Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

2 июля 2015 г.
Автор: Уолтер Тивис-младший

В тот вечер Фарнсворт изобрел новый напиток — пунш-глинтвейн с джином, настоянным на ягодах терна. Способ приготовления был столь же нелеп, как и название: раскаленную докрасна кочергу надо сунуть в кружку с теплым красноватым джином, потом всыпать туда же корицу, гвоздику и сахар, а потом выпить эту идиотскую смесь. Тем не менее, как иной раз бывало с идеями Фарнсворта, результат получился неплохой. После третьей порции напиток показался мне вполне терпимым.

Когда Фарнсворт, наконец, положил дымящуюся кочергу в камин, чтобы опять раскалилась, я удобно откинулся на спинку большого кожаного кресла, которое хозяин собственноручно реконструировал (если нажать кнопку, оно укачивает сидящего, пока тот не заснет), и сказал:

— Оливер, твою фантазию можно уподобить разве что твоему гостеприимству.

Фарнсворт покраснел и улыбнулся. Он низенький, круглолицый и легко краснеет.

— Спасибо, — отозвался он. — Есть еще одна новинка. Называется «шипучая водка-желе». Ее полагается есть ложкой. Может, попробуешь? Нечто... потрясающее!

Я поборол дрожь, пронизавшую меня при мысли о том, что придется хлебать водку-желе, и сказал:

— Интересно, очень интересно.

И так как он ничего не ответил, мы оба молча уставились на пламя в камине, а джин тем временем теплой струей разливался у нас в крови. В холостяцком жилье Фарнсворта было уютно и привольно; по пятницам я всегда чудесно коротал здесь вечера. По-моему, в глубине души всякий мужчина любит тепло огня и спиртные напитки (даже самые причудливые), а также глубокие, удобные кожаные кресла.

Через несколько минут Фарнсворт внезапно вскочил на ноги и объявил:

— Хочу показать тебе одну штуковину. На той неделе смастерил. Правда, не совсем удачно вышло.

— Вот как? — я-то думал, что за истекшую неделю его мысль не пошла дальше обычных изысканий в области спиртного. С меня и их было более чем достаточно.

— Да, — продолжал он уже от порога. — Она у меня внизу. Сейчас принесу.

Он выбежал из кабинета, и раздвижная дверь закрылась за ним автоматически, так же, как секундой раньше автоматически распахнулась.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
19 июня 2015 г.
Автор: Эдгар Аллан По

В то время, когда в Нью-Йорке свирепствовала ужасная эпидемия холеры, я воспользовался приглашением одного из моих родственников провести недельку-другую в его уединенном, изящно обставленном коттедже на берегу Гудзона. Здесь мы располагали всеми возможными летними развлечениями: могли бродить по лесам, кататься на лодке, удить рыбу и купаться, а также рисовать, заниматься музыкой и чтением; и мы недурно провели бы время, если бы не ужасные известия, которые поступали каждое утро из густонаселенного города. Не проходило дня, чтобы мы не узнали о смерти кого-нибудь из знакомых. И так как эпидемия усиливалась, то мы ежедневно ожидали сообщения о гибели кого-нибудь из друзей. Под конец мы с трепетом и страхом встречали каждого вестника. Самый ветер с юга, казалось, был насыщен смертью. Мысль о страшном бедствии, постигшем огромный город, целиком завладела мною. Я не мог ни думать, ни говорить о чем-либо другом, а во сне меня преследовали кошмары. Хотя у моего хозяина был более спокойный нрав, он тоже упал духом, но всячески старался ободрить меня. Его широкий философский ум никогда не поддавался влиянию воображения. Ужасные события действовали на него удручающе, но он не боялся порождаемых ими призраков.

Его попытки рассеять овладевшее мною необычайно подавленное настроение не увенчались успехом главным образом из-за нескольких книг, найденных мною в его библиотеке. Содержание их было таково, что могло вызвать к жизни ростки наследственных суеверий, таившихся в моей душе. Я читал эти книги без ведома моего друга, и он часто не мог уяснить себе источника мрачных образов, угнетавших мою фантазию.

Любимой темой моих разговоров была распространенная в народе вера в приметы — вера, которую я в то время готов был защищать чуть ли не серьезно, — и между нами возникали долгие и оживленные споры; мой друг доказывал, что подобные верования не имеют под собой никакой почвы, я же утверждал, что столь широко распространенное, стихийно возникшее в народе чувство содержит в себе долю истины и заслуживает большого внимания.

Дело в том, что вскоре после моего приезда на дачу со мною самим произошел случай до того необъяснимый и полный такого зловещего смысла, что мне простительно было принять его за предзнаменование. Я был так поражен и напуган, что решился рассказать о нем моему другу только спустя несколько дней.

Однажды под вечер — день был необычайно жаркий — я сидел с книгой в руках у окна, из которого открывался широкий вид на реку и отдаленный холм, — он был обращен ко мне стороной, на которой оползень уничтожил почти все деревья. Я уже давно отвлекся от раскрытой передо мной книги и мысленно перенесся в повергнутый в отчаяние и опустошенный эпидемией город. Подняв глаза, я взглянул на обнаженный склон холма и увидел нечто страшное: какое-то отвратительное чудовище очень быстро спускалось с вершины холма и затем исчезло в густом лесу у его подножья. Увидев чудовище, я в первую минуту не мог поверить своим глазам и усомнился в здравом состоянии моего рассудка: лишь спустя несколько минут мне удалось убедить себя, что я не сошел с ума и что это мне не приснилось. Но если я опишу это чудовище, которое успел отлично рассмотреть и за которым наблюдал все время, пока оно спускалось с холма, то боюсь, что моим читателям будет не так легко поверить мне.

Сравнивая размеры этого существа с диаметром огромных деревьев, мимо которых оно двигалось — нескольких лесных гигантов, уцелевших после оползня, — я решил, что оно намного больше, чем любой современный линейный корабль. Я говорю «линейный корабль», ибо тело чудовища напоминало по своей форме семидесятичетырехпушечное судно. Пасть животного помещалась на конце хобота футов в шестьдесят или семьдесят длиною, который был приблизительно такой же толщины, как туловище слона. У основания хобота чернела густая масса щетинистых косматых волос — больше, чем можно было бы собрать с двух десятков буйволов. Из нее торчали, загибаясь вниз и в стороны, два блестящих клыка, подобных кабаньим, только несравненно больших размеров. По обеим сторонам хобота, прикрывая его, находились два выступающих вперед прямых гигантских рога в виде призмы совершенной формы, футов в тридцать-сорок длиною; казалось, они были из чистого хрусталя, и в них отражались, переливаясь всеми цветами радуги, лучи заходящего солнца. Туловище имело форму клина, верхушка которого была обращена к земле. Оно было снабжено двумя парами расположенных друг над другом крыльев, густо покрытых металлическими пластинками в форме чешуи, диаметром в десять-двенадцать футов, причем каждое крыло имело в длину около ста ярдов. Я заметил, что верхние и нижние ряды крыльев соединены крепкой цепью. Но главную особенность этого страшного существа представляло изображение черепа, занимавшего почти всю грудь; оно резко выделялось на темном фоне туловища своим ярким белым цветом, словно было тщательно нарисовано художником. С чувством неописуемого ужаса и недоумения смотрел я на чудовище — особенно на зловещее изображение черепа на его груди; и мною с такой силой овладело предчувствие надвигающейся беды, что его невозможно было подавить никакими усилиями разума. Вдруг чудовище разинуло огромную пасть и испустило вопль — такой громкий и полный такой невыразимой скорби, что он прозвучал в моих ушах похоронным звоном; и, когда чудовище исчезло в лесу у подножья холма, я без сознания повалился на пол.

Когда я очнулся, моим первым побуждением было, конечно, рассказать своему другу обо всем, что я видел и слышал, но вряд ли я смогу объяснить чувство отвращения, которое затем удержало меня от этого.

Наконец, однажды вечером, спустя три-четыре дня после этого происшествия, мы сидели вместе в той самой комнате, откуда я увидел чудовище: я на том же кресле у окна, а мой друг около меня на диване. Совпадение места и времени побудило меня рассказать ему о странном явлении. Выслушав меня до конца, он сначала громко расхохотался, а затем принял весьма серьезный вид, как будто не сомневаясь в моем умопомешательстве. В эту минуту я снова отчетливо увидел вдали чудовище и с криком ужаса указал на него своему другу. Он с интересом взглянул в ту сторону, но уверял, что ничего не видит, хотя я подробно описывал ему путь, совершаемый животным, спускавшимся с оголенного склона холма.

Я был страшно взволнован, так как считал, что это видение — или предвестник моей смерти, или, что еще хуже, первый симптом начинающегося сумасшествия. В ужасе откинулся я на спинку кресла и закрыл лицо руками. Когда я отнял их, видение уже исчезло.

Однако мой хозяин несколько успокоился и принялся очень серьезно расспрашивать меня о внешнем виде фантастического существа. Когда я обстоятельно описал его, он глубоко вздохнул, точно избавившись от какой-то невыносимой тяжести, и со спокойствием, которое показалось мне просто жестоким, вернулся к прерванному разговору о различных вопросах умозрительной философии. Я вспоминаю, между прочим, как он с особенной настойчивостью утверждал, что главным источником ошибок при любых исследованиях является склонность человека придавать недостаточное или чрезмерное значение исследуемому предмету в зависимости от расстояния до этого предмета, причем это расстояние очень часто определяется неверно.

— Например, — сказал он, — для того, чтобы правильно определить влияние, которое оказывает широкое распространение демократических принципов на человечество, нельзя не принять в расчет отдаленность эпохи, когда этот процесс может завершиться. Но укажите мне хотя бы одного писателя, пишущего на тему об общественном устройстве, который считал бы это обстоятельство достойным внимания.

Тут он на минуту умолк, встал, подошел к книжному шкафу и вынул элементарный курс естественной истории. Затем, предложив мне поменяться местами, так как у окна ему легче было разбирать мелкий шрифт книги, он уселся в кресло и, открыв учебник, продолжал тем же тоном:

— Если бы вы не описали мне чудовище так подробно, я, пожалуй, никогда не смог бы вам объяснить это явление. Но прежде всего позвольте прочесть вам из этого учебника описание бабочки, принадлежащей к семейству сфинксов, или бражников — отряд чешуекрылых, класс насекомых. Вот оно:

«Две пары перепончатых крыльев бабочки покрыты мелкими цветными чешуйками, отливающими металлическим блеском; жевательный аппарат имеет вид свернутого хоботка, образованного вытянутыми в длину челюстями, по бокам которого находятся зачатки жвал и изогнутые щупики; нижние крылья скреплены с верхними крепким волоском; усики имеют вид удлиненных призматических отростков; брюшко заостренное. Сфинкс Мертвая Голова является иногда предметом суеверного ужаса среди простого народа вследствие издаваемого им скорбного звука и изображения черепа на груди».

Тут он закрыл книгу и наклонился к окну в той же позе, в какой я сидел в ту минуту, когда увидел «чудовище».

— Ага, вот и оно! — воскликнул он. — Оно опять поднимается по склону холма и, признаюсь, выглядит довольно-таки странно. Однако оно вовсе не так огромно и находится не так далеко, как вы вообразили. Дело в том, что оно взбирается по нити, протянутой пауком вдоль окна, и длина «чудовища», мне кажется, равна примерно одной шестнадцатой доле пяди, а расстояние от него до моего зрачка также составляет около одной шестнадцатой доли пяди.
♦ одобрил friday13
15 июня 2015 г.
Первоисточник: horrordaily.ru

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит сленг и ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

— Да нахрен, мужик! — Женька оттолкнул доску в сторону и встал. — Ты же помнишь, чем это всегда заканчивается во всех этих фильмах!

— Сдрейфил? — Кирилл ухмыльнулся. — Гони бабосики, мы договаривались — кто смоется, тот и платит!

Женька пару секунд смотрел на доску.

— Если я стану одержимым как эти, в «Сверхъестественном», или со мной случится еще какая-нибудь фигня — первым я покусаю тебя, — пообещал он, однако сел за стол. — Так что нам делать?

— Ну, я погуглил, говорят, что вроде как надо просто положить пальцы вот на эту штуку-глаз и… спрашивать вопросы, типа, кто тут, откуда вы, как там, не охотятся ли на вас охотники за привидениями…

— Пиздеж, короче, — Женька оскалился. — Наверняка один из нас просто должен напугать другого, двигая эту хрень. Вот и все общение с духами.

— Обещаю, что ничего не буду делать, если ты тоже не будешь! — запротестовал Кирилл.

— Да ладно ты, давай пробовать.

Оба уставились на глаз, никто не пошевелился. В комнате было жарко, солнце светило за окном, яркое и горячее.

— Давай, чего уж там, — Кирилл положил пальцы на указатель и посмотрел на Женьку.

Тот неторопливо достал сигарету, щелкнул зажигалкой, выдохнул дым и пожал плечами:

— Бред какой-то, ну да ладно.

Кирилл с неодобрением посмотрел, как друг стряхнул пепел на стол — его бесило то, что Женька так безалаберно относился к огню, не боялся его, а ведь любая, самая маленькая искорка могла привести к пожару. К тому же лето сегодня ну очень уж жаркое, солнце палило просто невыносимо. Но не говорить же об этом сейчас? К тому же Женька уже поставил пальцы напротив пальцев друга, так что Кирилл промолчал — в который раз.

— Так что мы будем спраши… — глаз дернулся, и Женька замолчал.

— Т-У-Т-Е-С-Т-Ь-К... — начал читать Кирилл едва слышным шепотом.

— ЕБ ЖЕ Ж ТВОЮ МАТЬ! — заорал Женька, подпрыгнув в кресле. Его взгляд зажегся страхом… но и интересом.

— ... Т-О-Н-И-Б-У-Д-Ь, — закончил приятель и повторил:

— «Тут есть кто-нибудь», прикинь?

— Я думал, что это МЫ должны задавать вопросы! — Женька смотрел на Кирилла во все глаза, дым от позабытой сигареты клубился в пропитанной жарким воздухом комнате.

— Я тоже, — ответил Кирилл, его взгляд не отрывались от доски и от глаза-указателя на ней.

— И-и-и? — Женька затянулся, запыхал сигаретой.

— Ну, наверное, нам стоит… — Кирилл замолчал и передвинул указатель на красное слово «ДА» в углу доски.

— Ебаный в рот, — восхищенно выдохнул Женька, глядя, как указатель заскользил по доске, показывая новые и новые буквы.

«К-А-К-Т-Е-Б-Я-З-О-В-У-Т»

— Ох, — выдавил Кирилл, его голос чуть дрожал, по лицу, освещаемому светом заходящего солнца, катился пот. Он быстро подвигал указателям по буквам: КИРИЛЛЕВГЕНИЙ.

Все замерло. Женька дымил сигаретой, Кирилл вытирал обильно катящийся со лба пот, и они не отрывали взгляда от глаза, замершего в тишине квартиры, в которой почему-то запахло паленым. И этот свет… этот свет от солнца — он был слишком ярким, как будто само светило горело яркими языками пламени.

А потом глаз задвигался.

— Нет… нет, я не понимаю…

— Что это за херня, Киря?! — заорал Женька, его лицо вытянулось, оно стало бледным и вместе с тем на нем было понимание. — Что это, блядь, значит?!

Глаз остановился, пробежавшись по буквам, составив предложение:

«К-А-К-В-Ы-У-М-Е-Р-Л-И»
♦ одобрил friday13
Автор: Екатерина Коныгина

Подруга, с которой я давно не виделась, рассказала, что несколько лет назад посещала некий маленький городок в средней полосе. В городке на окраине имелось старое кладбище, граничащее с лесом. Между собственно кладбищем и этим самым лесом ближе к ограде кладбища была высажена большая тополиная аллея.

Подруга — бывший гот, кладбищами интересуется, бывала на многих. Тополиная аллея, пусть и неухоженная, расположенная в таком месте, показалась ей странной. Какой смысл за оградой кладбища тополя рядами высаживать? Закрывать кладбище деревьями там не от кого, дальше лес. Для прогулок? Ну так проще лес проредить, зачем одни деревья вырубать, а другие потом сажать? Да и кто там гулять будет? Для большинства нормальных людей прогулка между кладбищем и лесом — удовольствие сомнительное.

Захотела подруга рассмотреть эту аллею получше и отправилась туда. Вблизи аллея оказалась ещё удивительней — тополя старые, каждое растёт на большой кочке вытянутой формы, причём все кочки более или менее однотипные. Вместо дорожки между деревьями слабо протоптанная тропинка. В общем, ландшафтный дизайн не из банальных.

Как я уже упомянула, подруга ко всяким кладбищам и другим подобным местам привычная. Но на этой аллее она почувствовала себя настолько неуютно, что почти сразу же оттуда сбежала, не тратя времени на разглядывание деталей.

Только потом, вернувшись в Москву, лазая по Интернету и просматривая различные картинки, подруга определила, что тополя, образующие ту аллею, были не простые, а так называемые «тополя дрожащие», сиречь осины.

Ну а на что были похожи кочки, на которых эти осины росли, думаю, все уже догадались.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: www.youtube.com

Автор: Александр Башлачёв

В отдаленном совхозе «Победа»
Был потрепанный старенький «ЗиЛ».
А при нем был Степан Грибоедов,
И на «ЗиЛе» он воду возил.

Он справлялся с работой отлично,
Был по обыкновению пьян.
Словом, был человеком обычным
Водовоз Грибоедов Степан.

После бани он бегал на танцы.
Так и щупал бы баб до сих пор,
Но случился в деревне с сеансом
Выдающийся гипнотизер.

На заплеванной маленькой сцене
Он буквально творил чудеса!
Но мужики выражали сомненье
И таращили бабы глаза.

Он над темным народом смеялся,
И тогда, чтоб проверить обман,
Из последнего ряда поднялся
Водовоз Грибоедов Степан.

Он спокойно вошел на эстраду,
И мгновенно он был поражен
Гипнотическим опытным взглядом,
Словно финским точеным ножом.

И поплыли знакомые лица...
И приснился невиданный сон:
Видит он небо Аустерлица,
Он не Степка, а Наполеон!

Он увидел свои эскадроны,
Он услышал раскаты стрельбы.
Он заметил чужие знамена
В окуляре подзорной трубы.

Но он легко оценил положенье,
И движением властной руки
Дал приказ о начале сраженья
И направил в атаку полки.

Опаленный горячим азартом,
Он лупил в полковой барабан.
Был неистовым он Бонапартом —
Водовоз Грибоедов Степан.

Пели ядра, и в пламени битвы
Доставалось своим и врагам.
Он плевался словами молитвы
Незнакомым французским богам.

Вот и все, бой окончен, победа!
Враг повержен — гвардейцы, шабаш!
Покачнулся Степан Грибоедов...
И слетела минутная блажь.

На заплеванной сцене райклуба
Он стоял, как стоял до сих пор.
А над ним скалил желтые зубы
Выдающийся гипнотизер.

Он домой возвратился под вечер
И глушил самогон до утра.
Всюду чудился запах картечи,
И повсюду кричали: «Ура!».

... Спохватились о нем только в среду,
Дверь сломали и в хату вошли.
А на них водовоз Грибоедов,
Улыбаясь, глядел из петли.

Он смотрел голубыми глазами,
Треуголка упала из рук...
И на нем был залитый слезами
Императорский серый сюртук.
♦ одобрил friday13
17 мая 2015 г.
Все началось, когда мне было шесть лет. Я учился в школе, была середина урока чтения, и мне ужасно захотелось в туалет. На самом деле, в этом возрасте некоторые дети еще продолжают ходить под себя, и я боялся так опозориться на людях. Я поднял руку и сказал мисс Зебби, что мне нужно в туалет. После обычной речи о том, как я «должен был сходить на перемене», она дала мне ключ к туалету для инвалидов (самому близкому к нашему классу).

Была середина пятого урока, коридоры были пусты и для меня выглядели как пещеры: я тогда еще был очень маленьким. У меня были проблемы с открыванием дверей, так что я минуту-две проторчал, пытаясь открыть эту.

Когда я сел на фарфоровый трон, то услышал стук в дверь.

— Занято, — недовольным голосом ответил я.

Пауза. Потом стук возобновился. Он стал быстрее и решительнее.

— Да подожди ты!

Стук замедлился, и голос ответил:

— Впусти меня. Мне нужно войти внутрь.

Тон говорящего был тонким и пронзительным. Говорил незнакомый мне взрослый. Пусть мне и было шесть лет, но я имел неплохое представление о правилах посещения туалета. В месте, которое чуть больше шкафа, не должно быть двух людей одновременно.

— Уходи!

Стук вновь усилился, превратившись в неистовый барабанный ритм. Я слышал все более и более отчаянные крики:

— Впусти меня! Просто открой дверь, пожалуйста!

Тогда я испугался. Стук и крик были очень громкими, но никто не приходил спасти меня. В конце концов, мой учитель пришел в ярости, потому что прошло почти полчаса. Когда я отказался открыть дверь, он вынул запасной ключ, открыл дверь, отвел меня к директору и вызвал родителей. Я должен был оставаться после уроков до конца недели.

Я так никому и не рассказал, что произошло.

Через несколько недель я вновь столкнулся с таким же явлением. Я только что отпраздновал свой седьмой день рождения, и моя семья устроила барбекю. Стоял великолепный солнечный день. Мы установили всё на заднем дворе, но уголь отказывался гореть. Отец попросил меня пойти и взять разжигатель огня из сарая в палисаднике.

Внутри сарая было довольно тесно, и я не совсем туда помещался, так что я просто открыл дверь, встал на цыпочки, чтобы достать до цели, а потом закрыл дверь. Стоило мне повернуться, как изнутри раздался неистовый стук.

— Открой! Мне нужно пройти! — это был уже другой голос, более глубокий, более задумчивый и злой.

Я ничего не сказал и отошел. Я понятия не имел, что происходит, но был напуган. Тогда кулак опять ударил в дерево, и я вновь услышал голос:

— Маленький ублюдок! Я тебе зубы повырываю! ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Я побежал обратно на праздник, остаток дня постоянно оглядывался через плечо.

Как вы наверняка уже догадались, таких голосов было много. Я насчитал по меньшей мере тридцать. Я слышал их почти каждый месяц — все умоляли открыть дверь. В основном это случалось сразу после ее закрытия, как будто эти странные существа следовали за мной. Я никогда никому ничего не говорил и, честно говоря, просто привык к голосам. Они всегда заставляли меня подпрыгивать, некоторые даже смущали, но я знал, что если я не открою дверь, то буду в безопасности. К некоторым голосам я привык настолько, что даже давал им имена. Был один, который всегда появлялся у двери дома. У нас было матовое стекло, и можно было разглядеть силуэт мужчины среднего роста в какой-то кепке. Он всегда молчал, но иногда засовывал в почтовый ящик конверты с пустыми бумагами. Я звал его Почтальоном. Этот был одним из самых жутких. Если я пытался поговорить с ним, существо резко поднимало голову вверх, а потом начинало стучать. Я вообще решил не обращать на Почтальона внимания.

Прошло двадцать лет. Я сохранил в себе столько нормальности, сколько возможно в таких условиях. У меня было много друзей и даже кое-какие отношения с девушкой. Неплохо для парня, который просыпается в середине ночи и внимательно слушает, не стучатся ли в дверь. Да, мои друзья считали меня странным выпендрежником, но мирились с этим.

Но потом вещи начали становиться странными. Ну, точнее, ещё более странными, чем обычно. Три недели назад я проснулся в слезах и холодном поту — сам не знаю, почему. Насколько я помню, до пробуждения я спал спокойно, без кошмаров.

Буквально сразу после того, как я открыл глаза, ко мне в спальню постучались. Но не так, как обычно — это был поистине безумный стук.

— Кто там? — закричал я.

— П-пожалуйста, помоги нам... — ответил некто. Я удивился. Это был тот самый голос, что на том моем дне рождения, но сейчас он казался по-настоящему искренним. В голосе чувствовалась боль, словно говорящий был тяжело ранен.

Я хотел встать, но колебался. Меня никогда раньше не искушали таким образом. Честно говоря, я в то утро был очень близок к открытию двери, но в итоге удержался от этого шага.

Через два дня я зашел в местный магазинчик. Я только заплатил за бутылку молока и газету, когда кто-то сильно ударился о дверь. Одновременно послышался длинный плачущий визг боли. Я повернулся к двери, но на стекле было расклеено столько рекламных бумажек, что я разглядел лишь силуэт женщины, стучавшей по стеклу ладонями. Продавец смотрел на меня как на сумасшедшего. В конце концов, я спросил, есть ли у него туалетная комната и прятался там десять минут, пока крик не прекратился.

Так повторялось еще четыре раза — я слышал смесь криков и слезных призывов. А вчера приходил Почтальон. Сначала он вежливо постучал, а потом просунул конверт в ящик.

Потом еще. И еще.

В общей сложности десять коричневых конвертов. Почтальон подождал несколько минут, пару раз постучал, потом оставил меня в покое.

Каждое письмо содержало лист бумаги формата А4. Но кто-то что-то на них писал, да с таким нажимом, что в центре каждой была большая дырка, а края потерлись. Я сунул их обратно в конверты и попытался выбросить все это из головы.

Ночью кто-то яростно стучался в дверь моей спальни. На этот раз не было ни крика, ни воя, ни рева. Просто плач. Десятки и десятки голосов тихо всхлипывали.

Еще один удар в дверь. Штукатурка посыпалась со стен на ковер. До сих пор не было слышно ни одного слова, за дверью лишь плакали.

Бам.

Я вскочил со стула.

Бам.

В углу двери появилась паутина из трещин.

Мой телефон зазвонил, и я услышал стук в оконное стекло. Я снял трубку и на том конце услышал еще больше плачущих голосов. Даже не рыдающих — это больше походило на рев ужаса и тоски. Я повесил трубку, но звонок продолжался, так что я отключил телефон.

Почти всю свою мебель я подтолкнул к двери и окну. Так прошло три часа с начала стука, который не ослабевал, как и плач. Я был абсолютно уверен, что моя дверь долго не протянет. Что касается моей недобаррикады, ее можно разбросать за пару минут. Я впервые столкнулся с реальной возможностью смерти.

Бам.

Чего они хотят?

Бам.

Может, они и не хотят причинять мне боль?

Бам.

Раньше они казались страшными, несущими угрозу.

Бам.

Зачем они это делают?

Бам.

Может быть, стоит и открыть...

Бам.

Может быть, стоит впустить их...

И вдруг наступила тишина. Даже плач прекратился. Я сидел не шевелясь в течение минуты, потом встал и поспешил к двери, чтобы выйти на улицу и убежать подальше от этой комнаты и проклятого стука. Разобрав баррикаду, я повернул ручку...

Заперто.

Опустившись на колени, я заглянул в замочную скважину. За моей спальней не было привычного коридора — там была другая комната, какая-то библиотека или учебный класс. Там никого не было, кроме ребенка, который сидел ко мне спиной и читал. Я постучал в дверь:

— Эй, парень! Открой дверь, ладно?

Он удивлённо оглянулся.

— Да, я здесь! — громче сказал я. — Можешь открыть дверь, пожалуйста?

— Я не могу. Я наказан. Мне нельзя ни с кем говорить. Уходи.

Он отвернулся от меня.

Поставленный в тупик и раздраженный, я начал вставать. Громкий стук еще раз нарушил тишину. Звучало так, будто что-то тяжелое ударилось о стекло. Мое окно!

Это была даже не попытка прорваться внутрь. Кто бы ни был за занавеской и стеклом, оно знало, что я внутри. Оно знало, что я напуган. И оно хотело, чтобы я боялся.

Я прильнул к двери и начал отчаянно бить по ней кулаками:

— Эй! Впусти меня! Мне правда нужно, чтобы ты открыл дверь...
♦ одобрил friday13
4 мая 2015 г.
Альбина чувствовала себя не в своей тарелке. Любой другой человек не заметил бы этого, но после долгих месяцев совместной жизни я научился видеть мелочи в её поведении, свидетельствующие, что она пребывает в тревоге: нервные сплетения пальцев, едва заметную вертикальную морщинку на лбу, поджатые уголки губ, выбившуюся из причёски светлую прядь волос. Пока я пил тёплый чай из фарфоровой чашки с розовыми цветами, она рассказывала, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Началось это где-то месяц назад. Нет, ничего особенного не произошло, всё вроде было как обычно, но… понимаешь, я стала замечать странности, которые со мной происходят в квартире. Сколько я тут живу, раньше такого не было. Ну и вообще, ты в курсе, что я не такая трусишка, чтобы от собственной тени шарахаться…

— Так что произошло-то? — спросил я.

Альбина вздохнула, на мгновение устало опустив веки:

— В том-то и дело, что ровным счётом ничего. Не могу выделить что-то конкретное — просто чувствую какую-то угрозу. Ну, понимаешь, то дурацкое ощущение, когда тебе кажется, что прямо за спиной у тебя кто-то ходит и вот-вот схватит тебя за горло. Оборачиваешься — там, конечно, никого. Успокаиваешься, делаешь пару шагов — опять то же самое. И так постоянно. Жутко выматывает, ты бы знал…

— Да, неприятно, — посочувствовал я.

— Началось-то с мелочи. Я просто вдруг начала дольше спать и при этом хуже высыпаться. Стала какая-то вялая, разговаривать стала в разы меньше, хотя раньше, как ты знаешь, меня было не заткнуть, — она грустно улыбнулась. — Ни с того ни с сего стала бояться темноты, хотя отродясь таким не страдала. Всё казалось, что если войду в тёмное помещение, то там и застряну навечно, буду бродить в темноте до конца дней и не смогу выбраться. Глупость какая, да? — Альбина деланно засмеялась и тревожно посмотрела на меня, будто выискивая на моём лице следы насмешливой ухмылки.

— Так что дальше?

— Дальше — хуже. Вот это проклятое беспричинное беспокойство усиливалось. Меня охватывали приступы паники на ровном месте — я боялась, что умру. Причём не когда-то в будущем, а вот прямо сейчас. Возникала уверенность, что смерть подкрадывается ко мне в эту самую секунду и я никак не смогу её избежать, что я обречена. И ладно там со здоровьем были бы проблемы — тогда страх был бы хотя бы уместен, — но ничего у меня не болело. А потом… потом беспокойство стало не таким уж беспричинным.

Она резко встала со стула и подошла к окну. Там, прислонившись к стеклу лбом, стала вглядываться во двор, где дети гоняли мяч.

От рассказа Альбины мне самому стало неприятно. Не зная, что говорить, я сделал ещё один глоток остывающего чая и стал ждать продолжения рассказа.

Не оборачиваясь, Альбина глухо спросила:

— Слушай, Максим, ведь ничего, что я тебе всё это рассказываю? Понимаю, мы тогда поссорились, но надеюсь, что мы ещё остаёмся друзьями. Ну и мне больше не к кому обратиться…

— Всё в порядке, — поспешил заверить я. Альбина вернулась за стол. Лицо её заметно посветлело.

— В общем, — продолжала она, — потом я начала слышать шорохи и видеть всякие тени и силуэты. Открываешь, например, дверь в кухню, а там вдруг что-то чёрное и мелкое под шкаф — шмыг! Смотришь под шкаф — пусто. Или сидишь и вдруг явственно слышишь тяжёлое дыхание в ванной. Вся в поту идёшь туда, встаёшь рядом и слышишь… дышит, точно дышит! Но когда открываешь дверь, всё пропадает. И всё такое прочее — смешки, постукивания, какие-то тёмные фигуры, существа, прочая ерунда…

Она схватилась за голову.

— Макс, мне кажется, что я схожу с ума. Совсем дошла до ручки, хожу как убитая, сплю по полдня и даже дольше. И ведь что самое страшное — ОНИ с каждым днём становятся всё крупнее и агрессивнее. Уже даже не скрываются почти. Показывают на меня пальцем, ухмыляются. Хотят меня прикончить, шепчут, что осталось уже немного. Мне так страшно, так плохо…

Я аж похолодел, представив, каково это. Взгляд Альбины тем временем перекинулся куда-то за мои плечи, где была приоткрытая дверь кухни. По тому, как окаменело её лицо, я понял, что она что-то увидела. Наклонившись вперёд, ближе к ней, я шёпотом спросил:

— Что там?

— Да вот, опять стоит… — её губы мучительно искривились. — Смеётся… пальцем грозит… мол, тебе конец…

Очень медленно я обернулся. В широкой щели между дверью и косяком никого не было.

— Уже средь бела дня вылезают, — обречённо пожаловалась Альбина. — Всё наглее и наглее. Боюсь, что скоро они перестанут меня просто пугать и возьмутся за дело… Посоветуй, что делать, Макс. Я больна? Может, меня смогут вылечить?

Чай в чашке был уже совсем холодным; его оставалось только на самом дне.

— Нет, Аля, не смогут, — грустно сказал я. — Тебя — не смогут. А вот меня…

Скрывать свои действия, как я делал целый месяц, больше не было нужды. Достав из кармана брюк вторую таблетку, я положил его в рот и запил остатками чая. Потом посмотрел на часы — всё по инструкции, прошло ровно полчаса с тех пор, как я принял первую. Она уже должна начать действовать.

Непонимание на лице Альбины сменилось ужасом. Лицо стало белым, как мел, руки, лежащие на столе, задрожали.

— Макс, не надо! Ты не можешь так… я же любила тебя! Мы любили друг друга!

— Извини, — сказал я искренне. — Я правда любил тебя, но так больше не могло продолжаться. Мне нужно вылечиться, вернуться к настоящей жизни в настоящем обществе.

Ноги перестали её держать, и Альбина свалилась с табурета на пол. Её дикий взгляд метался по комнате.

— Нет! — хрипло крикнула она. — Не троньте меня! Уйдите прочь! Макс…

— Прощай, — сказал я и, чтобы не видеть эту неприятную сцену, вышел из кухни, плотно закрыв за собой дверь. Третья таблетка ждала меня в пузырьке в комоде в моей спальне. Ударная доза.

Курс лечения подходил к концу.
♦ одобрил friday13
29 апреля 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Я рисую на телах людей. Порой они кажутся мне холодными, как трупы, и горячими, словно угли, а кожа — чисто бумага, чуть шершавая, местами неровная, но краска на нее ложится с легкостью. Крохотные капли растекаются маленькими кляксами, чтобы навсегда (или на какое-то время) застыть в изображении.

Начинал я с иероглифов. Ну знаете, мода такая была, все хотели иероглифы. Приходили и говорили: сделайте вот этот, и плевать какой-нибудь прошмандовке, что «вот этот» означает болезнь или смерть, а может, и вовсе проклятие какое. Сделайте! Пффф. Я делал, да. Делал, забирал деньги, а наутро на стене появлялась точная копия китайской закорючки.

Скоро я привык к тому, что вся студия расписана знаками смерти, бесплодия и горьковато-приторного отвращения. Эти иероглифы были самыми красивыми, как назло, вот дуры и покупались на финтифлюшку. Иногда мне чудилось, что именно поэтому в нашем городе столько зла и обмана, потому что все, все-все ходят, украшенные такими символами.

Скоро они вышли из моды, и я уже приготовился вздохнуть с облегчением, когда в студию пришла девчонка лет пятнадцати и попросила набить ей на запястье имя мальчика.

— Стоит ли на всю жизнь-то? — спросил тогда я.

— Конечно, — уверенно ответила та, сдув челку с глаз, — пусть хотя бы имя останется.

Мне все стало понятно: то ли бросил, то ли уехал.

Работу я выполнил аккуратно, получил кучу мятых бумажек и звонких монет (наверное, вытрясла из копилки) и принялся разглядывать иероглифы на стенах. Пора было обставить все в восточном стиле и посадить под окном сакуру. Но ведь замерзнет же в нашу-то зиму, как ударит минус двадцать, не то что заиндевеет — переломится и рассыплется щепками.

Я подозревал, что на стену рисунки переносит мой помощник, маленький Якомото, которого прошлой весной подобрал на улице. Собственно, он и натолкнул меня на мысль открыть салон. Маленький Якомото плохо говорил по-русски, все больше ыгыкал и показывал что-то жестами. Конечно, это он проказничает по ночам, думал я, пока не заметил одну странность.

Странность была неожиданной и волнующей.

В доме не было стремянок и высоких столов, а Якомото никогда бы не достал так высоко, как во-о-он тот значок, например.

Сделав это открытие, я подскочил и подошел вплотную к стене, поскреб ее пальцем, будто хотел проковырять дырку. Стена оказалась целой и твердой. От размышлений меня отвлек звонок в дверь.

— Мне нужна Анжелика, — заявила бледная до синевы женщина с трясущимися руками. — Немедленно.

— Здесь таких нет, — тихо ответил я, приготовился захлопнуть дверь и вернуться к рассматриванию стены.

— Мне нужна Анжелика, — упрямо твердила женщина. — Меня Татьяна зовут.

«Итак, она звалась Татьяной…» — прозвучал в голове занудный голос. В детстве я ненавидел «Евгения Онегина». И Пушкина тоже терпеть не мог.

— Я же сказал, здесь такие не живут, это не квартира, а салон.

— Я знаю, я пришла по адресу, — она переступила порог, толкнув меня в помещение. — Мне к вам и нужно. Вот, — достала из внутреннего кармана фотографию, — Анжелика.

С карточки на меня смотрела девочка лет трех в пышном платье, какие обычно покупают на детские утренники. Кудрявая, краснощекая, она напоминала располневшую куклу и смотрела строго, но в то же время доверчиво.

— А-а, вы картинку такую хотите?

— Ну да! — жарко зашептала Татьяна. — Заплачу, сколько скажете, вот возьмите, — она сунула мне в руку несколько купюр, — это предоплата. Только чтобы точь-в-точь как на фото.

— Проходите, — выдохнул я и даже позабыл о Якомото и иероглифах.

Татьяна осталась довольна моей работой. Долго рассматривала себя в зеркале, вертелась так и эдак, а после кивнула и, швырнув на стол оставшуюся часть денег, почти бегом направилась к выходу. Словно перестала замечать меня: я ее больше не интересовал.

Распахнув дверь, она нос к носу столкнулась с высоким мальчишкой — остроносым и взъерошенным. Он холодно смотрел на нас сверху вниз и не говорил ни слова, пока я не поздоровался.

— Я поживу у вас, — заявил он и, отодвинув Татьяну в сторону, решительно прошел внутрь.

— Простите? — Татьяна тем временем испарилась, оставив после себя запах сладких духов. — Как это поживете?

— Ну вот так. Поживу.

Я почесал в затылке и понял — мальчишка, скорее всего, сумасшедший. А с ними, как известно, лучше не спорить. Посидит да уйдет. И я предложил ему располагаться.

— Меня Артур зовут, — вежливо представился он.

Мне было все равно.

Потому что следующая клиентка взвизгнула:

— Набейте мне решетку внизу спины. Знаете, как в игрухах компьютерных. Которые опускаются, когда уровень проходишь.

Я знал, конечно, предупредил, что работа не на один час и не на один раз, девчонка согласно кивнула.

Все это время Артур неподвижно просидел на диване. Я уже бы три раза сбегал в туалет, дважды — пожрать, а он все сидел и сидел, словно не нуждался ни в том, ни в другом.

— Чаю? — спросил я, когда девчонка ушла. Артур покачал головой.

Якомото притащил кружку мне и сам уселся рядом с пластмассовым стаканчиком. Я все глядел на него, потом на стену, затем снова на него и опять на стену. Ну не мог он дотянуться так высоко, не мог. Тогда кто же рисовал иероглифы?

Детский плач за дверью оповестил о приходе нового клиента или, что вероятнее, клиентки, но никто не стучал. Ребенок просто стоял за дверью и ревел. Я кивнул Якомото, тот засеменил к выходу и уже через мгновение привел маленькую девчонку, одетую в пышное белое платье.

Я подавился чаем и отставил кружку, а Артур даже не шевельнулся.

«Конечно, пусть хотя бы имя останется», — зазвучал в голове тонкий голосок. Я перевел взгляд с девчушки-куклы на Артура.

— Слушай, Артур, а у тебя нет знакомой… Она такая невысокого роста, с рваной челкой, глаза темные…

— Была, — коротко отозвался тот. — Была когда-то.

— А сейчас не стало?

— Теперь у меня нет знакомых. Только два раза в год. Или три, я плохо учил религиоведение в школе.

При чем тут религиоведение, я не понял и пожевал язык — вдруг поможет.

«Кукла» заплакала еще пуще, а в комнату опять постучали. Голова раскалывалась, но дверь я все равно распахнул.

— Салют, — весело поздоровался паренек в водолазке. — Мне бы это… ну это… вот такое.

Порой косноязычие клиентов раздражало. Особенно оно бесило, когда рядом плакал противный ребенок.

Паренек сунул мне под нос засаленную бумажку с изображением уродливого шрама.

— Что это?

— Ну как… глаз!

— Зашитый?

— Агась, — цокнул он. — Типа оригинально и символично.

— И что же он символизирует, позвольте узнать? — я мотнул головой в сторону кресла.

— Ну-у, мне чё-то парни объясняли… типа того, что мы все слепы и блаблабла… Не знаю я, мне картинка нрава!

Красивая до безобразия, до отвращения, до тошноты. Торчащие из уродливого шрама нитки, как усы таракана, извивались под пальцами. Я ощущал их, мог потрогать. Но я должен это нарисовать, прямо на коже, будто на бумаге. Шершавой, неровной бумаге. Я вздохнул и взялся за иголки, изредка поглядывая в сторону застывшего Артура и Якомото, который поил «куклу» отвратительным пойлом из стаканчика. Часы тикали, а я думал о религиоведении в школе и днях поминовения усопших.

В следующий четверг я встал с кровати и почувствовал, что не могу разлепить веки. Знаете, иногда выражение «не могу проснуться» совсем не образное. Вчера лег поздно, совсем не выспался.

Я добрался до ванной наощупь и нашарил выключатель. Выключатель щелкнул, но свет не вспыхнул. Я медленно поднял руки, осторожно прикоснулся к своему лицу и услышал крик Якомото. А может, свой собственный. Раздирающий горло на части и бьющийся о стекла.

— Якомото! Якомото! Ты тоже, да? У тебя… — я захлебнулся словами, совсем позабыв, что малой не понимает русский. Я захлебнулся. Крик сменился хихиканьем.

Под пальцами стыло железо. Я развернулся, чтобы побежать — куда-нибудь, хоть куда, подальше, без оглядки. Но железо решетки (как в компьютерных играх, наверное) было повсюду.

Значит, на стенах рисовал все-таки мой маленький помощник.

Недавно я выбил на запястье девчонки имя ее погибшего друга — Артур.

А Анжелика, наверное, ребенок Татьяны, ведь правда?

— Якомото?..

Я глотнул воздуха и взвыл от боли.

Под пальцами змеились два бугристых шрама. Ночью Якомото зашил мне глаза.
♦ одобрил friday13
28 апреля 2015 г.
За последнее время в моём районе произошло несколько убийств. Ходили слухи, что это дело рук серийного маньяка. Все жертвы были детьми, и все они учились в одной школе. Они были убиты в течение нескольких дней один за другим. Убийства были очень жестокими — трупы находили в таком состоянии, что их почти невозможно было опознать. Каждого ребёнка хоронили в закрытом гробу.

Я знал родителей одного мальчика и пришёл на его похороны. Было очень грустно и печально. На могиле было много цветов. Я заметил, что среди цветов много клевера.

Когда похороны закончились, я пошёл посмотреть на могилы других жертв и увидел старушку, которая раскладывала на могилы клевер. Ей было по меньшей мере лет восемьдесят. Она выглядела очень грустной, когда клала клевер рядом с каждым надгробием. Затем она крестилась, складывала вместе руки и читала про себя молитву. Очевидно, кто-то из погибших детей приходился ей внуком... или внучкой?

Когда старушка проходила мимо, я вежливо спросил её:

— Вы не против, если я задам вам вопрос? Почему вы носите клевер на могилы?

Старушка остановилась и посмотрела на меня:

— Клевер — символ памяти, — ответила она. — Понимаете, мой внук недавно умер…

На её лице отразилась боль.

— Мне очень жаль слышать это, — поспешил сказал я.

— Это был несчастный случай, — сказала она. — Это случилось в школе. Над ним издевались одноклассники, и это зашло слишком далеко. Однажды его нашли в школьном туалете. Он повесился…

Слезы текли по лицу старушки, и, не в силах больше говорить, она повернулась и ушла.

В тот вечер я пришел домой, чувствуя себя неважно. Меня не отпускал образ доброй старушки, потерявшей внука. Я пошел спать, но не мог заснуть. Что-то в её словах беспокоило меня, что-то было неправильно.

Наконец, меня осенило. Я встал посреди ночи и отыскал на полке книгу гаданий, где, помимо всего прочего, было толкование значений растений. Открыв нужную страницу, я прочитал:

«Клевер — символ мести».
♦ одобрил friday13
26 апреля 2015 г.
Жил-был мальчик по имени Миша. Ему было 12 лет. Он был очень серьёзным мальчиком. В будущем он собирался стать политиком. Миша был такой серьёзный, что никогда не смеялся. Если кто-то из одноклассников делал или говорил какие-то несерьёзные вещи, Миша лишь снисходительно улыбался. Зато он очень ловко умел заискивать перед старшими ребятами и взрослыми. Учителя любили Мишу за серьёзность, всегда ставили его в пример другим ребятам. Особенно часто хвалили его внешний вид: Миша всегда был одет в тёмный костюм с галстуком. Ребята, однако, Мишу недолюбливали.

Как-то раз Миша лежал в своей кровати и засыпал. Вдруг в стене рядом с его лицом стал кто-то скрестись. «Мыши, — подумал Миша, — или крысы». Но он был уверен в себе и не мог даже представить, что какая-то там мышь или крыса может причинить ему вред. Он закрыл глаза, но тут раздался треск рвущейся бумаги. Миша открыл глаза...

Рядом с его лицом в стене образовалось отверстие, и оттуда вылезла чья-то рука. Миша замер от испуга. Сначала он подумал, что спит. Укусив свою губу, он почувствовал боль и понял, что не спит.

Рука была совершенно белая, как у гипсовой статуи. Она схватила Мишу за горло и стала то ли щупать, то ли душить. Миша еле вырвался и убежал к родителям в спальню. Они уже спали. Миша забрался в большое мягкое кресло и там свернулся калачиком. Его била мелкая дрожь. Он рассчитывал, что если рука будет его преследовать, то он разбудит криком родителей. Где-то часа через два он всё же заснул.

Утром было светло и не страшно. Миша вошёл к себе в комнату. Руки не было нигде. Ни под кроватью, ни в шкафах, ни в ящиках стола. Нигде. Да и дыры вроде не было в стене. Миша присмотрелся и увидел, что обои всё-таки порваны, а за обоями дыра в стене, через которую можно было просунуть руку. Но Миша не стал этого делать. Он нашёл свою почётную грамоту и заклеил ею намертво дыру.

Но вечером всё повторилось. Раздался треск бумаги, и опять вылезла белая рука. И опять Мише пришлось спать в спальне родителей.

Днём Миша решил, что надо бороться с этой белой рукой. Он нашёл в кладовке топор и наточил его очень и очень хорошо. Потом Миша положил топор под подушку.

Стемнело. Скоро появилась опять эта белая рука. Миша не стал долго думать: он прицелился и со всего маху ударил топором по руке. Откуда-то с той стороны стены послышался ужасный вопль. От этого вопля мурашки пошли по телу. Даже родители проснулись и прибежали из своей спальни. Миша быстро спрятал окровавленный топор и притворился, что тоже только что проснулся: он зевал и тёр глаза, растерянно глядя по сторонам.

Утром пришёл милиционер и стал интересоваться, почему, дескать, в этой квартире людям руки отрубают. Мише пришлось во всём сознаться. Оказалось, что эта рука принадлежала соседу. Сосед этот был старым алкоголиком. Он от своей жены спрятал заначку — пятьсот рублей. Жена отбирала у него все деньги, а надо же было на что-то покупать водку... Сосед заметил, что в одном месте стена с дефектом — в ней была небольшая дырка за обоями. Он и прятал в эту дыру деньги. А в последний раз сосед так далеко засунул деньги в дыру, что сам не мог их найти. Приходилось по вечерам, когда жена засыпала, ковыряться в дыре, чтобы найти пропажу. Так он и доковырялся до Миши. Белой рука была потому, что пока сосед ковырялся в стене, на коже оседали пыль и штукатурка.

Мише ещё не было четырнадцати лет, поэтому его не стали судить. Родителям же пришлось заплатить соседу-алкоголику большую сумму денег. Однако соседка быстро отобрала все эти деньги у мужа и положила их на счёт в банке.

Самое же интересное — отрубленная рука так и не нашлась. Все решили, что её выбросил Миша в состоянии аффекта. Со временем сам Миша тоже стал так думать. Однако ровно через год Мишу нашли задушенным в собственной кровати.
♦ одобрил friday13