Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОККУЛЬТИЗМ»

16 июня 2014 г.
Первоисточник: g-starkov.ru

Автор: Георгий Старков

— Страшная, — сказала Аркадия.

— Вовсе нет, — возразила Бетти.

— Страшная, страшная, страшная! — Аркадия вцепилась пальцами в свои щеки. — Не ври мне, Бетти. Ты отлично знаешь, что я страшная. Уродливая, вот что. Ты никогда мне этого не говоришь — и никто не говорит, но я не слепая, не глухая, не дура и отлично всё понимаю. Все эти жалостливые и презрительные взгляды в спину, усмешки, пренебрежительные нотки в разговорах — думаешь, я их не замечаю? Вот тебя природа наградила всем — гладкой белой кожей, шёлковыми волосами, хорошеньким личиком — и потому тебе никогда не понять, о чём я говорю. Я могу вылезти из самой себя, пытаясь быть сколь угодно милой, умной, весёлой, доброй — но всё будет напрасно, моя проклятая внешность будет перевешивать все достоинства. О, как бы я хотела избавиться от неё, оказаться в другом, более совершенном теле, которое бы помогало мне в жизни, а не играло против меня! Какой грех, какое злодеяние я свершила в прошлой жизни, что в этой мне определили такую жуткую кару?..

Бетти отложила в сторону журнал, шокированная словами младшей сестры. Аркадия, бывало, и раньше жаловалась на свою внешность, но всё больше в шутливой форме. Столь неприкрытую вспышку отчаяния и самоуничижения она видела впервые. Слова, чтобы возразить Аркадии, не находились, и Бетти беспомощно смотрела на худую спину сестрёнки, которая стояла перед трюмо и с болезненной дотошностью рассматривала своё невзрачное отражение — несоразмерно большой нос, резкие скулы, глаза навыкате, опущенные уголки рта, широкие мясистые уши. Фигура у неё была неплохая, но груди никак не хотели расти — хотя, по словам Аркадии, почти все девочки из её класса уже выглядели почти как взрослые женщины.

— Не говори так, — наконец, сказала Бетти. — Это ужасные слова. Помнишь, что говорил пастор Джонсон на позапрошлой неделе? Каждый из нас — неповторимое творение Создателя, и жаловаться на то, что мы в чем-то не похожи на других, неразумно. Каждый наделён достаточной силой, чтобы добиться своего счастья.

Немного помолчав, она осторожно добавила:

— И потом, ты слишком строго к себе относишься. Уверена, многие парни из твоего класса находят тебя очень даже симпатичной.

— Разве? — Аркадия повернулась к ней. — Тогда скажи, почему никто не хочет со мной даже за одну парту садиться, не то что ухаживать за мной? А вот стоит дурочке Мэри Кросс на перемене выйти в коридор, как вокруг неё тут же начинает виться целый рой мальчишек. Позволь, я принесу то, отнесу сё, как твои дела, Мэри, ах, что за интересные вещи ты рассказываешь, Мэри, какая замечательная шутка, Мэри!

— Ну… она… — Бетти запнулась. — Разговорчивая…

— Нет, Бет, не в этом причина. Она не разговорчивая. Мэри Кросс красивая, вот в чём дело. Как куколка. Говорят, её мать, немка, в молодости была такой же симпатичной. И такой же дурой.

— Не оскорбляй миссис Кросс, — строго сказала Бетти. — Она замечательная женщина, подруга нашей мамы.

— Красота — это сила, — Аркадия вновь повернулась к зеркалу. — Она либо есть — и перед тобой открыты все двери, либо её нет — и сколько ни прошибай лбом стены, тебя будут считать человеком второго сорта. И где справедливость, раз эта сила достаётся таким пустышкам, как Мэри Кросс или Кимберли Уилсон, а не тем, кто более её достойны…

— Более достойны? Ты имеешь в виду себя? — Бетти раздражённо привстала. — Аркадия, сестрица моя, посмотри вокруг. Видишь стену над своей кроватью? Она вся увешана грамотами и дипломами. А всё потому, что Господь наделил тебя умом и сообразительностью. Взгляни на это пианино в углу. Ты начала музицировать в семь лет, и не потому, что наши родители тебя заставляли — просто у тебя врождённый талант. Посмотри на свои альбомы с рисунками. Помнишь, ты говорила, что твой учитель рисования пошутил, что боится, как бы года через два-три ты сама не превратила его в ученика? Я не думаю, что эти ненавистные тебе одноклассницы имеют такие же выдающиеся способности. То единственное, что у них есть — это смазливость. И раз уж ты упомянула и меня, то знаешь, как я тебе иногда завидую? В школе я вечно не успевала, а на нашем пианино я могу сыграть разве что «до-ре-ми-фа-соль-ля-си», хотя мама с папой, вообще-то, купили его для меня — хотели привить любовь к музыке. Да я бы с радостью променяла «красивое» лицо на один-единственный настоящий талант, которым Бог наделил бы меня с рождения! А тебе хочется всего и сразу. Так не бывает, Аркадия. И повторю ещё раз — ты совсем не уродливая, тебе просто так кажется, потому что ты не похожа на других.

— Не похожа… — горько усмехнулась Аркадия. — Нет, тебе не понять. Когда эта сила при тебе, то её вовсе не замечаешь — всё как будто получается само собой. Зато, если ты её лишена, это очень хорошо чувствуется. Умная, говоришь? — она стремительно подошла к стене, сорвала одну из грамот и швырнула на свою кровать. — К чему мне эти бумажки? А от моего музицирования какой толк? Только нашего кота пугаю по вечерам. Что о рисовании…

— Ну, всё, всё, — Бетти встала с кресла и поймала сестру за плечи. — Успокойся, этак ты всю комнату разнесёшь. Всё не так страшно, как тебе кажется. Вообще, я не хотела тебе этого говорить — думала, будет лучше, если ты сама заметишь. Но раз дело повернуло так, то молчать далее не буду. Ты знаешь своего одноклассника — такого паренька с чёрными волосами, который ходит в светло-голубой курточке?

— Это Саймон, — сказала Аркадия. — Откуда ты его знаешь?

— Ну вот, такая умная, а ничего не замечаешь. Вот уже две недели он проходит мимо нашего дома вскоре после твоего возвращения из школы. А иногда стоит подолгу через улицу и делает вид, что читает объявления на доске. Как ты думаешь, почему он это делает?

— Ну и? — заинтересовалась она.

— А догадайся сама с трёх раз, — Бетти улыбнулась и взъерошила жёсткие чёрные волосы младшей сестры. — Не всё же этой Мэри Кросс обзаводиться поклонниками. Я думаю, кое у кого тоже появился тайный воздыхатель…

* * *

— Дура, дура, дурища! — Аркадия влетела в комнату сестры стремительно, как выпущенная из лука стрела, швырнула сумку в угол и бросилась на кровать. — Как я ему только поверила? Натуральная идиотка!

Бетти, которая смотрела телевизор, полулёжа на кресле, вздохнула. Ну вот и кончилось счастье. Честно говоря, она боялась, что в итоге всё так и обернётся. Уж слишком счастлива была Аркадия последние два месяца, слишком она обожала своего бойфренда, слишком ярко у неё блестели глаза, когда она рассказывала, какой он у неё особенный.

— Что случилось? — спросила она.

Аркадия промычала что-то невразумительное, зарывшись лицом в наволочку. Бетти выключила телевизор и села на кровать рядом с сестрой.

— Ну, не убивайся так. Расскажи, что стряслось.

— Он бросил меня! — Аркадия приподняла голову. Глаза у неё были влажными от слёз.

— Я видела Саймона с другой… мне и раньше рассказывали, но я не верила. И когда я застукала его, знаешь, что он сделал?

— Что? — спросила Бетти с нехорошим предчувствием.

— Засмеялся и сказал, что я надоела ему. Сказал, что я скучная. И некрасивая. И что встречаться с этой Кэролайн ему намного интереснее.

— Ох, бедная моя девочка, — Бетти положила ладонь ей на плечо. — Ну ничего, бывает. Рано или поздно нам, девочкам, приходится сталкиваться с таким предательством.

— Он сказал мне это в лицо! — Аркадия вскочила и подошла к зеркалу. — А я думала, что он не такой, как все они… Но теперь я всё поняла. Всё-всё. Он просто искал лёгкую добычу, потому что сам был не первым красавчиком. Подумал, что раз я страшная, то он уж точно не получит отказ. И как только перед ним замаячил вариант получше, он выбросил меня, как… как… старые носки. Какой же я была дурой!

Бетти видела в отражении в зеркале раскрасневшееся лицо сестры. Угловатые черты лица, казалось, заострились ещё больше.

— Ты не права, — возразила она. — Это не так сильно зависит от внешности. Просто парни — они такие. Все они. Падки на новизну, постоянно в поисках чего-то ещё, вечно недовольны. И как только им кажется, что они нашли что-то новое, отличающееся от того, что у них было раньше, они готовы всё бросить и мчаться навстречу новой цели. Думаешь, со мной такого не было? В первый раз быть брошенной всегда больно, а потом привыкаешь. Это не так страшно. И ты привыкнешь, главное — не разочаровываться и продолжать действовать.

— И что, тебе при расставании тоже говорили, что ты уродина? — язвительно спросила Аркадия.

Бетти замолчала.

— Вот, — промолвила девушка перед зеркалом. — Вот в чём различие между нашими случаями. Когда тебя бросали и оставляли одну, ты знала, что дело в них, а не в тебе. А я знаю, что с кем бы я ни встречалась, причина грядущей катастрофы всегда будет во мне. Точнее, на мне — на моём лице, которое так и будет кричать им своим видом: «Беги от неё! Ищи что-то новое! Что угодно, кроме этого монстра!».

— Монстра? — слово неприятно царапнуло слух Бетти. — Аркадия…

— А ведь я всегда это знала. Помнишь, как я писала в шесть лет первое письмо к Санта-Клаусу? Ты ещё возмущалась, что я не хочу дать тебе прочитать его. Я скажу тебе, о чём я просила Санту — стать красивой. Такой же, как ты. И в семь лет я писала то же самое, и в восемь — пока не выросла настолько, что поняла: нет никакого Санта-Клауса, никакого рождественского чуда, никакой возможности, что я однажды утром проснусь и увижу в зеркале другое лицо, менее неприятное.

Бетти очень хотела что-то сказать сестре, возразить, утешить, но все слова покинули её.

— Что же, теперь я поняла, — продолжала Аркадия. — И ты была права, Бет: эти отношения с Саймоном были мне необходимы, чтобы снять розовые очки и избавиться от глупой надежды. На какое-то время я даже поверила, что могу быть такой же, как другие — как Мэри Кросс, как Кимберли, как ты. Но нет, это не так. Я лишена силы, которая есть у вас. Что ж… значит, нужно найти другой путь.

Что-то мрачное и пугающее прорезалось в её тоне в последней реплике. У Бетти побежали мурашки по коже.

— О чём ты говоришь?

Аркадия, не оборачиваясь, закрыла глаза:

— Не знаю, Бет. Пока не знаю…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
16 июня 2014 г.
Автор: Старый Ёж

Она любила ёжиков. Не ежей — этих серых и колючих лесных обитателей она встречала пару раз в жизни, когда папа брал ее с собой в лес за грибами. Именно ёжики покорили ее сердце. Милые зверушки с яблочками на иголках, узелок с малиновым вареньем у известного персонажа — вот образы, которые грели ее душу.

Она искала рассказы, стихи и песни о ёжиках и, конечно же, собирала всевозможные игрушки и фигурки, изображающие любимого персонажа.

Для ёжиков была специально отведена огромная полка. Домашние и знакомые посмеивались над таким увлечением, но исправно пополняли коллекцию. Каких только ежиков там не было — глиняные и стеклянные, серебряные и янтарные. Каждый день она хоть ненадолго подходила к ежиной полке — смотрела на своих любимцев, мысленно разговаривала с ними, обращаясь к каждому персонально, придумывала им жизнь и характер.

В какой-то момент она стала замечать, что расположение ёжиков на полке каждый раз немного меняется. Сначала она не обращала внимания, потом решила, что это проделки братца — он любил над ней пошутить. Но, чтобы не дать ему повод решить, что шутка удалась, она никак не показывала, что заметила изменения.

* * *

Она проснулась среди ночи от ощущения какой-то непонятной щекотки по всему телу. Глаза открывались с трудом. Комнату заливал свет полной луны, а вокруг нее на кровати были ежики.

Они окружали ее плотным кольцом — благо, коллекция была достаточно большая. Она попыталась моргнуть, чтоб стряхнуть наваждение, привстать, пошевелить рукой — но тело почему-то не слушалось. И тут она услышала негромкий голос. Это покажется странным, но голос был ей знаком. Он принадлежал одному из ее «экспонатов» — большому глиняному ежу в красной шляпе. Именно так она его себе представляла в процессе мысленного общения.

Голос доносился из-за ее затылка.

— Её мысли дали нам разум! — вещал голос, и ей казалось, что он звучит прямо у нее в голове. Ежиный круг в ответ издал одобрительное то ли шипение, то ли пыхтение.

— Её кровь даст нам силу! — продолжалась речь. Опять пыхтение, только уже громче.

— Её жизнь даст жизнь нам! — круг ежиков стал теснее.

— Сегодня, в полнолуние, мы возьмем ее кровь!

Кольцо сжималось, и она почувствовала, как тысячи тончайших иголок впились в ее тело.

* * *

Когда она проснулась, солнечный свет уже пробивался сквозь тонкие занавески. Голова болела, тело ломило.

Вызванный врач диагностировал краснуху — все тело покрывала мелкая красная сыпь, поднялась температура. «Чего только не привидится в горячке», — думала она.

* * *

Она уже выздоровела и практически забыла о странном сне, только вот подходить к полке с ёжиками уже не хотелось. Иногда ей казалось, что чувствует напряженный взгляд, когда проходит мимо. Но, будучи человеком рациональным, она гнала прочь все мысли о странных ощущениях.

* * *

Она с трудом открыла глаза среди ночи. Опять полнолуние, и опять они. Ежики.

— Ее жизнь даст жизнь нам! — под мерное пыхтение, ее глаза медленно закрылись...

Вызванной домашними скорой оставалось констатировать смерть от сердечного приступа.
♦ одобрила Совесть
1 июня 2014 г.
В те времена, когда бабушка моя была ещё маленькой, жил в их деревне старик. Прочно закрепилась слава колдуна за тем стариком.

Он и непогоду мог насласть, и мор от деревни отвести, и пропавшую скотину найти, и захворавшим помочь. Этого старика уважали, но одновременно и побаивались. Здоровались всегда вежливо, чуть не кланяясь.

Однажды собралась на гуляние молодежь, пошли на околицу. Впереди девчата гурьбой, а за ними, чуть поотстав — парни. Вот идут девчата, орешки щелкают, разнаряженные все, хохочут меж собой. Дошли до дома колдуна, а он на завалинке сидит. Девчата мимо проходят, а он их окликает:

— Чего не здороваетесь-то?

Девчата, смеясь и зубоскаля, прибаутками отвечают:

— Зачем тебе здоровья-то? Помирать пора уж, дед!

Старик промолчал, ничего не ответил.

Парни подошли, поздоровались, прикурить дали деду папироску. А он им и говорит:

— Смотрите, чего сейчас будет.

А перед девчатами разливается непонятно откуда взявшаяся лужа. Они уже и ноги замочили. А потом и вовсе пришлось юбки задирать, чтобы вода не достала.

Вода уж чуть не по пояс им, девчата визжат, а с места сойти не могут. Миг и все пропало. Стоят девки, платья задравши, посреди улицы, а парни со смеху чуть не валяются!

Опозорил их колдун на всю деревню, голым задом заставил сверкать. А всего-то и надо было, вежливость им проявить перед старым человеком!
♦ одобрила Совесть
Эту историю я услыхал от деда.

Жил он в детстве в глухой Сибири, в таёжной деревне. Вокруг — один лес, до ближайшего города — 200 км. Воспитывала его мать, отец на войне пропал.

Была в деревне одна бабка, такая древняя, что, говорят, ещё царя застала. Дом у неё был на самой окраине деревни, почти в лесу. Много про неё разного говорили. И то, что ещё девкой она приворожила к себе гадючьим заговором пятерых парней, да так их извела, что они сгорели сами по себе — не осталось ни кожи, ни костей, прах один. И то, что ночью у её дома видели всяких существ. Бывало, покажется из темноты свиная харя на паучьих лапках и уползёт обратно в лес. Бывало, стая каких-то маленьких волчат, размером с крыс, безглазые и на длинных тонких ножках, шныряли вокруг её домика. Иногда по ночам дед с матерью слышали, как в сарае что-то вошкается, скребётся. Дед однажды сходил проверить и пальнул из старого отцовского ружья по тому, что копошилось в сарае.

Наутро многих свиней они нашли мёртвыми, лежащими в своей крови и кишках, а посреди тушек лежала дохлая тварь, которую описать было трудно. Тело у неё было кошачье, около метра в длину, но резко переходящее в покрытую хитином заднюю часть, напоминавшее тело медведки или крота. Хвост у твари был длинный, покрытый тем же хитином и заканчивался как у стрекоз. «Кошачья» же часть была сгорбленной, с двумя парами передних лап, которые оканчивались тёмными и острыми, как у богомола, крючьями. Голова у твари была человеческая, белая, безносая, с сотней мелких острых зубов во рту.

Труп показали местному егерю, а тот, видимо, позвонил куда нужно. Приехали на военном грузовике какие-то люди в форме и труп этот увезли.

Потом оказалось, что старуха долго кого-то кликала в лесу, звала родную кровиночку, страшным взглядом обводя древние тёмные деревья. Дед рассказывал, как старуха явилась к нему во сне и стала душить, сидя на нём. Тот повалил её с кровати на пол и стал бить, пока не понял, что бьёт пустоту.

Наутро дед всё рассказал матери. Старуху же мало кто теперь видел, но говорили, что в окнах её дома что-то ярко светится. А в грозу слышали, как она что-то кричала из окна, и голос её изменился, стал похожим на какой-то звериный — безумный и тяжёлый. И видели одной ночью, как с грозового неба снизошло какое-то сияние, шар огня, ещё ярче, чем было свечение в доме старухи, и влетело в окно её дома. И там, на ветхой крыше её дома, из которой исходило адское зелёное пламя, сидели рогатые и уродливые чудовища, сверкавшие глазами в ночи, на своих крыльях летавшие в грозовом небе. Что-то дьявольское творилось в доме старухи.

А потом — тишина. Будто и не было той ночи, когда дьявольское воинство явилось к ведьминому дому. Год все жили спокойно, забыв про чёрное колдовство и ночных тварей. А потом оно снова вернулось. В лесу нашли двух парней, которые ушли рубить дрова. Один висел на своих же внутренностях, подвешенный на осину, а от другого не осталось ничего, кроме кровавых ошмётков да руки, обглоданной до кости.

Посреди ночи раздался мощный гул из-под земли, а потом рёв, по сравнению с которым рёв медведя был птичьим пением. За окнами не было видно ничего. А потом один из домов просто взорвался, разлетелся в куски. Семью, что там жила, так и не нашли.

* * *

Оно не показывалось, не было слышно его шагов, не было видно его тени. То, что родилось в доме старухи, было её триумфом, вершиной всей дьявольщины, что творилась ранее. Саму старуху нашли в её лачуге. Она была там, стояла на пороге дома перед дверью. Едва дверь отворили, она упала за порог. Безголовое тело с вырванными кишками. Сердце и печень съедены, внутри уже расплодились черви-трупоеды. Труп сожгли всей деревней, хотя огонь долго не принимал эту погань, которая осквернила себя соитием с нечистой силой.

А то, что уродилось, показалось снова, посреди ночи. Люди вновь взялись за спрятанные от большевиков иконы, достали родовые кресты, собираясь спасти себя от порождения старухи. Помогли и вещи ведьмы. В её доме нашли чёрные книги, различные заговоры и, наконец, знающие люди нашли способ избавления от мерзкой твари. Развели костёр, стали петь заговоры из книги. Огонь поднимался всё выше и выше. И тут земля загудела. Раздался рёв твари. Её привлекла жертвенная свинья, брошенная в огонь, начинённая ядом из белены, змеиного масла и красавки. Костёр вспыхнул ещё раз и потух. Дым овеял вначале толпу, а потом рассеялся и показал черты того, что явилось.

Люди стояли, наблюдая, как оно пожирает жертву, и как малы очертания того, что можно описать. Когда свинья была проглочена, тварь заревела вновь, но это был рёв боли, рёв ненависти. И тут люди побежали. Тварь взлетела, ухватила в воздухе старика и разорвала его на части, обрызгав кровью разбегавшихся людей. Она свалила своей тушей несколько хат, прежде чем окончательно упала и затихла...

Человек сам по себе — ничто, пыль на ветру, но он является проводником тех сил, что живут за пределами жизни и смерти. Он не понимает, с чем он имеет дело, не понимает, что он может освободить, что может призвать.

— А что ты видел, дед?

Саму ведьму. Она освободилась, призвала сама себя и стала принадлежать не этому миру.

Разорвала своё же тело, силясь забыть, что она была человеком. И это стремление изменило её до неузнаваемости, обратило в нечто ужасное. Огромные крылья, сотни щупалец, растущих из живота и груди, шестиглазая козлиная морда, а под ней лицо… её лицо, лишённое глаз. Лишь провал рта и чуткий нос. И это была лишь её часть, лишь часть того огромного чудища, в которое она превратилась. Она не погибла, отравленная ядовитой жертвой.

Книги-то мы её спалили, но вот её детища остались в той заброшенной деревне. Они растут, внук, и всё чаще и громче зовут из чащи леса того, кто освободит их, кто вернёт им свободу, вернёт их туда, откуда они пришли.
♦ одобрила Совесть
12 мая 2014 г.
Автор: Пол и Карен Андерсон

Пламя бушевало вовсю. Они стояли в стороне от дома, озаряемые красными, желтыми, голубыми фонтанами огня, чуть колыхавшимися от легкого ветерка и взметавшими к холодным ноябрьским звездам снопы искр. Их блеск поигрывал в пелене дыма, отсвечивал в соседних окнах, переливался на снегу, который покрывал газоны и сугробами лежал у ограды. Талая вода испарялась, стекая по стенам, а трава внизу даже кое-где обуглилась. Жар надвигался подобно приливу, у людей жгло глаза, и они были вынуждены немного отступить. А со всех сторон их окутывали густые клубы дыма.

Вертящийся фонарь на крыше машины начальника пожарной команды разбрасывал во все стороны блики света. Здесь же, рядом с машиной, стоял шеф полиции и наблюдал за действиями всех экипажей. Краска и металл поблескивали в темноте. Пожарные поливали здание из шлангов. Хриплые крики звучали отдаленно, их было почти не слышно из-за стоявшего кругом шума и грохота. Еще дальше столпились зеваки, темную массу которых справа и слева сдерживали несколько полицейских. А вся раскинувшаяся у подножия холма панорама со сливающимися в единый мирный поток лучами уличных фонарей Сенлака и светом из окон его домов, замерзшей речкой между ними и серо-белыми очертаниями сельскохозяйственных угодий, вполне могла бы существовать где-то на планете, вращающейся в созвездии Ориона.

— Хуже не придумаешь, — сказал начальник пожарной команды. Каждое его слово сопровождалось как бы маленьким взрывом выдыхаемого пара, и в этом было что-то мистическое. — Только бы на другие дома не перекинулось. Впрочем, думаю, сдержим.

— Черт возьми, — проговорил шеф полиции, — ведь там же все улики сгорят. — Он хлопнул себя ладонью по груди.

— Может, что-нибудь в пепле найдем, — заметил пожарный. — Хотя, думаю, то, что вам нужно, надо бы искать в другом месте.

— Не исключено, — кивнул полицейский, — хотя… Я не знаю. На первый взгляд все здесь предельно ясно. Но то, что я услышал сегодня — знаешь, Джон, я немало насмотрелся на своем веку всякой чертовщины, причем не только когда служил в Чикаго, но и в нашем тихом, маленьком городке Среднего Запада. Но это просто не укладывается ни в какие рамки. Что-то здесь не так.

Пламя продолжало бушевать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
29 апреля 2014 г.
Автор: Густав Майринк

Хлодвиг Дона — нервный человек, которому ежесекундно — да, да, именно ежесекундно — изо всех сил, так сказать, затаив дыхание, приходится следить за тем, чтобы не потерять психическое равновесие и не стать жертвой своих необычных мыслей! Дона, пунктуальный, как часы, молчун, который, избегая лишних слов, объясняется с официантами в клубе исключительно с помощью записок, содержащих распоряжения на следующую неделю! И он-то — нервнобольной?!

Да это просто смешно!

«Надо приглядеться к нему поближе», — решили члены клуба и, чтобы вывести Дону на чистую воду, недолго думая сговорились устроить в клубе праздник, и так, чтобы Доне не удалось отвертеться.

Им было хорошо известно, что подчёркнуто вежливое, тактичное обращение быстрее всего приводит Дону в возбуждённое состояние, и действительно, он вышел из себя даже раньше, чем того ожидали.

— Ах, как бы мне хотелось снова побывать на курорте, — сказал он, — как в прежние времена. Вот только бы не видеть обнажённого тела. Дело в том, что всего каких-то пять лет назад человеческое тело в определённых условиях казалось мне даже привлекательным — греческие статуи я считал верхом совершенства. А теперь? С тех пор как я прозрел, их вид доставляет мне только боль и страдание. Современные скульптуры с их необычно выгнутыми или преувеличенно утончёнными формами, ещё куда ни шло, но живое обнажённое человеческое тело было и будет для меня самым страшным зрелищем, какое только можно себе представить. Классическая красота — это понятие внушается нам со школьной скамьи и передаётся из поколения в поколение, как наследственная болезнь. Возьмём хотя бы человеческую руку. Отвратительный кусок мяса с пятью мерзкими, разной длины, обрубками! Просто посмотрите на свою руку спокойно, отбросив все связанные с ней воспоминания, взгляните на неё, так сказать, свежим взглядом, — уверен, тогда вы поймёте, что я имею в виду. А если провести этот эксперимент со всем человеческим телом вообще! Тут вас охватит ужас, вернее, отчаяние — невыносимая смертная мука. Вы на собственной шкуре почувствуете проклятие изгнанных из рая. Да, да! Действительно красивым может быть только то, что в нашем представлении не имеет материальной оболочки, например пространство; всё остальное, ограниченное оболочкой, даже крылья самой великолепной бабочки, уродливо. Очертания, границы предметов когда-нибудь доведут меня до самоубийства; они сводят меня с ума, я задыхаюсь от того, что они врезаются мне в душу…

Некоторые формы, правда, мучат не так сильно — например, как я уже говорил, стилизованные линии Сецессиона, но естественные, выросшие, так сказать, сами по себе, причиняют невыносимые страдания. Человек! Человек! Почему мы смущаемся при виде обнажённого человека?! Этого я не могу объяснить. Может быть, ему не хватает перьев, чешуи или же свечения? Голое тело кажется мне остовом, лишённым своей оболочки — пустым, как рама без картины… Но что же тогда делать с глазами? Они ведь другие! Глаза безграничны!

Хлодвиг Дона, с головой ушедший в свои рассуждения, вдруг вскочил и возбуждённо зашагал взад и вперёд по комнате, нервно кусая ногти.

— Вы, вероятно, занимались метафизикой или физиогномикой? — поинтересовался молодой русский, мосье Петров.

— Я? Физиогномикой? Нет уж, увольте. Я в этом не нуждаюсь. Да мне достаточно только раз взглянуть на брюки человека, и я уже знаю о нём больше, чем он сам. Да, да, не смейтесь, мой друг, это чистая правда.

Вопрос, казалось, всё-таки помешал ему продолжить цепь рассуждений — с рассеянным видом он сел, а вскоре неожиданно сухо и церемонно откланялся, оставив присутствующих в замешательстве и явном неудовольствии из-за того, что всё слишком быстро закончилось.

На следующий день Дона был найден мёртвым за своим письменным столом.

Он застрелился.

Перед ним лежал огромный, длиной в фут, кристалл горного хрусталя с зеркальными гранями и острыми краями.

Всего пять лет назад умерший был жизнерадостным человеком, спешившим изведать все радости жизни и проводивший в путешествиях гораздо больше времени, нежели дома.

Но в один прекрасный день на курорте Левико в Италии он познакомился с индийским брамином, мистером Лала Бульбиром Сингхом, который стал причиной столь серьёзных перемен в его воззрениях.

Они частенько прогуливались вдвоём по берегу озера Кальдонаццо, и Дона восторженно внимал речам индуса, который превосходно разбирался во всех европейских науках, но говорил о них таким тоном, будто считал их не более чем детскими шалостями.

А стоило ему коснуться своей излюбленной темы — непосредственного познания истины, — то от слов, которые всегда складывались у него в своеобразную мелодию, исходила такая непреодолимая сила, что казалось, будто сердце самой природы бьётся тише и беспокойный камыш замирает, напряжённо вслушиваясь в древние священные мудрости.

Множество невероятных, похожих на сказки, вещей поведал он Доне: о бессмертии не только души, но и тела, о глубоких тайных познаниях секты парада. В устах этого серьёзного, учёного человека рассказанное звучало особенно удивительно и противоречиво. Почти как откровение воспринимал Дона непоколебимую веру, с которой индус предсказывал близкий конец света: в 1914 году после серии ужасных землетрясений огромная часть Азии, равная по величине территории Китая, постепенно превратится в гигантский кратер, заполненный морем расплавленного металла.

Гигантская раскалённая поверхность этого моря, сообразно законам химических реакций, в очень короткий срок, окислясь, израсходует весь кислородный запас атмосферы, и человечество будет обречено на смерть от удушья.

Сведения эти Лала Бульбир Сингх почерпнул из пророческих манускриптов, которые в строжайшей тайне хранятся в Индии и доступны одному-единственному верховному брамину, что исключает всякие сомнения в их достоверности.

Но больше всего потряс Дону рассказ о явлении нового европейского пророка по имени Ян Долешаль, который живёт в Праге и предсказывает то же самое, основываясь исключительно на своих собственных видениях.

Как утверждал индус, Долешаль, судя по определённым тайным знакам у него на лбу и груди, являет собой новое воплощение йога из рода сикхов, жившего во времена гуру Нанака и вернувшегося теперь с миссией спасти некоторых избранных от гибели.

В своих проповедях он рассказывал, что три тысячи лет назад великий учитель индусов Патаньяли открыл людям метод, с помощью которого, задерживая дыхание и одновременно концентрируясь на определённом нервном центре, можно полностью прекратить деятельность лёгких и существовать без воздуха.

Вскоре Дона в сопровождении Лала Бульбира Сингха отправился в окрестности Праги, чтобы лично познакомиться с пророком.

Встреча произошла в поместье некоего князя.

В замок допускались только члены секты или те, кого привели посвящённые.

Долешаль производил ещё более сильное впечатление, чем брамин, с которым его, между прочим, связывала тесная дружба.

Горячий пристальный взгляд его чёрных глаз был невыносим, он раскалённым лучом проникал в самый центр мозга.

Попав под столь сильное влияние этих двоих, Дона окончательно лишился покоя.

Жизнь его с тех пор продолжалась как в угаре, вместе с остальными членами их небольшой общины он выстаивал обязательные многочасовые молитвы. Словно издалека долетали до его сознания загадочные, страстные речи пророка, он их даже не понимал, но они молотками колотили по сердцу, вызывая во всём теле мучительную дрожь, не прекращавшуюся даже в глубоком сне.

Каждое утро он вместе со всеми взбирался на холм в центре парка, где рабочие под руководством индуса завершали строительство похожего на храм восьмиугольного здания, стены которого были целиком из толстого стекла.

В пол храма были вмонтированы огромные металлические трубы, ведущие к расположенному неподалёку машинному отделению.

Спустя несколько месяцев Дона в сопровождении знакомого врача появился в одной из рыбацких деревень Нормандии, нервы его были расстроены, он превратился в того странного, не в меру впечатлительного человека, с которым природа беспрерывно разговаривает на своём таинственном языке.

Его последняя встреча с пророком чуть было не стоила ему жизни, воспоминания о ней мучили его до самой смерти.

Его вместе с другими членами секты, мужчинами и женщинами, заперли в стеклянном храме.

Посередине на красном постаменте, скрестив ноги, восседает пророк. Его фигура отражается в восьмиугольных стёклах, храм словно наполнен сотнями его воплощений.

Отвратительный, едкий дым тлеющей белены поднимается над жаровней и одурманивает сознание тяжёлым, как руки палача, туманом.

В полу слышится какой-то мерный, чавкающий звук: они выкачивают воздух из храма.

По толстым шлангам на потолке в храм поступает удушающий газ азот.

Удавами смерти страх сжимает горло и голову.

Дыхание превращается в хрип, сердце колотится, едва не разрываясь.

Люди хватаются за грудь.

Пророк сидит неподвижный, как изваяние, и каждый чувствует на себе грозный пристальный взгляд его чёрных глаз, которыми со всех сторон смотрят его отражения.

— Прекратите! Ради Бога, воздуха… воздуха! Я задыхаюсь…

Всё слилось в единый клубок — извивающиеся тела, пальцы, вцепившиеся в горло.

Ноющей болью смерть отдирает плоть от скелета.

Женщины падают на пол и бьются в агонии.

Одна окровавленными ногтями разрывает себе грудь.

Отражений чёрных глаз всё больше, они заполняют все стены.

Душе открываются сцены давно забытой жизни, сменяют друг друга отрывочные воспоминания: озеро Кальдонаццо бушует, как пожар, земля испаряется, вместо озера — море расплавленной меди, над кратером пляшут зелёные языки пламени.

В сдавленной груди грохочут удары сердца, Лала Бульбир Сингх коршуном парит над огненной лавой…

Всё кончено, разрушено, убито, изуродовано.

Последняя вспышка сознания: стеклянные грани отражают окаменевшую фигуру Долешаля, его глаза мертвы, зловещая улыбка маской застыла на лице.

Risus sardonius — ухмылка мертвеца — так называли её древние.

Тёмная ночь, холодный ветер обжигает тело. Его ледяные волны наполняют лёгкие, гул мотора стихает.

Издалека доносится мелодичный голос Лала Бульбира Сингха:

— Долешаль не умер, он впал в самадхи — особое состояние пророков!

Это неизгладимое впечатление потрясло Дону, взломав ворота его души.

Да, это не для слабых…

Его раненая душа так и не излечилась. Да будет земля ему пухом!
♦ одобрила Happy Madness
Первоисточник: victorsolkin.livejournal.com

Автор: Виктор Солкин

— Зачем тебе это? — массивное, блестящее, словно натертое оливковым маслом, лицо Алисы негодующе склонилось надо мной. Её огромные глаза, казавшиеся светящимися на фоне темной, оттенка эбенового дерева, кожи, распахнулись совсем широко всей своей белизной. — Не занимайся этим, Виктор! Послушай меня, не занимайся!

На курсе Алису Кадежо боялись. Нигерийка, истинная дочь Африки, она напоминала собой архаичную статую праматери или палеолитическую Венеру — очень высокая, массивная, при ходьбе передвигавшая бедра словно нехотя, с невероятным взглядом — она казалась многим пугающей, непонятной, другими словами — слишком иной, чтобы попытаться подойти и понять. Сидя в одиночестве на одной из последних парт, она часто смотрела в сторону, куда-то сквозь стекло, далеко, в какой-то свой потаенный мир. Друзья у Алисы появились поздно, на старших курсах и только тогда многие выяснили, что она обладает большим сердцем и способна биться «за своих» изо всех сил.

Собственно, она подошла ко мне после лекции по культуре традиционной Африки, которую мне было поручено прочитать в обмен на зачет по курсу африканской истории. Политика была очень далека от меня, проблемы Нельсона Манделы меня совершенно не интересовали и, тяжело вздохнув, известная африканистка, которая читала курс, предложила мне подготовить материал на две пары — ведь сама она, как раз, по ее словам, совершенно не любила и не понимала все эти древние верования, обряды и ночные бдения вокруг идолов под пальмовым деревом. Несколько недель, проведенные в Ленинской библиотеке и беседы с увы покойным ныне О.К. Дрейером, одним из крупнейших отечественных африканистов, с которым была дружна моя семья, позволили мне немного прикоснуться к этому удивительному миру. И вот — те самые две пары, со ставшими вдруг объемными мирами в виде вращающихся тыквенных фляг-калебас, тонкими паутинками связей между ними, по которым посредником, меняя формы, поднимается и спускается дух Ананси-паука, мертвые и вечно живые предки и силы, силы, бесконечные силы духов, окружающие в ночи путника, бредущего по саванне. Яростная отповедь Алисы, несомненной части этого самого мира, вернула меня с небес на землю.

— Что, так плохо? — я устремил свой вопрос в ее широкую спину, пока она, как обычно, отвернулась к окну.

— Нет! Слишком хорошо! Я же сказала тебе: не занимайся этим! — обернувшаяся Алиса нервно курила сигарету и была готова почти испепелить меня негодованием: ее эмоции были столь же гипертрофированно велики, как она сама. — Больше ничего не скажу!

— Как хочешь.

Мой вспыхнувший было интерес был готов разбиться об Алису и ее недоговорки. Собственно, я и не собирался никогда заниматься тропической Африкой, к тому времени уже давно занимался египтологией и, пожалуй, всего-то чуть более подробно выполнил порученную мне задачу, что называется, «вложился». Алиса догнала меня в коридоре и рывком остановила за плечи.

Через несколько дней мы сидели с ней в ее комнате в общежитии, куда она не приглашала почти никого даже из сокурсниц. Почти спартанский быт, какие-то религиозные листовки — Алиса была баптисткой — книги по учебе, тетради, массивные африканские украшения из темного дерева, перламутра и каких-то странных, непонятных материалов. На столе дымился в чашках чай; хитрой улыбкой Алиса ответила на мой восторг, принеся на стол торт — коржи из банановой муки с каким-то фруктовым желе между ними. На мой вопрос о том, нигерийский ли рецепт, она покачала головой. Домингаш — миниатюрная, смешливая соседка по комнате из Анголы научила. Алиса придирчиво оглядела стол, поправила пеструю скатерть, как-то тяжело вздохнула и села в кресло.

Говорила она медленно, словно вдумываясь в каждое слово, взвешивая его, почти ощупывая его своими большими темными пальцами, прежде чем выпустить вовне. Мать Алисы, христианка, как-то пасла стадо и ушла дальше по полям от своей деревни, чем обычно. Где-то там, на берегу реки, в самом сердце Африки она встретила молодого человека, который тоже был пастухом из другой деревни, через реку. Молодые люди понравились друг другу, стал зарождаться роман и все было бы хорошо, если бы не одна деталь: юноша был из деревни колдунов.

— Ох, Виктор! — глаза Алисы становились все больше. — Это очень, очень страшно! — Алиса прихлебывала чай и словно отодвигалась от меня, продолжая рассказ.

Ее мать держала свою историю втайне и вскоре сбежала с парнем в город, ведь он не мог привести ее, христианку, в свою деревню. Они поженились, прошли годы. Парень оказался удачлив в бизнесе, девушка закончила колледж и родила двоих детей. Приблизительно к моменту рождения первого ребенка отношения с родственниками женщины у пары стали вновь налаживаться. Мать Алисы, напуганная рассказами и тем, что в их квартире стали появляться странные предметы, вещи, куклы, требовала у мужа принять христианство; после очередного натиска он вроде бы сдался, предметы исчезли.

Алиса была старшей дочерью пары, её особенно любил отец. И вот, впервые на десятилетие, Алиса стала получать от него дорогие, очень красивые подарки, которые были совершенно не по карману семье. На вопросы семьи он отвечал очень просто: бабушка, его мать, просила передать. Мать Алисы была просто в панике: подарки означали, что ее муж все же поддерживает связи с родовым гнездом. Он же убеждал ее не горячиться, и даже пару раз пытался ей объяснять, что его успех в бизнесе без связей с его деревенскими родственниками невозможен. Да, здесь следует отметить, что ни Алиса с сестрой, ни их мать не знали в точности, чем занимается их отец. Вроде бы доктор, работает в больнице, но где именно — никто не знал. Да и рассказов о рабочих радостях или неурядицах от отца по вечерам было не услышать. А мать и не спрашивала: была счастлива, деньги в семье были, что ей, простой женщине, еще нужно?

Все изменилось, когда Алисе стукнуло пятнадцать, и та самая бабушка, которую она никогда не видела, но на подарках которой выросла, пригласила ее в гости. Мать Алисы рыдала несколько дней. Отец — настаивал, просил уважать старушку, которой не так-то много и осталось. И вот, сначала разбитый автобус, потом долгая дорога через поля с маниокой, к той самой реке. Алиса бывала несколько раз здесь неподалеку, в деревне своей матери. Встретили девушку незнакомые, очень приветливые мужчины на лодке, представившиеся родственниками: бабушку Алисы, как оказалось, в деревне все очень любили и уважали и с сожалением говорили, что ее сын, отец Алисы, ушел — ведь им так нужен в их деревне молодой врач.

— Она такая, Виктор, такая! — Алиса вновь закурила сигарету. — Бабушка, знаешь, она красивая и молодая-молодая, седая только, и глаза, знаешь, как стеклянные, не как у меня. И вся — в украшениях: много-много! Добрая, Виктор! Я была так ей благодарна за подарки, а она встретила меня так, как будто знала все эти годы, во всей деревне был праздник. Я, говорили, на нее очень похожа, знаешь. — Алиса усмехнулась. Родственники обступили, говорили, что, мол, одни глаза, одни глаза! И вот тут, понимаешь, сидим мы все, смеемся, обедаем, а бабушка тихо так мне говорит, чтобы я ушла из деревни до захода солнца, туда, через реку, в деревню своей матери...

Естественно, Алиса засиделась. Когда стало понятно, что переправится до заката она не успеет, бабушка тихо, пока все были увлечены застольем и выпивкой, вывела ее на окраину, к небольшому сараю с узкими, как бойницы, окнами. Пояснив, что сама она должна ночью лечить какую-то больную в соседней деревне, велела ей ночевать в сарае, причем запереться изнутри на засов и ни в коем случае никому не открывать: деревня глухая, много странных людей, небезопасно. Только, мол, если сама она придет утром и окликнет ее, Алису, то тогда и можно снимать засов. Алиса безропотно закрылась внутри.

— Виктор! Ох, как было страшно, как страшно! — лицо Алисы все собралось в гримасу, она наклонилась на меня и продолжала, размахивая руками. — Всю ночь, Виктор, в сарай пытались ломать двери, кричали снаружи, что там, внутри, мол, живая кровь, пытались просунуть сквозь окна руки, чем-то стучали в стены, скрежетали, звали меня на разные голоса...

Руки Алисы дрожали, она машинально отирала пот со лба.

— Я не спала, Виктор, совсем не спала. И знаешь, там была бабушка, я слышала ее голос. Она хохотала со всеми и говорила, что кровь, внутри есть живая кровь! Но когда ее спрашивали кто там, она называла им какие-то другие имена, и они меня звали этими именами, а я молчала и боялась, Виктор! Утром бабушка пришла, позвала меня по имени, я открыла и, ох как я бежала, Виктор, переплыла реку и все бежала и бежала, ох, Виктор! Пока не добежала до деревни моей матери...

Словно оборвав рассказ на полуслове, Алиса отошла к окну с сигаретой. Потом резко развернулась: в ее глазах были слезы.

— И вот, Виктор, понимаешь, у моего отца и на пороге дома моей бабушки были такие же вещи, нкиси, как ты показывал, тогда, когда рассказывал... Не занимайся этим, Виктор, не занимайся!

Алиса еще долго содрогалась в плаче и все повторяла шепотом те слова, что слышала ночью, сидя в запертом сарае. Ее мать после возвращения Алисы домой развелась с мужем. Алиса позже не раз заглядывала к отцу и пыталась обратить его вновь в христианство, в изобилии находя в его квартире странные предметы, части тел животных и встречая там странных людей, как она говорила, «стеклянноглазых». Он, рассказывала Алиса, смеялся в ответ, уверял, что в деревне пошутили и уговаривал Алису вновь поехать к бабушке, потому что та именно ее, Алису, выбрала для продолжения их прекрасного рода врачей и любит ее больше, чем всех других своих внуков...

P. S. Все события переданы так, как они происходили на самом деле.
♦ одобрила Совесть
25 февраля 2014 г.
Автор: Говард Филлипс Лавкрафт

Они все не стихают, эти невыносимые звуки, эти кошмарные хлопки невидимых гигантских крыльев и отдаленный, едва слышный лай какого-то огромного пса. Они продолжают мучать меня. Это не сон, боюсь, даже не бред — слишком многое произошло, чтобы у меня нашлось место спасительным сомнениям. Все, что осталось от Сент-Джона — обезображенный труп; лишь я один знаю, что случилось с ним и знание это таково, что легче бы мне было самому раскроить себе череп, чем с ужасом дожидаться, когда и меня постигнет та же участь. Бесконечными мрачными лабиринтами таинственных видений подбирается ко мне невыразимо страшное Возмездие и приказывает безмолвно: Убей себя!

Простят ли небеса те безрассудства и нездоровые пристрастия, что привели нас к столь чудовищному концу? Утомленные обыденностью повседневной жизни, способной обесценить даже самые романтические и изысканные радости, мы с Сент-Джоном, не раздумывая, отдавались любому новому эстетическому или интеллектуальному веянию, если только оно сулило хоть какое-нибудь убежище от всепоглощающего пресыщения. В свое время мы отдали восторженную дань и сокровенным тайнам символизма, и экстатическим озарениям прерафаэлитов, и еще многому другому, но все эти увлечения слишком быстро теряли в наших глазах очарование и привлекательность новизны.

Мрачная философия декадентства была последним средством, которое еще могло подстегивать воображение, но это давалось лишь благодаря непрестанному углублению наших познаний в первую очередь в области демонологии. Бодлер и Гюисманс скоро потеряли свою первоначальную привлекательность, и нам приходилось прибегать к более сильным стимулам, какие мог нам доставить только опыт непосредственного общения со сверхъестественным. Эта зловещая потребность во все новых и новых возбудителях и привела нас в конце концов к тому отвратительному увлечению, о котором и теперь, несмотря на весь ужас моего настоящего положения, я не могу вспоминать иначе, как с непередаваемым стыдом и страхом; к пристрастию, которое не назовешь иначе, как самым гнусным проявлением человеческой разнузданности; к мерзкому занятию, имя которому гробокопательство.

Нет сил описывать подробности наших ужасных раскопок или перечислить, хотя бы отчасти, самые жуткие из находок, украсивших кошмарную коллекцию, которую мы втайне собирали в огромном каменном доме, где жили вдвоем, отказавшись от помощи слуг. Наш домашний музей представлял собою место поистине богомерзкое: с каким-то дьявольским вкусом и неврастенической извращенностью создавали мы там целую вселенную страха и тления, чтобы распалить свои угасавшие чувства. Находился он в потайном подвале глубоко под землей; огромные крылатые демоны из базальта и оникса, оскалившись, изрыгали там неестественный зеленый и оранжевый свет, потоки воздуха из спрятанных в стенах труб заставляли прыгать в диком танце смерти полосы красной погребальной материи, вплетенные в тяжелые черные занавеси. Особое устройство позволяло наполнять разнообразными запахами воздух, поступавший через трубы в стенах: потворствуя самым диким своим желаниям, мы выбирали иногда аромат увядших лилий с надгробий, иногда дурманящие восточные благовония, словно доносящиеся из неведомых капищ царственных мертвецов, а порой (я содрогаюсь, вспоминая теперь об этом) страшный, тошнотворный смрад открытой могилы.

Вдоль стен ужасной комнаты были расставлены многочисленные ящики; в одних лежали очень древние мумии, в других — совсем недавние образцы чудесного искусства таксидермистов; тут же имелись и надгробия, собранные со старейших кладбищ всего мира. В нишах хранились черепа самых невероятных форм и человеческие головы в различных стадиях разложения: полусгнившие лысины великих государственных мужей и необычайно свежие детские головки, обрамленные нежным золотом мягких кудрей.

Тут было множество картин и скульптур — неизменно на загробные темы, в том числе и наши с Сент-Джоном живописные опыты. В специальной папке из тонко выделанной человеческой кожи, всегда запертой, мы держали несколько рисунков на такие сюжеты, о которых я и сейчас не смею говорить; автор работ неизвестен. Предполагают, что они принадлежат кисти самого Гойи, но великий художник никогда не решался признать этого публично. Здесь же хранились наши музыкальные инструменты — как струнные, так и духовые: нам доставляло удовольствие упражняться в диссонансах, поистине дьявольских в своей изысканности и противоестественности. В многочисленные инкрустированные шкатулки мы складывали главную свою добычу: самые невероятные, невообразимые предметы, какие только можно похитить из склепов или могил, вооружившись для этого всем безумием и извращенностью, на которые только способен человеческий разум. Но об этом я менее всего смею распространяться. Слава Богу, у меня достало смелости уничтожить наши страшные трофеи задолго до того, как меня впервые посетила мысль покончить с собой!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
22 января 2014 г.
Этим летом в лагере «Зеркальный пруд» мы вызывали «Холодного Трогальщика». Бумажку с инструкцией, как это нужно делать, нашли в матрасе. В инструкции говорилось, что знания о ритуале нужно любым способом передать следующей смене.

Для вызова требовалось не меньше пяти человек. Нужно пойти в заброшенный корпус в полночь, выключить мобильники, раздеться догола (трусы тоже снять), сесть в круг лицами друг к другу, а за спину каждый должен положить кусок колбасы, котлету или тефтелю. В «Зеркальном пруде» кормили тефтелями почти постоянно — на завтрак, обед и ужин; это первый лагерь на моей памяти, где люди радовались каше на завтрак. Потом главный — тот, кто нашел бумажку — должен прочитать заклинание: «Хамус хамус меем сумах сумах меем хамус хамус». «С этого момента, — говорилось в бумажке, — ритуал начался: все закрывают глаза и ждут, и ни в коем случае нельзя кричать». Если все сделано правильно, скоро появляется Холодный Трогальщик. Он проходит вокруг, собирает подношения и трогает всех, а потом уходит. Если кто-то заорет, Трогальщик мгновенно откусывает ему голову, а затем в две секунды сжирает целиком.

У меня первым делом возникло подозрение, что Холодный Трогальщик — это выдумка вожатого по имени Марат. Не знаю, сколько народа хотело заняться с ним сексом; лично я — да. Судя по рассказам, Марат мог намутить «травку» и пиво за натурный расчет, но меня это интересовало во вторую очередь, поэтому с моей стороны сразу было полное согласие: мне хотелось, чтобы он меня облапал. Не знаю, почему согласились остальные — не исключено, что из тех же соображений.

Всего нас набралось девять человек. Мы запаслись с утра тефтельками и пришли в заброшенный корпус. Когда-то его заморозили из-за аварийности, а чтобы туда никто не просачивался, заколотили окна и дверь. Правда, дверь заколотили так, что гвозди легко вынимались и так же легко вставлялись на место. В общем, мы туда пришли, погасили мобильники, разделись — причем без приколов, все действительно разделись, — сделали весь остальной ритуал и зажмурились.

Прошло какое-то время. Сначала казалось, что нас ждёт полное разочарование... но затем снаружи что-то зашуршало. Потом еще раз. Потом заскрипела дверь, и по корпусу зашлепали босые ноги — мне показалось, больше одной пары. Судя по звукам, к нам вошли два или три человека. Игра становилась не очень честной, но что уж теперь... Мне досталось место прямо напротив двери — соответственно, до меня очередь должна была дойти в середине обхода.

Все слышали, как шаги останавливаются и кто-то с чавканьем втягивает в себя тефтельку. Пауза, снова шлеп-шлеп, потом следующая тефтелька пошла... Еще доносилось очень громкое сопение, как от лошади. Тишина, пыхтение как из сундука, мокрые звуки. Вот уже кто-то прошлепал у меня за спиной. Послышалось чавканье, две холодные мокрые руки с длинными пальцами прилипли к моей спине, отлипли, прилипли к плечам, потом к шее, потом к голове. Ничего возбуждающего в это не было. К счастью, руки быстро убрались, и ноги пошлепали дальше. Обойдя полный круг, они вернулись к двери. Петли снова скрипнули. Тут мне показалось, что пора открывать глаза...

Через дверь выходила спина с несколькими парами лопаток, покрытая мелкой чешуйкой, высотой с меня в полный рост. Что там снизу, мне видно не было. Она входила и выходила, выходила и выходила. Казалось, так прошла вечность. Остальные продолжали сидеть с закрытыми глазами. Наконец, в дверях стало пусто.
♦ одобрил friday13
21 января 2014 г.
Автор: Артур Конан Дойль

Вряд ли когда-нибудь удастся точно и окончательно установить, что именно произошло между Эдвардом Беллингемом и Уильямом Монкхаузом Ли и что так ужаснуло Аберкромба Смита. Правда, мы располагаем подробным и ясным рассказом самого Смита, и кое-что подтверждается свидетельствами слуги Томаса Стайлса и преподобного Пламптри Питерсона, члена совета Старейшего колледжа, а также других лиц, которым случайно довелось увидеть тот или иной эпизод из цепи этих невероятных происшествий. Главным образом, однако, надо полагаться на рассказ Смита, и большинство, несомненно, решит, что скорее уж в рассудке одного человека, пусть внешне и вполне здорового, могут происходить странные процессы и явления, чем допустит мысль, будто нечто совершение выходящее за границы естественного могло иметь место в столь прославленном средоточии учености и просвещения, как Оксфордский университет. Но если вспомнить о том, как тесны и прихотливы эти границы естественного, о том, что, несмотря на все светильники науки, определить их можно лишь приблизительно и что во тьме, вплотную подступающей к этим границам, скрываются страшные неограниченные возможности, то остается признать, что лишь очень бесстрашный, уверенный в себе человек возьмет на себя смелость отрицать вероятность тех неведомых, окольных троп, по которым способен бродить человеческий дух.

В Оксфорде, в одном крыле колледжа, который мы условимся называть Старейшим, есть очень древняя угловая башня. Под бременем лет массивная арка над входной дверью заметно осела, а серые, покрытые пятнами лишайников каменные глыбы, густо оплетены и связаны между собой ветвями плюща — будто мать-природа решила укрепить камни на случай ветра и непогоды. За дверью начинается каменная винтовая лестница. На нее выходят две площадки, а третья завершает; ее ступени истерты и выщерблены ногами бесчисленных поколений искателей знаний. Жизнь, как вода, текла по ней вниз и, подобно воде, оставляла на своем пути эти впадины. От облаченных в длинные мантии, педантичных школяров времен Плантагенетов до молодых повес позднейших эпох — какой полнокровной, какой сильной была эта молодая струя английской жизни! И что же осталось от всех этих надежд, стремлений, пламенных желаний? Лишь кое-где на могильных плитах старого кладбища стершаяся надпись да еще, быть может, горстка праха в полусгнившем гробу. Но цела безмолвная лестница и мрачная старая стена, на которой еще можно различить переплетающиеся линии многочисленных геральдических эмблем — будто легли на стену гротескные тени давно минувших дней.

В мае 1884 года в башне жили три молодых человека. Каждый занимал две комнаты — спальню и гостиную, — выходившие на площадки старой лестницы. В одной из комнат полуподвального этажа хранился уголь, а в другой жил слуга Томас Стайлс, в обязанности которого входило прислуживать трем верхним жильцам. Слева и справа располагались аудитории и кабинеты профессоров, так что обитатели старой башни могли рассчитывать на известное уединение, и потому помещения в башне очень ценились наиболее усердными из старшекурсников. Такими и были все трое: Аберкромб Смит жил на самом верху, Эдвард Беллингем — под ним, а Уильям Монкхауз Ли внизу.

Как-то в десять часов, в светлый весенний вечер, Аберкромб Смит сидел в кресле, положив на решетку камина ноги и покуривая трубку. По другую сторону камина в таком же кресле и столь же удобно расположился старый школьный товарищ Смита Джефро Хасти. Вечер молодые люди провели на реке и потому были в спортивных костюмах, но и, помимо этого, стоило взглянуть на их живые, энергичные лица, как становилось ясно, — оба много бывают на воздухе, их влечет и занимает все, что по плечу людям отважным и сильным. Хасти и в самом деле был загребным в команде своего колледжа, а Смит был гребцом еще более сильным, но тень приближающихся экзаменов уже легла на него, и сейчас он усердно занимался, уделяя спорту лишь несколько часов в неделю, необходимых для здоровья. Груды книг по медицине, разбросанные по столу кости, муляжи и анатомические таблицы объясняли, что именно и в каком объеме изучал Смит, а висевшие над каминной полкой учебные рапиры и боксерские перчатки намекали на способ, посредством которого Смит с помощью Хасти мог наиболее эффективно, тут же, на месте, заниматься спортом. Они были большими друзьями, настолько большими, что теперь сидели, погрузившись в то блаженное молчание, которое знаменует вершину истинной дружбы.

— Налей себе виски, — сказал, наконец, попыхивая трубкой, Аберкромб Смит. — Шотландское в графине, а в бутыли — ирландское.

— Нет, благодарю. Я участвую в гонках. А когда тренируюсь, не пью. А ты?

— День и ночь занимаюсь. Пожалуй, обойдемся без виски.

Хасти кивнул, и оба умиротворенно умолкли.

— Кстати, Смит, — заговорил вскоре Хасти, — ты уже познакомился со своими соседями?

— При встрече киваем друг другу. И только.

— Хм. По-моему, лучше этим и ограничиться. Мне кое-что известно про них обоих. Не много, но и этого довольно. На твоем месте я бы не стал с ними близко сходиться. Правда, о Монкхаузе Ли ничего дурного сказать нельзя.

— Ты имеешь в виду худого?

— Именно. Он вполне джентльмен и человек порядочный. Но, познакомившись с ним, ты неизбежно познакомишься и с Беллингемом.

— Ты имеешь в виду толстяка?

— Да, его. А с таким субъектом я бы не стал знакомиться.

Аберкромб Смит удивленно поднял брови и посмотрел на друга.

— А что такое? — спросил он. — Пьет? Картежник? Наглец? Ты обычно не слишком придирчив.

— Сразу видно, что ты с ним незнаком, не то бы не спрашивал. Есть в нем что-то гнусное, змеиное. Я его не выношу. По-моему, он предается тайным порокам — зловещий человек. Хотя совсем не глуп. Говорят, в своей области он не имеет равных — такого знатока еще не бывало в колледже.

— Медицина или классическая филология?

— Восточные языки. Тут он сущий дьявол. Чиллингворт как-то встретил его на Ниле, у вторых порогов, Беллингем болтал с арабами так, словно родился среди них и вырос. С коптами он говорил по-коптски, с евреями по-древнееврейски, с бедуинами — по-арабски, и они были готовы целовать край его плаща. Там еще не перевелись старики отшельники — сидят себе на скалах и терпеть не могут чужеземцев. Но, едва завидев Беллингема — он и двух слов сказать не успел, — они сразу же начинали ползать на брюхе. Чиллингворт говорит, что он в жизни не наблюдал ничего подобного. А Беллингем принимал все как должное, важно расхаживал среди этих бедняг и поучал их. Не дурно для студента нашего колледжа, а?

— А почему ты сказал, что нельзя познакомиться с Ли без того, чтобы не познакомиться с Беллингемом?

— Беллингем помолвлен с его сестрой Эвелиной. Прелестная девушка, Смит! Я хорошо знаю всю их семью. Тошно видеть рядом с ней это чудовище. Они всегда напоминают мне жабу и голубку.

Аберкромб Смит ухмыльнулся и выколотил трубку об решетку камина.

— Вот ты, старина, и выдал себя с головой. Какой ты жуткий ревнивец! Право же, только поэтому ты на него и злишься.

— Верно. Я знал ее еще ребенком, и мне горько видеть, как она рискует своим счастьем. А она рискует. Выглядит он мерзостно. И характер у него мерзкий, злобный. Помнишь его историю с Лонгом Нортоном?

— Нет. Ты все забываешь, что я тут человек новый.

— Да-да, верно, это ведь случилось прошлой зимой. Ну так вот, знаешь тропу вдоль речки? Шли как-то по ней несколько студентов, Беллингем впереди всех, а навстречу им — старуха, рыночная торговка. Лил дождь, а тебе известно, во что превращаются там поля после ливня. Тропа шла между речкой и громадной лужей, почти с реку шириной. И эта свинья, продолжая идти посреди тропинки, столкнул старушку в грязь. Представляешь, во что превратилась она сама и весь ее товар? Такая это была мерзость, и Лонг Нортон, человек на редкость кроткий, откровенно высказал ему свое мнение. Слово за слово, а кончилось тем, что Нортон ударил Беллингема тростью. Скандал вышел грандиозный, и теперь прямо смех берет, когда видишь, какие кровожадные взгляды бросает Беллингем на Нортона при встрече. Черт побери, Смит, уже почти одиннадцать!

— Не спеши. Выкури еще трубку.

— Не могу. Я ведь тренируюсь. Мне бы давно надо спать, а я сижу тут у тебя и болтаю. Если можно, я позаимствую твой череп. Мой взял на месяц Уильямс. Я прихвачу и твои ушные кости, если они тебе на самом деле не нужны. Премного благодарен. Сумка мне не понадобится, прекрасно донесу все в руках. Спокойной ночи, сын мой, да не забывай, что я тебе сказал про соседа.

Когда Хасти, прихватив свою анатомическою добычу, сбежал по винтовой лестнице, Аберкромб Смит швырнул трубку в корзину для бумаг и, придвинув стул поближе к лампе, погрузился в толстый зеленый том, украшенный огромными цветными схемами таинственного царства наших внутренностей, которым каждый из нас тщетно пытается править. Хоть и новичок в Оксфорде, наш студент не был новичком в медицине — он уже четыре года занимался в Глазго и Берлине, и предстоящий экзамен обещал ему диплом врача.

Решительный рот, большой лоб, немного грубоватые черты лица говорили о том, что если владелец их и не наделен блестящими способностями, то его упорство, терпение и выносливость, возможно, позволят ему затмить таланты куда более яркие. Того, кто сумел поставить себя среди шотландцев и немцев, затереть не так-то просто. Смит хорошо зарекомендовал себя в Глазго и Берлине и решил упорным трудом создать себе такую же репутацию в Оксфорде.

Он читал почти час, и стрелки часов, громко тикавших на столике в углу, уже почти сошлись на двенадцати, когда до слуха Смита внезапно донесся резкий, пронзительный звук, словно кто-то в величайшем волнении, задохнувшись, со свистом втянул в себя воздух. Смит отложил книгу и прислушался. По сторонам и над ним никого не было, а значит, помешавший ему звук мог раздаться только у нижнего соседа — у того самого, о котором так нелестно отзывался Хасти. Для Смита этот сосед был всего лишь обрюзгшим, молчаливым человеком с бледным лицом; правда, очень усердным: когда сам он уже гасил лампу, от лампы соседа продолжал падать из окна старой башни золотистый луч света. Эта общность поздних занятий походила на какую-то безмолвную связь. И глубокой ночью, когда уже близился рассвет, Смиту было отрадно сознавать, что где-то рядом кто-то столь же мало дорожит сном, как и он. И даже сейчас, обратившись мыслями к соседу, Смит испытывал к нему добрые чувства. Хасти — человек хороший, но грубоватый, толстокожий, не наделенный чуткостью и воображением. Всякое отклонение от того, что казалось ему образцом мужественности, его раздражало. Для Хасти не существовали люди, к которым не подходили мерки, принятые в закрытых учебных заведениях. Как и многие здоровые люди, он был склонен видеть в телосложении человека признаки его характера и считать проявлением дурных наклонностей то, что на самом деле было просто недостаточно хорошим кровообращением. Смит, наделенный более острым умом, знал эту особенность своего друга и помнил о ней, когда обратился мыслями к человеку, проживавшему внизу.

Странный звук больше не повторялся, и Смит уже принялся было снова за работу, когда в ночной тишине раздался хриплый крик, вернее, вопль — зов до смерти испуганного, не владеющего собой человека. Смит вскочил на ноги и уронил книгу. Он был не робкого десятка, но в этом внезапном крике ужаса прозвучало такое, что кровь у него застыла в жилах и по спине побежали мурашки. Крик прозвучал в таком месте и в такой час, что на ум ему пришли тысячи самых невероятных предположений. Броситься вниз или же подождать? Как истый англичанин, Смит терпеть не мог оказываться в глупом положении, а соседа своего он знал так мало, что вмешаться в его дела было для него совсем не просто. Но пока он стоял в нерешительности, обдумывая, как поступить, на лестнице послышались торопливые шаги, и Монкхауз Ли, в одном белье, бледный как полотно, вбежал в комнату.

— Бегите скорее вниз! — задыхаясь, крикнул он. — Беллингему плохо.

Аберкромб Смит бросился следом за Ли по лестнице в гостиную, расположенную под его гостиной, однако как ни был он озабочен случившимся, переступив порог, он невольно с удивлением оглядел ее. Такой комнаты он еще никогда не видывал — она скорее напоминала музей. Стены и потолок ее сплошь покрывали сотни разнообразных диковинок из Египта и других восточных стран. Высокие угловатые фигуры с ношей или оружием в руках шествовали вокруг комнаты, напоминая нелепый фриз. Выше располагались изваяния с головой быка, аиста, кошки, совы и среди них, увенчанные змеями, владыки с миндалевидными глазами, а также странные, похожие на скарабеев божества, вырезанные из голубой египетской ляпис-лазури. Из каждой ниши, с каждой полки смотрели Гор, Изида и Озирис, а под потолком, разинув пасть, висел в двойной петле истинный сын древнего Нила — громадный крокодил.

В центре этой необычайной комнаты стоял большой квадратный стол, заваленный бумагами, склянками и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все это было сдвинуто в кучу, чтобы освободить место для деревянного футляра мумии, который отодвинули от стены — около нее было пустое пространство — и поставили на стол. Сама мумия — страшная, черная и высохшая, похожая на сучковатую обуглившуюся головешку, была наполовину вынута из футляра, напоминавшая птичью лапу рука лежала на столе. К футляру был прислонен древний, пожелтевший свиток папируса, и перед всем этим сидел в деревянном кресле хозяин комнаты. Голова его была откинута, полный ужаса взгляд широко открытых глаз прикован к висящему под потолком крокодилу, синие, толстые губы при каждом выдохе с шумом выпячивались.

— Боже мой! Он умирает! — в отчаянии крикнул Монкхауз Ли.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13