Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

Первоисточник: www.litmir.co

Автор: Татьяна Адаменко

Андрей Григорьевич зашел в подъезд и поприветствовал консьержку, делая вид, что не замечает идущую от нее вонь.

— Когда уже это крыльцо отремонтируют, — пробурчал он. — Обещали-обещали, обещалкины поганые… Я так вторую ногу сломаю.

— А как ваше колено?

— Ноет на погоду, выпрямить не могу.

— А жена ваша как? Давно на улицу не выходила.

— Да так себе, на таблетках.

— А дочка ваша?

— Отлично. Как обычно. Звонит, если ей деньги нужны.

— Слушайте, Григорьич, тут за гаражами кошка окотилась, котята здоровенькие, хорошенькие, видно, от породистого она их нагуляла… Не хотите взять? У вас ведь Муська сбежала…

— Да какое сбежала, выгнал я ее. Денег нет кормить.

— О как.

— Да, так! — с вызовом ответил мужчина и направился к лифту.

— Третьего воду отключат, говорят, профилактика! — сообщила ему вслед консьержка.

— Да я знаю уже! — рявкнул Андрей Григорьевич и скрылся в пропахшей кошачьей мочой кабине.

— Да ты даже не знаешь, что уже три года как помер, — фыркнула ему вслед консьержка, показав длинные и тонкие иглы клыков.
♦ одобрила Инна
21 декабря 2015 г.
— Полякова, объясните мне, что это такое?

У Дашки моментом подкосились колени, лицо и шею залил горячий румянец. Так глупо! Ответить на все вопросы (последняя осталась на экзамене!), сдать тетрадь со всеми лекциями, и забыть вынуть из нее глупую записку.

«Дашка, знаешь, что у Шершня левый глаз стеклянный?!» — было в той записке.

Ну кому какое дело, что у препода стеклянный глаз? Записку сунула в тетрадь, чтоб Шершень не решил, что шпора. А теперь вот он сверлит ее своими буравчиками сквозь вечные затемненные очки. Разве может стеклянный глаз смотреть так же выразительно, как настоящий? Да и поворачиваться протезы вроде бы не умеют...

— Извините, — Дашка прикидывала оставшиеся шансы получить заслуженную пятерку. — Борис Викторович! Ну студенты же, народ такой, любопытно!

— Вам любопытно... — это было не утверждение даже, а настоящее обвинение. В пустом коридоре хлопнула дверь, простучали по лестнице каблуки, под дверью аудитории погасла полоска света. Вечер глубокий на дворе, наверное, кроме них никого в корпусе. А он ей сейчас наверняка дополнительные задания даст, и лучше уж так, чем если отправит на пересдачу или поставит тройку, которую не пересдашь, с Шершня станется. — Вы должны понимать, что в некоторых случаях ваше неуместное любопытство может поставить вас в неприятную ситуацию!

— Я понимаю...

Шершень снял очки, зажмурился, помассировал щеки. Еще раз бросил хмурый взгляд на Дашку, и вдруг, раздвинув пальцами веки левого глаза, другой рукой этот самый глаз вытащил.

Веки обвисли и ввалились внутрь, меж ними виднелось что-то темно-розовое, гладкое. Глаз лежал на пергаментной ладони преподавателя, уставившись куда-то Дашке в грудь. Вокруг глазного яблока была тщательно прорисована сеточка сосудов, но задняя поверхность глаза, белая и ровная, ясно указывала на его искусственное происхождение. Дашку замутило. Зачем так? Решил студентке за записку отомстить, старый хрыч?

— Левый — стеклянный, — довольно промурлыкал Шершень, положив свой протез на записку. Глаз покачивался, как неваляшка, Дашка старалась смотреть на него, а не в лицо преподавателя с дырой между век. Руки Шершня снова потянулись к лицу.

— И правый — стеклянный!

Она подняла взгляд. На ладони лежал второй глаз. Еще выше на нее смотрели два гладких темно-розовых провала с бахромой сморщенных век по краям.

— В очень неприятную ситуацию, Полякова...
♦ одобрила Инна
Участок для дачи нам выделили еще с пнями. Первое лето — мне было года четыре — я на даче появлялась от силы пару раз, там ревел трактор, выкорчевывая пни, стучали топоры и молотки, возводился временный домик, в котором мы будем жить, пока строим основной дом, а этот потом станет баней, мама с папой и дедом в три лопаты впервые перекапывали землю, заодно очищая ее от корней и пересыпая черноземом. Забора пока настоящего тоже не было, лишь вбили по периметру участка увесистые колы, да натянули меж ними б/ушную рабицу — папе на заводе просто так отдали.

Зато на второе лето началось мое детское дачное счастье — соседские кошки и собаки (дома нельзя, у бабушки аллергия), трава «пучка», которую можно есть, грязь в лужах, по которой можно ходить босиком (она такая гладенькая), трехколесный велосипед, озеро, где гольянов ловили банкой, ящерицы на исходящих смолой досках. Мама была счастлива не меньше меня — дорвавшаяся до земли городская жительница открывала в себе недюжинный талант садовода. Все, что она сажала, приживалось тут же, ростки проклевывались чуть ли не через неделю, и уже к июлю она решилась на эксперименты с декоративными растениями. Это была ее идея — посадить под забором из рабицы плющ и китайский лимонник, к осени их цепкие усики дотянулись до вершины забора, покрыв его почти сплошным ковром листьев.

Третьим летом на участок по соседству приехали не знакомые нам соседи, а новая семья, купившая у них недостроенный дом с огородом. Машину — старенький москвич — вела маленькая, сухонькая угрюмая женщина. Мужа с заднего сиденья она вытащила за руки и провела в дом, что-то тихо приговаривая и похлопывая его по плечу. Последней из машины выпрыгнула вертлявая девчонка лет восьми с мелким крысиным личиком. Оглянувшись и увидев меня, глазеющую на их машину, она тут же подошла ко мне и, не поздоровавшись даже и не предложив дружить, как то у детей заведено, начала хвастаться. Тем, что у них есть машина (у нас не было). Тем, что ее папка — герой. Тем, что ее мама стройная и закаляется. За мою полную маму мне стало так обидно, что я немедленно возненавидела новую соседку. Тем более, что и голос у нее был противный — высокий и дребезжащий, словно она все время кривлялась.

Я заревела и обозвала ее всеми плохими словами, какие знала. Она заревела тоже, нас развели по домам, меня наказали, и больше мы с ней не разговаривали. Лишь она, завидя меня поблизости, громко объявляла каждый раз о том, что ей купили новое платье, или новую куклу, или водили в цирк. Перед куклами и цирком меркла даже моя дача, тем более, что у нее была такая же.

Спустя какое-то время я начала понимать, что конфликт с новыми соседями не только у меня. С улицы, на которую выходили наши калитки, все чаще раздавалась ругань жителей нашего садового общества. Моя противная соседка Тася оказалась мелкой пакостницей — то вытопчет чью-то клумбу, то уведет чужую собаку и привяжет в лесу, то младшего ребенка стукнет. Но не только она была причиной ругани у соседских ворот. Услышав как-то истошный крик тасиной мамы — «Он не больной, он контуженый!!!», — я спросила у папы про это новое слово.

Так я узнала, что тасин отец был и правда герой — спасал людей во время пожара, но взорвался газовый баллон, его контузило, и с тех пор он болеет. И все таськины проделки от того, что ей тяжело видеть папу таким, и не нужно на нее сердиться, им с тетей Зоей приходится нелегко, ведь новые куклы не заменят здоровья родителей.

На следующий день мама с папой ушли к председателю, как и соседка тетя Зоя, и все взрослые из соседних домов. На собрание. Я, в ожидании обещанной рыбалки, обошла все мамины грядки, поговорила со своими любимыми цветами на клумбе (там были Король цветов, Королева цветов и их поданные) и решила нарвать смородиновых листьев маме в чай. Это была одна из моих обязанностей, потому что чай из листьев, которые срывала я, был самым вкусным по уверению моих родителей, у них не получалось выбирать самые лучшие листики. Преисполненная ответственности, я рассматривала каждый лист, чтобы убедиться, что он лучший.

— Женя, а Женя! — позвал меня из-за увитого плющом забора противный дребезжащий голос. — Женя, иди сюда!

«Не нужно на нее сердиться», — сказал мой папа. Я молча подошла поближе к забору. Снизу, где листья не были такими густыми, было видно, как в нетерпении приплясывают ярко-красные туфельки.

— Зе-несь-ка, ла-пусь-ка! — припевала соседка, коверкая слова, — А у меня новые туфли! Нравятся? Нравятся тебе мои туфли? Хочешь потрогать? Иди сюда, померяй!

Я стояла уже почти вплотную к забору и решала, насколько хорошей девочкой мне надо быть. Просто сказать, что туфли красивые, или подружиться с Тасей, может, позвать ее в гости? Но такой голос противный. Ужасно.

— Вот мои новые туфли! — говорил противный голос. — А вот мое новое платье! А вот мой палец!

Между листьями ограды показался грязный маленький палец, покрутился туда-сюда.

— Возьми меня за пальсик! — я нерешительно протянула руку.

— А вот мой второй пальсик!

Второй палец появился в полуметре от первого. Я молчала.

— А вот и третий! — третий палец просунулся сквозь забор у самой земли. Красные туфельки уже не приплясывали, они просто стояли в стороне.

В этот момент первый палец выпал в мою протянутую руку. Скрюченный, с кровавой каемочкой вокруг ногтя, он лежал на ладони как мертвая рыбка гольян.

За забором зашевелилось что-то массивное, больше, чем девочка восьми лет, скорее как сидящий на корточках взрослый человек, пищащий противным голосом и убивший свою дочь в то время, как его соседи требовали от председателя исключить из садового общества семью агрессивного психа. Может, он и не был изначально больным, может, виновата контузия. Но пальцы дочери он отгрыз.
♦ одобрила Инна
6 декабря 2015 г.
Автор: Камилла

Она проснулась и сразу бросила взгляд на окно. Смеркалось. Девушка тут же резко поднялась с дивана и взглянула на часы, висевшие на стене. 17.40. Неужели пропустила?.. Нет, это невозможно! Нет-нет... Как она могла пропустить, ведь она услышала бы, точно услышала, даже сквозь сон! Так, успокаивая себя этими мыслями, она стояла посреди комнаты, вслушиваясь в тишину, царящую вокруг.

Тишину вдруг разорвал мобильник, валяющийся на журнальном столике. Девушка взяла его в руки. Коллега с работы.

— Алло.

— Тебя уволили.

— Угу.

На том конце провода немного помолчали.

— Что случилось у тебя? Ты четыре дня не появлялась на работе. Я заходила к тебе, но не застала тебя дома. Звонила много раз тебе на сотовый, — все говорила и говорила подруга.

— Со мной все хорошо, — коротко ответила девушка.

— Но почему ты...

— Иногда хочется побыть одной. Подумать...

— Но...

— Пока, — девушка нажала отбой.

Прочь, прочь всех с их бесконечными расспросами!

Она вышла в прихожую и опять прислушалась. Тишина.

Как же хочется опять услышать, увидеть!.. А вдруг это больше не повторится?

Нет-нет, определенно будет! Нужно только дождаться!

Она села на корточки у входной двери, и вскоре не заметила, как снова заснула.

Разбудил ее страшный грохот, доносящийся из подъезда.

Вот! Наконец-то! Дождалась!

Девушка моментально пришла в себя ото сна. О, Боже, сколько же она спала? В квартире дневной свет, стало быть, уже наступили следующие сутки. Но это все неважно...

Она подошла к входной двери, открыла глазок, и начала смотреть. Страх окутывал ее с ног до головы, но вместе с тем она всей своей сущностью желала видеть то, что наводило на нее непередаваемый ужас.

Может, она сумасшедшая? Но... Любители фильмов ужасов для того их и смотрят, чтобы пощекотать себе нервы. Они знают, что будут бояться, и все равно включают очередную страшилку.

А это... Это ее ужас. Ужас наяву. Который она хочет смотреть, завороженно и безотчетно, подчиняясь какому-то внутреннему, непонятному ей самой чувству.

* * *

Она хлопотала на кухне. Поставила на огонь сковородку, а сама начала месить тесто. Вскоре должен был придти Денис, и она решила побаловать своего парня его любимыми варениками с капустой.

Девушка кулинарничала, напевая себе под нос песенку, как вдруг услышала страшный грохот, такой сильный, что даже завибрировали стены. Что это? Судя по звуку, произошло это в подъезде. Как будто на лестнице уронили что-то очень тяжелое.

Она вышла в прихожую и посмотрела в глазок. Ее квартира была как раз напротив лестничного пролета, но ничего необычного она не увидела, ни снизу, ни сверху. Она было хотела уже пойти обратно на кухню, как вдруг заметила какое-то мельтешение на лестнице сверху.

Через несколько секунд на этаже показался странный карлик. Он спускался вниз. Девушка в испуге смотрела на него. Карлик был стариком — распатлатые седые волосы, морщинистая кожа... Одет он был в полосатую пижаму. Он весь трясся, дрожал как желе. Казалось, он сейчас трансформируется во что-то иное, так интенсивно и быстро его колотило. При всем этом он медленно, вперевалку, ковылял по ступеням, и без остановки повторял:

— Ри-та! Ри-та! Ри-та! Ри-та! Ри-та!

Карлик чеканил слоги, как говорящая игрушка, как попугай, и его голос был словно искусственный. Нечеловеческий...

Девушку сковал страх. Она в ужасе смотрела на происходящее, там, за входной дверью.

— Ри-та! Ри-та! — карлик меж тем миновал лестничный пролет, проковылял мимо ее квартиры, и начал спускаться уже на этаж ниже...

Девушка стояла, едва дыша. Внезапно, в какую-то долю секунды, он повернул обратно, и моментально оказался напротив ее двери.

Девушка вскрикнула от неожиданности. Лицо карлика маячило на уровне глазка. Но как же так? Он ведь карлик! Он словно висел в воздухе...

Девушка увидела его глаза... Они были абсолютно белыми, без радужной оболочки и зрачков. Карлик вперился в глазок, и девушка мгновенно утонула в склере его глаза, упав в белую, обволакивающую ее с ног до головы, как липкая паутина, пучину.

Она почувствовала, что ее рассудок туманится, покидает ее, и потеряла сознание.

Очнулась она от запаха гари. Это сгорела капуста на плите.

Девушка выбросила всю эту черноту вместе со сковородкой в мусорное ведро, и устало опустилась на стул. Болела голова.

Она взяла в руки мобильный телефон. Три пропущенных от Дениса.

— Привет. Да. Нет, не видела просто. Прости. Не приходи сегодня. Нет. Голова разболелась... Нет, не надо. Потом позвоню, целую...

* * *

Она знала, что он снова спускается. Этот оглушительный грохот, как будто с огромной высоты падает что-то громоздкое и металлическое... Этот грохот всегда предшествует его появлению на лестнице.

Она знала, что он не выходит ни из чьей квартиры, там, наверху. Он просто возникает из ниоткуда.

Прилипнув ко входной двери, она таращилась в глазок, и ждала.

Вот он.

Карлик ковылял по лестничному проему вниз, и весь ходил ходуном от неестественного дрожания.

— Ри-та! Ри-та! Ри-та! Ри-та! — как заведенный повторял он.

Тут на этаже появился сосед сверху. Он возвращался с прогулки вместе со своей кавказской овчаркой.

Собака остановилась перед спускающимся карликом и зарычала.

— Джек! — тянул за поводок парень.

Собака стояла, не шелохнувшись, и угрожающе рычала.

— Джек, домой! — крикнул парень, дернув питомца сильнее.

Овчарка сдвинулась с места, и они... прошли сквозь карлика по лестнице наверх. Девушка вздрогнула от изумления. Святые угодники, да что же это?!

— Ри-та! Ри-та! — карлик проковылял мимо ее квартиры, а затем, как и в тот раз, в один миг воротился и оказался у глазка, там, снаружи.

Их разделяла только лишь дверь.

— У-у! У-у! У-у! — вдруг заукало странное создание.

Девушка отшатнулась от двери и бросилась из прихожей в комнату.

Она кинулась на диван, накрылась пледом, лихорадочно дрожа.

Что это с ней происходит? Почему она видит это? Что это вообще такое? И почему ее как магнитом, через свой страх, тянет смотреть это вновь и вновь, как по заказу повторяющееся с необъяснимой регулярностью?

Она закрыла глаза, не понимая ничего вокруг.

* * *

Вновь она проспала неизвестно сколько часов. А растревожил ее сон опять телефонный звонок. Денис.

— Алло.

— Любимая, привет.

— Привет.

— Ты как?

— Нормально.

— Что-то случилось?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Ты не отвечаешь на звонки. Ты не звонишь сама. Ты не приходишь, — говорил парень, — И наконец, мне позвонила Лена, твоя подруга... Ты не ходишь на работу. Что с тобой такое? Ты заболела?

Вот сплетница. Уже сообщила Денису, что ее уволили.

— Со мной все в порядке, не волнуйся.

— Да как же мне не волноваться? Я приезжал к тебе несколько раз, звонил в домофон, никто не открывает. Ты где вообще?

— Я... Денис, я хочу побыть одна. Мне нужно...

— Объясни, что...

Тут раздался знакомый грохот из подъезда.

— Прости, не могу говорить, пока, — она бросила трубку, и кинулась в прихожую.

Сейчас, сейчас... Сейчас снова он будет ковылять по лестнице, дергаясь и повторяя бесконечно «Ри-та! Ри-та!».

Девушка уставилась в глазок.

Вскоре показался карлик. Он так же бился в судорогах, спускаясь вниз ступенька за ступенькой.

— Ри-та! Ри-та! Ри-та!

Девушка зачарованно смотрела на это непонятное создание, не отрываясь ни на секунду от глазка.

Карлик проковылял мимо, начал спускаться ниже.

И на последней ступеньке нижнего лестничного пролета вдруг растаял в воздухе.

На этот раз он не повернул обратно, не приблизился к ее двери, не сунул свой белый глаз к ее глазку.

У девушки сильно защемило в груди. Сердечная боль вдруг сковала ее, и она сползла по стене на пол.

* * *

Она открыла глаза. Первая мысль, которая пришла ей в голову — тельняшка. Да, в чаше для грязного белья несомненно должна быть полосатая тельняшка Дениса. Как-то он остался у нее, а за ужином пролил на себя жирный соус.

Девушка бросилась в ванную. А вдруг она запамятовала, и уже отдала ее, постирав? Нет-нет! Быть такого не может!

Она улыбнулась, увидев полосатую майку среди нестиранного белья. Скинула халат, надела тельняшку. Взглянула на себя в зеркало, взлохматила волосы...

И заковыляла из ванной в комнату.

— Ри-та! Ри-та! Ри-та! Ри-та! — она ковыляла по квартире, хихикая.

Вдруг остановилась, будто бы задумавшись о чем-то. Через несколько секунд подошла к шкафу, открыла ящик с документами, вынула паспорт.

Шариковой ручкой, с каким-то остервенением, процарапала дыру там, где было ее имя.

Затем старательно вывела — «Рита».
♦ одобрила Инна
28 ноября 2015 г.
Автор: Морозова Ольга

Он шёл по полю. Солнце немилосердно жарило, тело в тяжёлых доспехах покрылось липким потом, но он старался не замечать этого. Он сжимал во вспотевшей руке меч и мужественно продвигался вперёд. Ему нельзя расслабляться, иначе — он хорошо знал себя — решимость его растает, как весенний снег, он свалится прямо в пряно пахнущую траву и останется лежать. Может, день, может, неделю, а может, вечность… Но он тряхнул головой и отогнал глупую назойливую мысль. Ну почему так жарко? И когда закончится это бесконечное поле? Жаль, что он не из железа, и потому страдает. И почему именно сегодня ему так важно идти? Ах, да! Он встретил старика.

Проклятый старик тряс жиденькой бородёнкой и грозил пальцем. Старик выглядел недовольным. Он хотел ударить его по плоскому морщинистому лицу, но старик исчез. Это был знак. Знак, что он должен исполнить то, что должен. В последнее время он немного расслабился. Так, совсем чуть-чуть, но о нём не забыли. Более того, ему дали понять, что он неправ. Он хотел отдохнуть и много пил и ел, не заботясь ни о чём, бесконечные пирушки и женщины вскружили голову. Он менял их каждый вечер, запивая наслаждение огромным количеством вина. Но у него закончились деньги, и в этом деле была поставлена большая жирная точка. Он снова надел доспехи, успевшие покрыться слоем пыли, и вышел на охоту. Он ещё помнил, что должен уничтожить Огнедышащую Тварь, живущую в пещере у подножия гор. Сколько таких тварей он уничтожил? Много, очень много, просто огромное количество. Но их не становилось меньше. Каждый раз он узнавал о новой твари, и плёлся туда, чтобы сразиться с ней. Он не задавался вопросом, зачем он их убивал. Он знал: так нужно. Это его работа, и он должен её делать. За это он получает плату. Он может есть и пить, и иметь самых красивых женщин.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
12 ноября 2015 г.
— Сынок, нам с тобой надо бы поговорить о правилах безопасности в Интернете, — сказал я, присев на пол рядом со своим ребёнком. Его ноутбук был открыт, а сам он проводил время за игрой в «Minecraft» на публичном сервере. Его внимание было поглощено виртуальным действием. Сообщения быстро мелькали в боковой части экрана, отражаясь по центру окна для чата.

— Сын, ты можешь оторваться от своей игры на минутку?

Он закрыл ноутбук и взглянул на меня:

— Па, ты снова собираешься рассказать одну из тех дурацких страшилок?

— Что? — я изобразил на лице обиженную гримасу, но затем улыбнулся. — Я думал, тебе нравились мои истории.

Сын вырос, слушая мои рассказы о детях, встречавших ведьм, призраков, оборотней и троллей. Как и многие поколения родителей, я использовал страшные истории, чтобы укрепить в чаде нравственность и преподать уроки безопасности. Отцы-одиночки, как я, вынуждены применять на деле всё родительское наследие, какое только попадает в их распоряжение.

— Я их любил в шестилетнем возрасте. Но теперь я вырос и они перестали меня пугать, они кажутся мне глупыми. Если ты действительно так хочешь рассказать историю об Интернете, ты не мог бы сделать её очень-очень страшной?

Я с сомнением посмотрел на сына. Он скрестил руки и твёрдо сказал:

— Пап, мне уже десять. Я могу держать себя в руках.

— Хм-м-м... Ладно, я постараюсь.

И я начал рассказывать:

— Однажды на белом свете жил мальчик по имени Колби...

Выражение лица сына ясно говорило о том, что его не впечатлило столь банальное вступление.

— Колби попал в Сеть и зашёл на несколько веб-сайтов для детей. Спустя некоторое время он начал общаться с другими детьми в игровых чатах и на форумах. Он подружился с десятилетним мальчиком под ником Helper23. Им нравились одни и те же видеоигры и мультсериалы. Они смеялись над шутками друг друга и играли в новые игры вместе.

После нескольких месяцев дружбы Колби подарил Helper23 шесть алмазов в игре, в которую они играли. Это был щедрый подарок. День рождения Колби приближался день за днем, и Helper23 захотел послать ему крутой подарок в реальной жизни. Колби решил, что нет ничего плохого в том, что он даст Helper23 свой домашний адрес, если тот обещает не говорить его незнакомцам или взрослым. Helper23 поклялся не показывать его никому, даже своим родителям, и отправился готовить посылку.

Я перестал рассказывать и спросил сына:

— Как думаешь, это была хорошая идея?

— Нет! — сказал он, решительно мотая головой. Не смотря на первоначальную реакцию, его затягивало в повествование.

— Так же думал и Колби. Он чувствовал себя неуютно из-за того, что отдал свой домашний адрес тому, кого он прежде не видел в лицо, это чувство всё росло и росло. К тому времени, как он надел пижаму и собрался лечь спать, тревога и чувство вины захватили его полностью. Он собрался открыться родителям. Наказание было бы суровым, но облегчение и чистая совесть того стоили. Он ворочался в кровати, ожидая родителей, которые должны были его разбудить.

Мой сын знал, что дальше обязательно последует жуткая часть. Он наклонился вперед с широко открытыми глазами. Я преднамеренно заговорил шепотом:

— Колби слышал все звуки в доме. Стиральная машина работала в ванной комнате. Ветки царапали кирпичную кладку снаружи строения. Его младший брат ворковал в детской. Были и другие обычные домашние звуки.

Наконец, в коридоре раздались шаги отца.

— Папа! — взволнованно воскликнул парень. — Мне нужно кое-что тебе рассказать...

Его отец просунул голову в дверной проход под странным углом. В темноте казалось, что его рот не движется, и с глазами было что-то не так.

— Да, сынок? — его голос тоже звучал странно.

— Ты в порядке, пап? — спросил мальчик.

— Ага, — произнёс отец странно притворным голосом.

Колби натянул одеяло до подбородка:

— А мама рядом?

— Я тут, — голова матери появилась над головой отца. Её голос звучал фальшиво. — Ты собираешься рассказать нам о том, что ты дал свой домашний адрес Helper23? Тебе не следовало делать этого. Мы же ГОВОРИЛИ тебе, чтобы ты никогда не разглашал личные данные в Интернете!

Она продолжала:

— Он вовсе не был ребёнком. Он всего лишь им притворялся. Ты знаешь, что он сделал? Он проник в наш дом и убил нас обоих! И всё для того, чтобы хорошенько повеселиться с тобой!

Толстый мужчина во влажной куртке возник в дверном проеме. В его руках были две отрубленные головы. Колби заверещал в ужасе, когда мужчина бросил головы на пол, вошел в комнату и достал нож...

Мой сын тоже закричал, закрыв лицо руками. Но останавливаться я не собирался — раз уж я начал, надо было рассказать историю до конца.

— Через несколько часов мальчик умер. Его визги превратились в слабое хныканье, потом утихли вовсе. В наступившей тишине убийца услышал плач ребенка в соседней комнате и вытащил нож из Колби.

Предстояло особое развлечение. Он еще никогда не убивал грудного ребенка до этого и предвкушал сладость этого момента. Оставив мёртвого Колби, он вышел из его комнаты, вошёл в детскую и подошел к кроватке. Подняв малыша в воздух, он стал рассматривать его. Когда он взял малыша на руки, тот перестал плакать, взглянул в лицо убийцы и мило улыбнулся. Убийце никогда до этого не доводилось держать младенца на руках, но он уже машинально укачивал его и даже вытер окровавленные руки о покрывало, чтобы позволить себе ущипнуть младенца за щеку.

— Привет, малютка, — тихо сказал убийца. Тёмное вожделение растаяло в нём, превратившись в теплое и нежное чувство.

Он вышел из детской вместе с младенцем. Взяв ребенка домой, он назвал его Уильямом и вырастил его, как своего собственного.

Я закончил свой рассказ. Сына заметно трясло. Он, заикаясь, проговорил:

— Но, папа, меня же зовут Уильямом?..

Я одарил его любящей улыбкой и потрепал за волосы:

— Конечно, сынок.

Забыв о компьютерной игре, Уильям, всхлипывая, побежал вверх по лестнице в свою комнату.

Я думаю, глубоко в душе ему понравилась моя история.
♦ одобрил friday13
23 октября 2015 г.
Первоисточник: www.yaplakal.com

Людмила шла по улице, пытаясь обходить хотя бы самые большие лужи. Большого смысла это не имело, потому что ноги уже и так безнадежно промокли. И делала она это на автоматизме, особо не задумываясь. В Харькове наступил сезон дождей. Пришла осень, и весь город превратился в грустное, тоскливое и пасмурное существо.

Сегодняшний день, как, впрочем, и предыдущие, не задался. Сегодня Люда поняла, что она не нужна. У нее был роман, последняя страница которого сегодня была дочитана. Ее мужчина, пряча глаза, что-то мямлил, пытался объяснять... Люда даже не помнила, что именно он говорил. В ее голове пульсировала фраза: «Я не нужна». Какая уж разница почему? Вот она и не вслушивалась.

Личная жизнь Люды, да и жизнь в целом, не сильно задалась. Карьеры у нее особой не было, была просто работа, на которой просто платили деньги. Семья? Когда-то была семья, но потом все кончилось, и этот период жизни для Люды был как в тумане, как старая кинопленка: вроде бы это были ее воспоминания, ее жизнь, но воспринималось все, как просто история. Увлечений Люда также не имела, внутри нее было пусто — ни интересов, ни целей, ни желаний. Она просто жила. А точнее — ее жизнь шла своим чередом, изо дня в день, из года в год. Сама. Без участия Людмилы.

Этим вечером, с мокрыми ногами, разбрызгивая лужи, тщетно пытаясь не намочить обувь больше, чем есть, Люда шла в кафе.

Кафе называлось «Душа». Оно пряталось в одном из двориков старого Харькова. Никто не знал, когда оно появилось, казалось, что оно было здесь всегда, с момента основания города, как его часть, или душа. Это было своеобразное, ни на что не похожее заведение. Легко было пройти мимо и не заметить его. Ни яркой вывески, ни рекламы, ничего. И посетителей в нем много не бывало. Люда в свое время случайно нашла это кафе. В тот день ей тоже было грустно и тоскливо, и она брела по городу, не разбирая дороги. И вдруг перед ней оказались двери, и вкрадчивый голос (позже выяснилось, что это администратор и одновременно хозяин заведения) произнес: «Мадемуазель принесла грусть?»

Именно так и сказал. «Принесла грусть». Не «здравствуйте», не «проходите». ПРИНЕСЛА ГРУСТЬ. И это было сущей правдой. У нее действительно была грусть и... да, она ее несла по городу, и получается, что донесла.

Своеобразность кафе «Душа», в котором Люда тогда пробыла до самой ночи, заключалась во многом. Во-первых, как только посетитель ступал за порог, у него возникало ощущение, что он пришел в гости, причем к очень близкому человеку, в место, где его поймут, где даже не нужно объяснять, что случилось, потому что поймут и так, без слов. Во-вторых, посетитель (гость — здесь всех посетителей называли не иначе как «гость») ничего не решал. Ни в каком зале он сядет, ни что будет заказывать.

Залов было пять: летом всех отводили на площадку с натянутым тентом, столиками вокруг маленьких фонтанчиков и перегородками, увитыми цветами. Когда ты сидел в этом зале, казалось, что ты не в городе, а каком-то уютном саду. Там очень удачно выходило прятаться от летнего зноя, всегда было прохладно. Когда наступала осень, гостям были рады (там так и говорили: «Сегодня мы вам рады в таком-то зале») в «осеннем зале». Там был приятный полумрак, играла тихая ненавязчивая музыка, а столики были расположены у камина, возле которого так приятно было отогреваться. И кроме того, каждого гостя в осеннем зале укутывали в плед. И еще там были окна, во всю стену, по которым приятно было смотреть на стекающие капли дождя. Зимой же гости находились в зале с очагом. Окон там не было, в центре стоял очаг, вокруг которого и были расставлены столики. «Весенний зал» — зал, в который можно было попасть весной, находился на крыше, он был из прозрачного стекла. Весь. Полностью. И там было здорово наблюдать на синим небом и облаками.

И еще был отдельный особый зал. Назывался он «печаль». Зал находился в подвале, и обслуживался он лично администратором. Необъяснимым образом, встречая у входа гостя, администратор понимал, что сегодня человеку не просто грустно, а очень-очень плохо, говорил фразу: «Мадемуазель/месье принесли грусть?» — и провожал в этот зал. Особенность зала заключалась в том, что он был поделен перегородками на отдельные зоны, и к каждому гостю на коленки заползала кошка. Да. Именно так. Стоило вам выбрать столик и присесть, как тут же откуда-то появлялась кошка, устраивалась у вас на коленях и начинала мурлыкать.

В тот день, когда Людмила впервые попала в это кафе, администратор ее и проводил в этот зал. На колени тут же умостилась кошка. Люда вздрогнула, хотела согнать ее, но администратор сказал: «Нет, на сегодняшний вечер это ВАША кошка, и она будет с вами». Люда не стала спорить, на споры у нее сил не было. Кошка так кошка, в конце концов, от ее мурлыканья становилось чуть легче. Потом Люда решила попросить меню и услышала весьма неожиданный ответ: «Мадемуазель в гостях. А в гостях не заказывают, а принимают угощение». Пожав плечами, Люда стала ждать развития событий. Сегодня она действительно не смогла бы ничего выбрать, ей было все равно. Жизнь текла своим чередом. Даже в отношении выбора еды. Но того, что случилось дальше, Людмила никак не могла ожидать. Ей принесли БАБУШКИНО варенье. Именно так. Не варенье, похожее на то, которое делала бабушка, а именно БАБУШКИНО варенье!

И тут Люду прорвало. Она вспомнила свое детство, свою бабушку, которая была для нее самым близким и дорогим человеком, которой она всегда была нужна, которая любила. Слезы ручьем текли из глаз, Люда всхлипывала и начала рассказывать историю своей пустой жизни администратору. О том, как она никогда не ладила с матерью (отца не было), о том, как мать постоянно попрекала ее, как она знала, чувствовала, что является обузой для собственной матери и мешает ей вести беззаботную жизнь, о своем краткосрочном и неудавшемся браке, где она тоже была не нужна.... Она говорила и говорила, а перед глазами был внимательный и все понимающий взгляд администратора... Она чувствовала, что он действительно ее понимает. Когда слезы схлынули и она перестала всхлипывать, администратор начал говорить:

— Нет ничего плохого ни в грусти, ни в печали. Они по-своему очаровательны. Грусть — она уютная, она свидетельствует о том, что человеку есть, о чем грустить, что в жизни его что-то все-таки было, то, что он потерял. Что лучше? Иметь и потерять — или ничего не иметь?

Люда не нашлась с ответом.

Дальше, глядя прямо в ее душу, администратор сказал:

— Приходя сюда, можно принести грусть и выпить ее до дна, продолжая жизнь, а можно... можно подарить грусть этому заведению, которое соткано из грусти. Если мадемуазель устанет, не захочет больше жить так, как живет, если мадемуазель больше ничего не будет держать — она может прийти в и сказать: «Я принесла свою грусть и хочу ее отдать».

В Харькове начался сезон дождей. Тщетно пытаясь обходить лужи, хотя ноги и так промокли, Людмила подошла к дверям кафе «Душа» и встретилась взглядом с администратором.

— Мадемуазель принесла грусть?

Люда выдохнула, подумала о том, что ее держит в этом мире, в очередной раз убедилась, что никому не нужна, и произнесла:

— Я принесла свою грусть и.... и хочу отдать ее.

— Нет ничего плохого ни грусти, ни в печали... — услышала Люда голос Хозяина, удобно устраиваясь на коленках у посетителя и начиная мурлыкать. Сейчас она была ЧЬЯ-ТО и была нужна. А в кафе «Душа» на одну кошку стало больше.
♦ одобрил friday13
27 сентября 2015 г.
Автор: Snedronningen

Вот уже пять лет я каждый год вижу один и тот же сон. Он снится мне в одну и ту же ночь — с четырнадцатого на пятнадцатое января. Я понятия не имею, почему дата именно эта, и уж тем более — почему мне становится так не по себе, когда я просыпаюсь. Хотя не по себе — это мягко сказано: ещё около семи-девяти дней после этого я хожу сам не свой; у меня болит всё тело, и на душе зябко и неспокойно.

Сон буквально отнимает у меня больше недели жизни: в этот промежуток я ужасно сплю, плохо работаю и совсем не могу ни с кем общаться. И, главное, я действительно ощущаю ужасные боли в теле и с трудом хожу. Я не имею ни малейшего представления, почему так происходит, и почему этот сон стал приходить мне, но почти больше всего на свете я мечтаю от него избавиться. К врачу мне идти не хочется, да и не верю я в то, что врачи могут помогать в подобных делах, потому справляться решил самостоятельно.

С тех пор, как я запомнил дату этого сна, каждый раз я стараюсь приложить все усилия, чтобы не уснуть в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое января. Но все попытки оказываются тщетными: я отключаюсь перед телевизором или засыпаю почти под утро, вернувшись из клуба или бара. И сон, рано или поздно, всегда начинается.

А сон у меня такой.

Я просыпаюсь будто бы дома в своей постели и понимаю, что опаздываю на работу. Подрываюсь с кровати, в спешке бегу умываться и одеваться. Долго ищу бритву и впопыхах не могу попасть ногой в брючину. Мне безумно хочется пить, потому что в квартире почему-то очень жарко, и я залетаю на кухню и наливаю из зелёного пластикового графина воды в гранёный стакан. Я начинаю жадно пить и вдруг слышу позади себя детский смех. От испуга я роняю стакан и оглядываюсь. Сзади меня никого нет, да и не может быть: дома я один, но смех становится всё более громким и почти оглушает меня. Я бегу в комнату, чтобы проверить, откуда может доноситься этот звук, но компьютер и телевизор выключены и будто насмешливо смотрят на меня погасшими экранами. Смех продолжается: теперь он то раздаётся над самым ухом, то слышится будто издалека. У моих соседей, насколько я знаю, детей нет. По крайней мере, таких громких и невоспитанных. Я выглядываю на лестничную клетку — там тишина и покой. Но в моей квартире снова и снова кто-то заливается утробным зловещим и уже совсем не детским хохотом.

Сам я ничего смешного не вижу и в ужасе хватаю портфель, накидываю пальто и выбегаю на улицу, с силой захлопнув дверь.

По дороге на работу я немного успокаиваюсь и приступаю к делам: много срочного, и о глупостях думать некогда. Работаю я без перерыва на обед: хоть на улице и зима, в помещении так жарко, что я могу только пить. Аппарат с водой стоит прямо рядом с моим столом, и отлучаться мне не приходится. Наконец, я решаю сделать небольшой перерыв, понимая, что потрудился очень хорошо, и время, скорее всего, если не вечернее, то уже точно давным-давно перевалило за полдень. Я смотрю на часы и с удивлением обнаруживаю, что сейчас всего одиннадцать утра, будто бы в офис я явился всего час назад. Я точно знаю, что за час не смог бы переделать столько дел. Но я не ошибаюсь: и компьютерные, и настенные часы показывают ровно одиннадцать часов. Я раздосадованно смотрю на них: одиннадцать-ноль-одна. Ноль-две.

Я беру себя в руки и хочу выйти из кабинета, чтобы проверить другие часы, но вдруг выключается свет, а с ним и все электроприборы. Я встаю и собираюсь пойти спросить у коллег, что случилось. Однако дверь мне преграждает наша секретарша. Она одета в свой обычный брючный костюм и туфли-лодочки. На шее — аккуратный кулончик. Только вот вместо лица у неё — монитор. Обычный монитор японской фирмы вместо головы нашей секретарши. Я цепенею от ужаса и не могу оторвать взгляда от этого жуткого зрелища. На мониторе изображены цифры и написаны какие-то слова. Цифры мелькают и постоянно меняются. Я не в силах даже отвернуться, поэтому волей-неволей вижу, что это не просто цифры, а что из этих цифр составлены числа, а числа эти показывают статистику: сколько людей умирает прямо сейчас по всему миру. И отдельно в нашей стране. И отдельно ещё в нашем городе. Числа настолько огромны и мелькают так быстро, что у меня начинает кружиться голова. За спиной секретарши слышен треск. Я не могу понять, что это, но заглянув за её голову-монитор, вижу, что холл охвачен огнём. Я хочу спросить у жуткого создания, стоящего передо мной, что происходит, но не могу произнести ни слова.

Тем временем секретарша внезапно заходится смехом. Смеётся она словно через встроенный динамик, и выглядит это действительно жутко. Я вспоминаю: кажется, точно так же кто-то смеялся утром у меня в квартире. В руках у неё откуда ни возьмись появляется полиэтиленовый пакет с логотипом нашей компании. Она продолжает смеяться и надевает этот пакет мне на голову. Я не могу пошевелиться и понимаю, что это конец. Я начинаю задыхаться, но тут вспоминаю, что это сон, и заставляю себя проснуться. И просыпаюсь.

* * *

И вот наступило очередное 14 января. Я твёрдо решил, что уж сегодня не позволю своему кошмару выбить меня из колеи на несколько дней. Я взял отгул на работе, чтобы хорошенько выспаться с утра и после обеда. Вечером я был полон сил, но на всякий случай выпил кофе, а потом ещё и энергетик. Сна не было ни в одном глазу, и я с лёгкостью почти всю ночь просидел за компьютером. Под утро, уже вялый, но ещё способный бодрствовать, я залёг в теплую ванну с книгой.

В семь часов утра я вылез из воды, вытерся и начал собираться на работу. Времени было полно, поэтому я впервые за многие месяцы приготовил сытный завтрак и сварил кофе в турке вместо того, чтобы залить растворимый порошок кипятком.

Отхлебнув из кружки, я вдруг отчётливо услышал детский смех. Душа ушла в пятки. Я сидел на стуле и дрожал, как ребёнок, который боится засыпать в темноте. Примерно через минуту я всё-таки совладал с собой, приказал себе не впадать в панику и заставил себя осмотреться. Взгляд мой упал на приоткрытое окно. Я живу на первом этаже, поэтому ничуть не удивился, увидев на улице группу ребятишек, которые, очевидно, держали путь в школу, но зачем-то устроили привал прямо под цветочной коробкой моего окна. Они бурно обсуждали какую-то ерунду и громко смеялись. Я тоже засмеялся от облегчения: до какой же степени я накрутил себя, что пугаюсь самых обыденных вещей.

В половине девятого я, немного сонный, вышел из дома. Свежий воздух взбодрил меня, и я был очень доволен собой. В офисе всё было довольно обыденно: улыбающаяся секретарша, запах чьего-то завтрака из кухни, мерный шум компьютеров и мой прибранный кабинет, но я был очень рад видеть всё это. В общем-то, сегодня я был рад видеть всё: ведь по сути, я обманул самого себя и свой страх. Как говорится, мелочь, а приятно.

Полный рвения, я принялся за работу; квёлое после бессонной ночи состояние давно исчезло. Работал я с упоением и не чувствовал ни усталости, ни голода — только раз отошёл приготовить себе кофе. Через некоторое время я решил, что всё-таки стоит пообедать: в том, чтобы полдня ничего не есть, пользы мало. Я взглянул на часы, чтобы засечь час для перерыва, и тут всё внутри у меня похолодело. На часах было ровно одиннадцать, точно так же, как я видел во сне, и снова я был совершенно уверен, что времени сейчас намного больше. Однако не успел я окончательно прийти в панику, как в голову мне пришла очень последовательная мысль: ведь часы могли просто остановиться. А может быть… Кажется, я даже припоминаю: они и остановились вчера, а я забыл попросить секретаршу заказать батарейки. Конечно, нужно сверить время с тем, что на компьютере. Я оглянулся на монитор, но внезапно он выключился. Вместе со всеми остальными приборами.

Весь этот фарс меня рассмешил. Бывают же такие совпадения! Всё происходящее выглядело столь комично, что я перестал нервничать: ну не удушит же меня секретарша сейчас, в самом деле. В полумраке я направился к двери, чтобы эту самую секретаршу подробно допросить: куда делся свет, вызвала ли она электрика и не занята ли она сегодня вечером. А что, почему бы и нет. Жена пока в отъезде…

Прямо на выходе из кабинета я зазевался, поглощённый этими не самыми благородными мыслями, и с кем-то столкнулся. Я поднял глаза и обомлел.

Передо мной был монитор. Тот самый монитор из моего сна, на котором бегали цифры, складывающиеся в тысячные числа. И монитор этот заменял голову нашей секретарше. Той самой, которую я сейчас собирался пригласить на ужин, а после — и к себе домой. Я хотел было оттолкнуть её, а потом бежать, что есть сил, куда глаза глядят, но — кто бы сомневался — я не мог пошевелить даже мизинцем. Единственное, что у меня получилось — крепко зажмурить глаза. Жуткий искусственный смех разрезал тишину, а потом на своей голове я почувствовал пакет.

Я понял: мне нужно проснуться. Видимо, я всё-таки уснул; возможно, даже прямо на работе перед компьютером. Так проснись же, проснись! А если войдёт директор и увидит, как я сплю? Сам пакет мне на голову натянет. Ну же, просыпайся!

— А как ты собираешься проснуться, если ты не засыпал? — слышу я жуткий искусственный голос.

И я понимаю, что это конец.

* * *

Пятнадцатого января на кладбище собралось пять человек: вдова покойного, его родители и двое близких друзей. Отмечали печальную дату: со смерти прошло шесть лет.

Вдова всплакнула:

— До сих пор помню, как было страшно. В полдень звонят: пожар в офисе! Все погибли… И Толик погиб… Задохнулся раньше, чем сгорел. А меня и в городе нет! Я сорвалась, на поезд сразу… Бедный мой… Как он теперь? Видит, может, меня? Хорошо ему там?

— Нормально ему там… — протянул друг Толика, не терпевший женских слёз и сентиментальности в целом. — Я недавно читал: мёртвые даже не знают, что умерли. Лежат себе, и им кажется, будто они живые. Ну, вроде как сон видят.

— Ну ты и загнул! — усмехнулся второй друг. — А когда они спят в этом своём сне, они что видят? Как умерли, что ли? Не неси ты чушь.

— А я что? Я за что купил, за то и продаю. Просто вычитал где-то. А в день смерти, кстати, они кошмары видят. Ну, там написано так было.

— Читал бы ты книги нормальные, чудик.

— Мальчики, ну хватит! — взмолилась вдова. — Хватит ужасы рассказывать, нашли время. Лучше разлейте.

Все пятеро молча, не чокаясь, выпили.
♦ одобрил friday13
3 сентября 2015 г.
Автор: Фредерик Браун

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздраженно захлопнул учебник — все равно ему нипочем не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Ее даже зубрить невозможно.

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа; у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Еще один провал — и его отчислят автоматически.

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо.

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить.

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по черной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции.

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в нее и произнес заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела.

— Мне никак не дается геометрия...

— Оно и видно! — прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вышел из мелового шестиугольника, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.
♦ одобрил friday13
2 сентября 2015 г.
Автор: Фредерик Браун

Миссис Деккер только что вернулась с Гаити. Отдыхала она в одиночестве — это должно было остудить страсти Деккеров перед серьезным разговором о разводе.

Не тут-то было. Страсти по-прежнему кипели, то есть супруги ненавидели друг друга еще больше, чем прежде.

— Половина, — твердо заявила миссис Деккер. — Ты получишь развод, если я получу половину всех денег и имущества.

— Не смеши, — отмахнулся мистер Деккер.

— Подожди смеяться. Я могла бы получить все — и без малейших затруднений. Не понимаешь? Дело в том, что на Гаити я изучала колдовство «вуду».

— Ерунда! — объявил мистер Деккер.

— Никакая не ерунда. Тебе повезло, что я порядочная женщина; другая уморила бы тебя — и концы в воду. И получила бы все деньги, все имущество и всю недвижимость, причем совершенно безнаказанно — такую смерть ни один доктор не отличит от инфаркта.

— Бред! — отрезал мистер Деккер.

— Ты уверен? Хочешь, докажу? Шпилька и воск у меня под рукой. Дай мне несколько своих волосков или кусочек ногтя; этого должно хватить.

— Дичь! — рявкнул мистер Деккер.

— Тогда чего ты боишься? Я-то знаю, чем дело кончится, но если ты останешься в живых, я дам тебе развод и не возьму ни цента. Ну, а... в другом случае — просто унаследую все.

— Ладно, — согласился мистер Деккер и посмотрел на свои ногти. — Слишком коротко острижены, лучше я дам тебе пару волосков. Готовь свою шпильку.

Он вышел и вскоре вернулся со склянкой из-под аспирина, в которой было несколько коротких волосков. Миссис Деккер к этому времени уже размяла воск. Она замешала в него волоски и слепила корявую куколку.

— Вот увидишь... — промолвила она и вонзила шпильку в грудь куклы.

То, что увидел мистер Деккер, и вправду поразило его, но, скорее, приятно. Конечно, ни в какое колдовство он не верил, но издавна привык обходиться без лишнего риска.

Кроме того, его раздражало, что жена так редко чистит свою щетку для волос.
♦ одобрила Happy Madness