели Клоуна веселятся, почитают его и творят всякие шутки в его честь, а он одаривает их своей помощью.

Тут я начал потихоньку трезветь, и всё это начало мне казаться какой-то сектой. Я спросил, не приехали ли еще рабочие. После ответа: «Какие?» — я встал и пошел к выходу. А вот в холле вся тусовка стала иной. Они медленно вились вокруг манекена (как в магазинах, только без лица, в разноцветном тряпье и, чёрт возьми, клоунском парике!). «Однозначно сектанты», — решил я. Та рыжая меня за руку взяла сзади и сказала, что мне надо расслабиться — Максим просто не так меня понял и рабочие вот-вот будут. И добавила, что ее зовут Камилла. А я обожаю редкие такие имена — ну фетиш, да. Она понимала это прекрасно и лыбилась во все зубы. Кстати, зрачки у нее были пугающе широкие. Мой скептический ум мне говорил, что это сектанты под наркотиками, и что мне надо бежать. Появились мысли, что меня отравили, потому что ноги подкашивались — пришлось сесть на диван. Девка села рядом, начала меня успокаивать, предложила покурить с ней кальян, а у меня уже просто истерика начиналась, потому что вся толпа меня окружала и рассматривала. Максим вышел ко мне и доверительно сказал, что мне нужно доверить себя Клоуну, что я слишком зажатый, что в том, что я не смог пойти учиться, куда хотел, виноват не я, а мой старший брат. Всё, это был финиш. Про это он знать никак не мог. Он продолжил говорить такие вещи, которые я вспоминал только в самые чёрные дни. Я не выдержал, подорвался с места, растолкал их всех и убежал.

В квартире я запер все замки на двери. На потолок было уже наплевать. Нашел в аптечке валокордин, выпил рюмку водки и лег на кровать, лишь бы скорее уснуть, чтобы все это прошло и оказалось только сном.

Следующий день я провалялся совсем никакой. Через день же я решился сходить туда еще раз. Дверь не открывали. Только через пару дней там появился сосед. Я сказал ему, что его квартиросъемщики залили меня. Он меня уверил, что был на даче и никому квартиру не сдавал. Он пригласил меня зайти и осмотреть санузел, чтобы убедиться, что все в порядке. Я сходил — ну да, порядок. Да только вот мне теперь еще страшнее. В этой квартире мебель была не та — да что там, даже обои были другие, и двери! Но след на потолке остался. Запах дыма кальяна на одежде остался. Пара царапин осталась, когда рыжая пыталась меня удержать. Это была не галлюцинация, я уверен.

Все это не дает мне нормально спать. Пару раз мне снился мерзкий смех этих почитателей дебильного бога-клоуна. Скажите мне, что я не спятил, умоляю.
♦ одобрил friday13