Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

4 мая 2015 г.
Альбина чувствовала себя не в своей тарелке. Любой другой человек не заметил бы этого, но после долгих месяцев совместной жизни я научился видеть мелочи в её поведении, свидетельствующие, что она пребывает в тревоге: нервные сплетения пальцев, едва заметную вертикальную морщинку на лбу, поджатые уголки губ, выбившуюся из причёски светлую прядь волос. Пока я пил тёплый чай из фарфоровой чашки с розовыми цветами, она рассказывала, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Началось это где-то месяц назад. Нет, ничего особенного не произошло, всё вроде было как обычно, но… понимаешь, я стала замечать странности, которые со мной происходят в квартире. Сколько я тут живу, раньше такого не было. Ну и вообще, ты в курсе, что я не такая трусишка, чтобы от собственной тени шарахаться…

— Так что произошло-то? — спросил я.

Альбина вздохнула, на мгновение устало опустив веки:

— В том-то и дело, что ровным счётом ничего. Не могу выделить что-то конкретное — просто чувствую какую-то угрозу. Ну, понимаешь, то дурацкое ощущение, когда тебе кажется, что прямо за спиной у тебя кто-то ходит и вот-вот схватит тебя за горло. Оборачиваешься — там, конечно, никого. Успокаиваешься, делаешь пару шагов — опять то же самое. И так постоянно. Жутко выматывает, ты бы знал…

— Да, неприятно, — посочувствовал я.

— Началось-то с мелочи. Я просто вдруг начала дольше спать и при этом хуже высыпаться. Стала какая-то вялая, разговаривать стала в разы меньше, хотя раньше, как ты знаешь, меня было не заткнуть, — она грустно улыбнулась. — Ни с того ни с сего стала бояться темноты, хотя отродясь таким не страдала. Всё казалось, что если войду в тёмное помещение, то там и застряну навечно, буду бродить в темноте до конца дней и не смогу выбраться. Глупость какая, да? — Альбина деланно засмеялась и тревожно посмотрела на меня, будто выискивая на моём лице следы насмешливой ухмылки.

— Так что дальше?

— Дальше — хуже. Вот это проклятое беспричинное беспокойство усиливалось. Меня охватывали приступы паники на ровном месте — я боялась, что умру. Причём не когда-то в будущем, а вот прямо сейчас. Возникала уверенность, что смерть подкрадывается ко мне в эту самую секунду и я никак не смогу её избежать, что я обречена. И ладно там со здоровьем были бы проблемы — тогда страх был бы хотя бы уместен, — но ничего у меня не болело. А потом… потом беспокойство стало не таким уж беспричинным.

Она резко встала со стула и подошла к окну. Там, прислонившись к стеклу лбом, стала вглядываться во двор, где дети гоняли мяч.

От рассказа Альбины мне самому стало неприятно. Не зная, что говорить, я сделал ещё один глоток остывающего чая и стал ждать продолжения рассказа.

Не оборачиваясь, Альбина глухо спросила:

— Слушай, Максим, ведь ничего, что я тебе всё это рассказываю? Понимаю, мы тогда поссорились, но надеюсь, что мы ещё остаёмся друзьями. Ну и мне больше не к кому обратиться…

— Всё в порядке, — поспешил заверить я. Альбина вернулась за стол. Лицо её заметно посветлело.

— В общем, — продолжала она, — потом я начала слышать шорохи и видеть всякие тени и силуэты. Открываешь, например, дверь в кухню, а там вдруг что-то чёрное и мелкое под шкаф — шмыг! Смотришь под шкаф — пусто. Или сидишь и вдруг явственно слышишь тяжёлое дыхание в ванной. Вся в поту идёшь туда, встаёшь рядом и слышишь… дышит, точно дышит! Но когда открываешь дверь, всё пропадает. И всё такое прочее — смешки, постукивания, какие-то тёмные фигуры, существа, прочая ерунда…

Она схватилась за голову.

— Макс, мне кажется, что я схожу с ума. Совсем дошла до ручки, хожу как убитая, сплю по полдня и даже дольше. И ведь что самое страшное — ОНИ с каждым днём становятся всё крупнее и агрессивнее. Уже даже не скрываются почти. Показывают на меня пальцем, ухмыляются. Хотят меня прикончить, шепчут, что осталось уже немного. Мне так страшно, так плохо…

Я аж похолодел, представив, каково это. Взгляд Альбины тем временем перекинулся куда-то за мои плечи, где была приоткрытая дверь кухни. По тому, как окаменело её лицо, я понял, что она что-то увидела. Наклонившись вперёд, ближе к ней, я шёпотом спросил:

— Что там?

— Да вот, опять стоит… — её губы мучительно искривились. — Смеётся… пальцем грозит… мол, тебе конец…

Очень медленно я обернулся. В широкой щели между дверью и косяком никого не было.

— Уже средь бела дня вылезают, — обречённо пожаловалась Альбина. — Всё наглее и наглее. Боюсь, что скоро они перестанут меня просто пугать и возьмутся за дело… Посоветуй, что делать, Макс. Я больна? Может, меня смогут вылечить?

Чай в чашке был уже совсем холодным; его оставалось только на самом дне.

— Нет, Аля, не смогут, — грустно сказал я. — Тебя — не смогут. А вот меня…

Скрывать свои действия, как я делал целый месяц, больше не было нужды. Достав из кармана брюк вторую таблетку, я положил его в рот и запил остатками чая. Потом посмотрел на часы — всё по инструкции, прошло ровно полчаса с тех пор, как я принял первую. Она уже должна начать действовать.

Непонимание на лице Альбины сменилось ужасом. Лицо стало белым, как мел, руки, лежащие на столе, задрожали.

— Макс, не надо! Ты не можешь так… я же любила тебя! Мы любили друг друга!

— Извини, — сказал я искренне. — Я правда любил тебя, но так больше не могло продолжаться. Мне нужно вылечиться, вернуться к настоящей жизни в настоящем обществе.

Ноги перестали её держать, и Альбина свалилась с табурета на пол. Её дикий взгляд метался по комнате.

— Нет! — хрипло крикнула она. — Не троньте меня! Уйдите прочь! Макс…

— Прощай, — сказал я и, чтобы не видеть эту неприятную сцену, вышел из кухни, плотно закрыв за собой дверь. Третья таблетка ждала меня в пузырьке в комоде в моей спальне. Ударная доза.

Курс лечения подходил к концу.
♦ одобрил friday13
29 апреля 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Я рисую на телах людей. Порой они кажутся мне холодными, как трупы, и горячими, словно угли, а кожа — чисто бумага, чуть шершавая, местами неровная, но краска на нее ложится с легкостью. Крохотные капли растекаются маленькими кляксами, чтобы навсегда (или на какое-то время) застыть в изображении.

Начинал я с иероглифов. Ну знаете, мода такая была, все хотели иероглифы. Приходили и говорили: сделайте вот этот, и плевать какой-нибудь прошмандовке, что «вот этот» означает болезнь или смерть, а может, и вовсе проклятие какое. Сделайте! Пффф. Я делал, да. Делал, забирал деньги, а наутро на стене появлялась точная копия китайской закорючки.

Скоро я привык к тому, что вся студия расписана знаками смерти, бесплодия и горьковато-приторного отвращения. Эти иероглифы были самыми красивыми, как назло, вот дуры и покупались на финтифлюшку. Иногда мне чудилось, что именно поэтому в нашем городе столько зла и обмана, потому что все, все-все ходят, украшенные такими символами.

Скоро они вышли из моды, и я уже приготовился вздохнуть с облегчением, когда в студию пришла девчонка лет пятнадцати и попросила набить ей на запястье имя мальчика.

— Стоит ли на всю жизнь-то? — спросил тогда я.

— Конечно, — уверенно ответила та, сдув челку с глаз, — пусть хотя бы имя останется.

Мне все стало понятно: то ли бросил, то ли уехал.

Работу я выполнил аккуратно, получил кучу мятых бумажек и звонких монет (наверное, вытрясла из копилки) и принялся разглядывать иероглифы на стенах. Пора было обставить все в восточном стиле и посадить под окном сакуру. Но ведь замерзнет же в нашу-то зиму, как ударит минус двадцать, не то что заиндевеет — переломится и рассыплется щепками.

Я подозревал, что на стену рисунки переносит мой помощник, маленький Якомото, которого прошлой весной подобрал на улице. Собственно, он и натолкнул меня на мысль открыть салон. Маленький Якомото плохо говорил по-русски, все больше ыгыкал и показывал что-то жестами. Конечно, это он проказничает по ночам, думал я, пока не заметил одну странность.

Странность была неожиданной и волнующей.

В доме не было стремянок и высоких столов, а Якомото никогда бы не достал так высоко, как во-о-он тот значок, например.

Сделав это открытие, я подскочил и подошел вплотную к стене, поскреб ее пальцем, будто хотел проковырять дырку. Стена оказалась целой и твердой. От размышлений меня отвлек звонок в дверь.

— Мне нужна Анжелика, — заявила бледная до синевы женщина с трясущимися руками. — Немедленно.

— Здесь таких нет, — тихо ответил я, приготовился захлопнуть дверь и вернуться к рассматриванию стены.

— Мне нужна Анжелика, — упрямо твердила женщина. — Меня Татьяна зовут.

«Итак, она звалась Татьяной…» — прозвучал в голове занудный голос. В детстве я ненавидел «Евгения Онегина». И Пушкина тоже терпеть не мог.

— Я же сказал, здесь такие не живут, это не квартира, а салон.

— Я знаю, я пришла по адресу, — она переступила порог, толкнув меня в помещение. — Мне к вам и нужно. Вот, — достала из внутреннего кармана фотографию, — Анжелика.

С карточки на меня смотрела девочка лет трех в пышном платье, какие обычно покупают на детские утренники. Кудрявая, краснощекая, она напоминала располневшую куклу и смотрела строго, но в то же время доверчиво.

— А-а, вы картинку такую хотите?

— Ну да! — жарко зашептала Татьяна. — Заплачу, сколько скажете, вот возьмите, — она сунула мне в руку несколько купюр, — это предоплата. Только чтобы точь-в-точь как на фото.

— Проходите, — выдохнул я и даже позабыл о Якомото и иероглифах.

Татьяна осталась довольна моей работой. Долго рассматривала себя в зеркале, вертелась так и эдак, а после кивнула и, швырнув на стол оставшуюся часть денег, почти бегом направилась к выходу. Словно перестала замечать меня: я ее больше не интересовал.

Распахнув дверь, она нос к носу столкнулась с высоким мальчишкой — остроносым и взъерошенным. Он холодно смотрел на нас сверху вниз и не говорил ни слова, пока я не поздоровался.

— Я поживу у вас, — заявил он и, отодвинув Татьяну в сторону, решительно прошел внутрь.

— Простите? — Татьяна тем временем испарилась, оставив после себя запах сладких духов. — Как это поживете?

— Ну вот так. Поживу.

Я почесал в затылке и понял — мальчишка, скорее всего, сумасшедший. А с ними, как известно, лучше не спорить. Посидит да уйдет. И я предложил ему располагаться.

— Меня Артур зовут, — вежливо представился он.

Мне было все равно.

Потому что следующая клиентка взвизгнула:

— Набейте мне решетку внизу спины. Знаете, как в игрухах компьютерных. Которые опускаются, когда уровень проходишь.

Я знал, конечно, предупредил, что работа не на один час и не на один раз, девчонка согласно кивнула.

Все это время Артур неподвижно просидел на диване. Я уже бы три раза сбегал в туалет, дважды — пожрать, а он все сидел и сидел, словно не нуждался ни в том, ни в другом.

— Чаю? — спросил я, когда девчонка ушла. Артур покачал головой.

Якомото притащил кружку мне и сам уселся рядом с пластмассовым стаканчиком. Я все глядел на него, потом на стену, затем снова на него и опять на стену. Ну не мог он дотянуться так высоко, не мог. Тогда кто же рисовал иероглифы?

Детский плач за дверью оповестил о приходе нового клиента или, что вероятнее, клиентки, но никто не стучал. Ребенок просто стоял за дверью и ревел. Я кивнул Якомото, тот засеменил к выходу и уже через мгновение привел маленькую девчонку, одетую в пышное белое платье.

Я подавился чаем и отставил кружку, а Артур даже не шевельнулся.

«Конечно, пусть хотя бы имя останется», — зазвучал в голове тонкий голосок. Я перевел взгляд с девчушки-куклы на Артура.

— Слушай, Артур, а у тебя нет знакомой… Она такая невысокого роста, с рваной челкой, глаза темные…

— Была, — коротко отозвался тот. — Была когда-то.

— А сейчас не стало?

— Теперь у меня нет знакомых. Только два раза в год. Или три, я плохо учил религиоведение в школе.

При чем тут религиоведение, я не понял и пожевал язык — вдруг поможет.

«Кукла» заплакала еще пуще, а в комнату опять постучали. Голова раскалывалась, но дверь я все равно распахнул.

— Салют, — весело поздоровался паренек в водолазке. — Мне бы это… ну это… вот такое.

Порой косноязычие клиентов раздражало. Особенно оно бесило, когда рядом плакал противный ребенок.

Паренек сунул мне под нос засаленную бумажку с изображением уродливого шрама.

— Что это?

— Ну как… глаз!

— Зашитый?

— Агась, — цокнул он. — Типа оригинально и символично.

— И что же он символизирует, позвольте узнать? — я мотнул головой в сторону кресла.

— Ну-у, мне чё-то парни объясняли… типа того, что мы все слепы и блаблабла… Не знаю я, мне картинка нрава!

Красивая до безобразия, до отвращения, до тошноты. Торчащие из уродливого шрама нитки, как усы таракана, извивались под пальцами. Я ощущал их, мог потрогать. Но я должен это нарисовать, прямо на коже, будто на бумаге. Шершавой, неровной бумаге. Я вздохнул и взялся за иголки, изредка поглядывая в сторону застывшего Артура и Якомото, который поил «куклу» отвратительным пойлом из стаканчика. Часы тикали, а я думал о религиоведении в школе и днях поминовения усопших.

В следующий четверг я встал с кровати и почувствовал, что не могу разлепить веки. Знаете, иногда выражение «не могу проснуться» совсем не образное. Вчера лег поздно, совсем не выспался.

Я добрался до ванной наощупь и нашарил выключатель. Выключатель щелкнул, но свет не вспыхнул. Я медленно поднял руки, осторожно прикоснулся к своему лицу и услышал крик Якомото. А может, свой собственный. Раздирающий горло на части и бьющийся о стекла.

— Якомото! Якомото! Ты тоже, да? У тебя… — я захлебнулся словами, совсем позабыв, что малой не понимает русский. Я захлебнулся. Крик сменился хихиканьем.

Под пальцами стыло железо. Я развернулся, чтобы побежать — куда-нибудь, хоть куда, подальше, без оглядки. Но железо решетки (как в компьютерных играх, наверное) было повсюду.

Значит, на стенах рисовал все-таки мой маленький помощник.

Недавно я выбил на запястье девчонки имя ее погибшего друга — Артур.

А Анжелика, наверное, ребенок Татьяны, ведь правда?

— Якомото?..

Я глотнул воздуха и взвыл от боли.

Под пальцами змеились два бугристых шрама. Ночью Якомото зашил мне глаза.
♦ одобрил friday13
28 апреля 2015 г.
За последнее время в моём районе произошло несколько убийств. Ходили слухи, что это дело рук серийного маньяка. Все жертвы были детьми, и все они учились в одной школе. Они были убиты в течение нескольких дней один за другим. Убийства были очень жестокими — трупы находили в таком состоянии, что их почти невозможно было опознать. Каждого ребёнка хоронили в закрытом гробу.

Я знал родителей одного мальчика и пришёл на его похороны. Было очень грустно и печально. На могиле было много цветов. Я заметил, что среди цветов много клевера.

Когда похороны закончились, я пошёл посмотреть на могилы других жертв и увидел старушку, которая раскладывала на могилы клевер. Ей было по меньшей мере лет восемьдесят. Она выглядела очень грустной, когда клала клевер рядом с каждым надгробием. Затем она крестилась, складывала вместе руки и читала про себя молитву. Очевидно, кто-то из погибших детей приходился ей внуком... или внучкой?

Когда старушка проходила мимо, я вежливо спросил её:

— Вы не против, если я задам вам вопрос? Почему вы носите клевер на могилы?

Старушка остановилась и посмотрела на меня:

— Клевер — символ памяти, — ответила она. — Понимаете, мой внук недавно умер…

На её лице отразилась боль.

— Мне очень жаль слышать это, — поспешил сказал я.

— Это был несчастный случай, — сказала она. — Это случилось в школе. Над ним издевались одноклассники, и это зашло слишком далеко. Однажды его нашли в школьном туалете. Он повесился…

Слезы текли по лицу старушки, и, не в силах больше говорить, она повернулась и ушла.

В тот вечер я пришел домой, чувствуя себя неважно. Меня не отпускал образ доброй старушки, потерявшей внука. Я пошел спать, но не мог заснуть. Что-то в её словах беспокоило меня, что-то было неправильно.

Наконец, меня осенило. Я встал посреди ночи и отыскал на полке книгу гаданий, где, помимо всего прочего, было толкование значений растений. Открыв нужную страницу, я прочитал:

«Клевер — символ мести».
♦ одобрил friday13
26 апреля 2015 г.
Жил-был мальчик по имени Миша. Ему было 12 лет. Он был очень серьёзным мальчиком. В будущем он собирался стать политиком. Миша был такой серьёзный, что никогда не смеялся. Если кто-то из одноклассников делал или говорил какие-то несерьёзные вещи, Миша лишь снисходительно улыбался. Зато он очень ловко умел заискивать перед старшими ребятами и взрослыми. Учителя любили Мишу за серьёзность, всегда ставили его в пример другим ребятам. Особенно часто хвалили его внешний вид: Миша всегда был одет в тёмный костюм с галстуком. Ребята, однако, Мишу недолюбливали.

Как-то раз Миша лежал в своей кровати и засыпал. Вдруг в стене рядом с его лицом стал кто-то скрестись. «Мыши, — подумал Миша, — или крысы». Но он был уверен в себе и не мог даже представить, что какая-то там мышь или крыса может причинить ему вред. Он закрыл глаза, но тут раздался треск рвущейся бумаги. Миша открыл глаза...

Рядом с его лицом в стене образовалось отверстие, и оттуда вылезла чья-то рука. Миша замер от испуга. Сначала он подумал, что спит. Укусив свою губу, он почувствовал боль и понял, что не спит.

Рука была совершенно белая, как у гипсовой статуи. Она схватила Мишу за горло и стала то ли щупать, то ли душить. Миша еле вырвался и убежал к родителям в спальню. Они уже спали. Миша забрался в большое мягкое кресло и там свернулся калачиком. Его била мелкая дрожь. Он рассчитывал, что если рука будет его преследовать, то он разбудит криком родителей. Где-то часа через два он всё же заснул.

Утром было светло и не страшно. Миша вошёл к себе в комнату. Руки не было нигде. Ни под кроватью, ни в шкафах, ни в ящиках стола. Нигде. Да и дыры вроде не было в стене. Миша присмотрелся и увидел, что обои всё-таки порваны, а за обоями дыра в стене, через которую можно было просунуть руку. Но Миша не стал этого делать. Он нашёл свою почётную грамоту и заклеил ею намертво дыру.

Но вечером всё повторилось. Раздался треск бумаги, и опять вылезла белая рука. И опять Мише пришлось спать в спальне родителей.

Днём Миша решил, что надо бороться с этой белой рукой. Он нашёл в кладовке топор и наточил его очень и очень хорошо. Потом Миша положил топор под подушку.

Стемнело. Скоро появилась опять эта белая рука. Миша не стал долго думать: он прицелился и со всего маху ударил топором по руке. Откуда-то с той стороны стены послышался ужасный вопль. От этого вопля мурашки пошли по телу. Даже родители проснулись и прибежали из своей спальни. Миша быстро спрятал окровавленный топор и притворился, что тоже только что проснулся: он зевал и тёр глаза, растерянно глядя по сторонам.

Утром пришёл милиционер и стал интересоваться, почему, дескать, в этой квартире людям руки отрубают. Мише пришлось во всём сознаться. Оказалось, что эта рука принадлежала соседу. Сосед этот был старым алкоголиком. Он от своей жены спрятал заначку — пятьсот рублей. Жена отбирала у него все деньги, а надо же было на что-то покупать водку... Сосед заметил, что в одном месте стена с дефектом — в ней была небольшая дырка за обоями. Он и прятал в эту дыру деньги. А в последний раз сосед так далеко засунул деньги в дыру, что сам не мог их найти. Приходилось по вечерам, когда жена засыпала, ковыряться в дыре, чтобы найти пропажу. Так он и доковырялся до Миши. Белой рука была потому, что пока сосед ковырялся в стене, на коже оседали пыль и штукатурка.

Мише ещё не было четырнадцати лет, поэтому его не стали судить. Родителям же пришлось заплатить соседу-алкоголику большую сумму денег. Однако соседка быстро отобрала все эти деньги у мужа и положила их на счёт в банке.

Самое же интересное — отрубленная рука так и не нашлась. Все решили, что её выбросил Миша в состоянии аффекта. Со временем сам Миша тоже стал так думать. Однако ровно через год Мишу нашли задушенным в собственной кровати.
♦ одобрил friday13
21 апреля 2015 г.
Всю жизнь я прожил в съемных коммунальных комнатах в надежде, что когда-нибудь съеду и куплю себе квартирку в хорошей многоэтажке. Но увы — с моей работой это было нереально. Однажды мой друг позвонил мне и сказал, что может помочь мне с квартирой. Через день мы встретились с Андреем, и он познакомил меня с риэлтором. Тот, в свою очередь, сразу же попросил меня поехать с ним в эту квартиру и посмотреть мои будущие «хоромы». Это была недавно достроенная многоэтажка почти за городом. Меня, конечно, всё устраивало, да и цена была подозрительно низкой для такой квартиры. А квартира была однокомнатная, со всеми удобствами: ванна, туалет отдельно — не то, что мои прошлые съемные квартиры. Меня все устраивало, мои глаза горели, и я сразу же согласился продать свою трехкомнатную квартиру, которая досталась мне от бабушки. Находилась она за 150 километров от моего города, поэтому денег с продажи едва хватило на мою новенькую обитель. За неделю мы все уладили, и я уже собрался переезжать в новый дом. Радости не было предела. Всю дорогу я думал — а нет ли какого подвоха? У меня возникали разные мысли, но радость преодолела все мои доводы. Когда я подъезжал на автобусе к моей остановке, был уже темный вечер, и, как ни странно, я не заметил, чтобы хотя бы в одной квартире горел свет. Я был единственным, кто вышел на этой остановке — дальше была конечная.

Подойдя к подъезду, я начал искать ключи от домофона. На улице было очень темно из-за того, что дальше этого дома никаких новостроек не было, лишь через пару километров начинались дачные поселки. Единственным источником света был уличный фонарь, который светил на дорогу, поэтому рядом с подъездом была кромешная тьма. Я с трудом нашел ключи и зашел в подъезд. В подъезде была мертвая тишина и все та же тьма. «Но как?» — подумал я. Когда я приезжал с риэлтором в мою квартиру, я и не обратил внимания на свет в подъезде — был день, и некогда было думать об этом.

Делать было нечего, нужно было идти к лифту. Моя квартира находилась на пятом этаже, всего этажей было одиннадцать. И как вы думаете? Конечно же, лифт не работал! Я достал свой старенький телефон и, подсвечивая его экраном перед собой, начал подниматься по лестнице. Я даже не обратил внимания на жильцов, когда приезжал сюда для осмотра квартиры. Неужели все недавно поселившиеся жильцы уже спят? Ведь еще и десяти нет!.. Мои мысли менялись каждые пять секунд. Мне становилось жутко, и я старался идти тихо, практически не издавая шума. Атмосфера была гнетущая, хотелось как можно скорее зайти в квартиру и включить свет. Я поднимался все выше и выше, но силы отступали, и я практически не мог идти. Неужели я не могу подняться до пятого этажа с маленькой сумкой в руках? Я посмотрел на часы — было уже 1:20. «Не может быть!» — подумал я. Сколько я уже поднимаюсь по этой проклятой лестнице? Я начал ускоряться и считать этажи. Первый, второй, третий, четвертый, пятый... шестой? Что за чертовщина?

Я остановился и прижался к стене. Мое дыхание сбилось, и я слышал в тишине, как бьется мое сердце. Немного отдышавшись, я услышал, как внизу что-то заскрипело. Потом послышался еще более громкий звук — это был лифт, он начал подниматься. Я не знал, что и думать. Может, один из новых жителей вернулся с работы или из гостей?

Лифт достиг моего этажа и остановился. Я молился, чтобы двери лифта не открылись, но они открылись, и я зажмурился. Я не открывал их, наверное, целую вечность, но никаких звуков не было: лифт стоял на моем этаже, двери не закрывались. «Так, возьми себя в руки», — сказал я себе мысленно, открыл глаза и помчался на этаж сверху. Услышал, как двери лифта закрылись, и он начал подниматься выше, будто преследуя меня. Я поднимался все выше и выше, ноги совсем не слушались меня, я то и дело спотыкался и падал. И тут я увидел, что дверь в квартиру напротив меня открыта. Что было внутри, я не видел — было темно. Я забежал внутрь, и дверь захлопнулась сама собой. Я как-то не придал этому значения — всё ещё был слишком напуган тем проклятым лифтом.

Немного успокоившись, я подошёл к окну. За ним ничего не было — кромешная тьма, будто окно закрасили черной краской. Я пошёл на кухню и посмотрел на окно там, но и здесь за пределами квартиры была такая же полная темнота...

«Боже, да что со мной такое? — подумал я в ужасе. — Я схожу с ума?»

Взяв первое, что попалось под руку — это оказался светильник, — я кинул его прямо в окно. В комнату проник ярчайший свет, и я упал, потеряв сознание.

Очнулся уже в больничной палате. Оказалось, что я пролежал в коме три года после страшной автокатастрофы: в тот вечер водитель автобуса, в котором я ехал в свою новую квартиру, не справился с управлением и выехал на встречную полосу, где ехал «КамАЗ». В аварии никто не выжил, кроме меня. До моей остановки оставалось всего 500 метров...

Через пару месяцев я выписался из больницы и вместе с другом вновь поехал в ту самую квартиру. Мы хотели все-таки отметить мое новоселье и выздоровление. Когда мы подъезжали к дому, уже смеркалось. Я кинул взгляд на приближающийся дом — ни в одной квартире не горел свет. Я осмотрелся и увидел, что все пассажиры исчезли — в автобусе, кроме меня, никого не было. По спине побежали мурашки.
♦ одобрил friday13
17 апреля 2015 г.
Было это в начале 90-х. Меня, мелкого третьеклассника, как обычно, отправили на лето в деревню к бабке с дедом. Деревня была не такая уж убогая, ибо Крайний Север (кто был в глубинке Архангельской области, тот поймет). Старинные, деревянные двух— и трехэтажные дома, большой двор, коровы, куры. Деревня стояла на берегу реки у устья Белого моря, на ближайшие 250 километров ничего толком нет, глушь глушью. Но туда я ехал с удовольствием — компьютера ведь тогда не было, а тут можно гулять с местной шпаной, спать, смотреть по телевизору смешного Ельцина и бабкины сериалы. Бабка с дедом тоже хорошие были, хозяйственные, жили относительно небедно, да и мы всем помогали. Дед вообще как царь жил, имел снегоход с лодкой моторной, что не у каждого колхозника было. Мужик он был с большой буквы. Огромного роста, сажень в плечах, жилистый, с бело-черной бородой и громким басом, он не выглядел на свой восьмой десяток. Еще глаза у него не было, фрицы выбили. На праздниках в пиджаке на елку новогоднюю был похож, весь в медалях. Вояка, прям Один одноглазый. Песни всегда пел и шутки шутил.

Так вот, решил дед, как обычно, к избе в тайгу ехать, да и меня взял, чтобы жизни учился — рыбу ловить и силки ставить. Сели с утра на лодку, всё собрали, бабка еды наложила. Путь долгий был, день плыть. Погода отменная была, комары на реке не донимали. Дед все шутил про какие-то цацки мясистые, которые я хватать должен, когда девушку мечты увижу. Понесло старого — уж лучше про войну рассказывал бы, но он этой темы избегал всегда, говорил, мал те ужасы знать. Следов людей на берегах не было, лишь вдоль берега иногда попадались всякие бочки да бревна.

Где-то к вечеру мы приблизились к большой крутой излучине. На высоком берегу виднелись какие-то старые развалины — видно было, что давно здесь кто-то жил. Дед насторожился, говорит, мол, место это опасное и зовется «Темный наволок». Погода, как будто услышав деда, резко поменялась, заморосил дождь, тучи налетели. Рябь на воде быстро переросла в неплохую такую качку. Я малой был, плавать не особо умел и боялся сильно, держался за деда, как за дерево, просил его причалить. Дед молчал и лишь прибавлял скорости на моторе. Дальше ветер совсем осмелел, лодку шатало только так. Вода заливала днище. Я начал плакать. На душе как будто пусто стало, страх непонятно чего появился. Дед, хоть и был с виду невозмутим, но было видно, что тоже не в себе. Попытки плыть дальше были оставлены, и мы причалили к берегу. Надо было спрятаться от дождя и ветра, благо вдалеке виднелся покошенный сарай. Дед уже открыто нервничал, глаз его единственный бегал из стороны в сторону, а руки дрожали. Он как будто хотел что-то сказать, да не мог. Привязав лодку, мы направились к сараю. Внутри ничего почти не было — старые сети, жестяные пустые банки да ржавая лопата. Снаружи уже вовсю шла буря. Дед расстелил брезент, достал термос, чтобы налить чаю, но руки его ходили ходуном. Я всерьез забеспокоился. Начал спрашивать, что с ним, а он лишь невнятно что-то бормотал, как я понял, про проклятое место. Затем он посмотрел на меня с дикой усталостью — такого взгляда у деда я раньше не видел, — и сказал, что ему что-то плохо, и он вздремнет, и потом в путь дальше, а там и погода стихнет. Положил рядом, предварительно зарядив, ружье и наказал не уходить никуда и чуть что будить его. Спустя некоторое время на меня накатила дикая усталость, я честно пытался бодрствовать, но вместо этого впал в какую-то непонятную дрему.

Проснувшись, я не сразу понял, что что-то произошло. На улице вроде бури не было, стояла ночь. Дед лежал, как лежал. Я решил его разбудить, но не смог. Дед не дышал. Вот тут-то меня взяла паника. Я испугался до смерти. Один в тайге, ночь, дед никак не реагирует. Взяв всю волю в кулак, решил искать помощь. Подняв еле как ружье (вдруг волки или еще что), я побежал к лодке. Тут я понял, что пространство как будто изменилось: небо отсвечивало багровым светом, ветра не было совсем. Река была абсолютно обездвижена, а в носу ощущался запах гари, звуки слышались не как обычно. Это все выглядело, как настоящий кошмар. Посмотрев на вершину берега, я увидел деревянную церквушку. Готов был поклясться, что ее днем не было. В церквушке горел свет. Я побежал туда, бросив ружье. Приблизившись, я услышал голоса — они читали молитву. Открыв дверь, я увидел множество людей: женщины, дети, старухи и мужчины. Они не обратили на меня внимания. Смотрели на икону и молились. Выглядели они странно — одежду такую я видел только в старых бабкиных семейных фотографиях. На женщинах платки, платья, дети в рубахах, мужчины в черных зипунах. Я начал просить их о помощи. Все обернулись и посмотрели на меня. Две женщины подошли ко мне и взяли за руки, мужчины закрыли за мной дверь на засов. Я кричал, говорил, что деду моему нужно помочь, но они не слушали. Они привели меня к иконе и сказали молиться. Их речи действовали на меня странно, как гипноз. Не знаю почему, но я начал что-то бормотать про Иисуса, хотя никогда Библию даже не открывал, о деде забыл и погрузился в какое-то забытье. Женщины и старухи начали говорить, что мы все очутимся в Раю, что Бог нас ждет, а Антихрист не получит наши души. Я не понимал, что происходит, да и не хотел. Слова людей из молитв плавно превращались в рыдания, дети начинали кричать. Мужчины стояли с каменными лицами, беззвучно читая молитву. И тут резко наступила гробовая тишина. В дверь церквушки начали ломиться, причём с каждым разом все сильнее и сильнее. Я не знал, кто ломится, но это было страшно. Женщины и дети заорали в истерике. Мужчины оцепенели на месте. Один из них вдруг взял свечу и решительно кинул ее в охапку сена в углу. В помещении мгновенно начался пожар. Никто не бежал, все смотрели на распространяющийся огонь, и я понял, что они решили сжечь себя и меня заодно вместе с ними. Подумал бежать, но понял, что женщины вцепились в меня намертво. Огонь все приближался, люди начинали гореть и истошно кричать. Дверь в это время еле держалась от натиска ударов извне. Меня объял нечеловеческий страх. Огонь, дым, непонятные люди, решившие себя и меня сжечь заживо, да ещё и в церковь ломился настоящий Антихрист. Я начинал терять сознание. Но тут дверь в помещение была выбита, и на меня сквозь огонь и дым надвинулось непонятное огромное существо. Через слезы я увидел, что в руке у него огромный топор, и он двигался именно ко мне. Рука замахнулась в ударе, я зажмурил глаза, готовый к смерти, но тут удар, и что-то брызнуло. Оцепенение закончилось. Я открыл глаза и увидел мертвых старух, что держали меня. Повернув голову, я увидел человека. Покрытый копотью, с искаженным в дикой ярости одноглазым опаленным лицом и с окровавленной лопатой в руках стоял мой дед. Взяв меня за подмышки и прижав к груди, спасая от огня, он помчался вон из церкви, отгоняя лопатой обступающих нас горящих людей. Стоял гул: «Антихрист! Антихрист!». Кольцо одержимых людей сжималось. Дед дрался отчаянно, ничего не видя, я слышал звук лопаты, дробящей кости, и мощный дедовский мат. Чудом выбравшись из церкви, дед побежал со мной к берегу, и больше я ничего не запомнил…

Проснулся я в райцентре в больнице. Медсестра сказала, что у меня отравление угарным газом и ожоги дыхательных путей. Меня нашли рыбаки в лодке за 50 километров от «Темного наволока», без сознания и укрытого брезентом. Спустя несколько дней нашли и деда — он полулежал-полусидел в том же месте, в котором я его оставил перед выходом из сарая. Никакой церкви там не было, лишь давно заросшие обугленные бревна. Моей истории о «Темном наволоке» милиция из райцентра не поверила, как и мои родители — списали на шок. Лишь участковый и рыбаки, нашедшие меня, перекрестились.

Бабку мы забрали с собой из деревни, деда похоронили. Когда я повзрослел, бабушка уже почти при смерти рассказала историю, о том, как сотрудники НКВД в 20-х годах хотели увести из тайги и культурно просветить местных старообрядцев, пытались взять силой, но те заперлись в своей церкви и сожгли себя заживо, думая, что на землю явился Антихрист. Потушив пожар и разобрав пепелище, они нашли еле живого ребенка. Это был мой дед.
♦ одобрил friday13
13 апреля 2015 г.
Одна женщина проводила отпуск в Мексике. Ей надоело ходить на экскурсии с гидом, и она решила исследовать город самостоятельно. Зайдя в переулок, где располагался магазин сувениров, она увидела маленькую собачку. Собачка поразила женщину — настолько она была милая. Когда она подошла к ней и взяла на руки, собачка стала лизать ей лицо. У неё не было никакого поводка и ошейника, поэтому женщина решила, что это бездомное животное. Собачка так очаровала женщину, что она решила взять её себе.

Перевозить животных из страны в страну незаконно, поэтому по пути домой, пересекая границу Соединённых Штатов, женщина спрятала собачку под свитер и сделала вид, что беременна. Сотрудники таможни на границе ничего не заподозрили.

Женщина занесла своего нового питомца в квартиру, помыла его и поставила собачке миску с едой. Она постелила половичок для собачки на кухне, чтобы та спала на нём, а затем отправилась по делам.

Вернувшись домой через несколько часов, женщина обнаружила, что её собачка прогрызла дырку в стене на кухне. Выглядела она беспокойной и болезненной, глаза были покрасневшими. Испугавшись, что её собачка заболела, женщина завернула её в одеяло и взяла спать с собой в кровать.

На следующее утро женщина проснулась оттого, что её любимец грыз ей ухо. Она вскрикнула и оттолкнула собаку. Поняв, что ее новый питомец серьезно заболел, женщина отнесла его к ветеринару. Зайдя в кабинет к врачу с животным, она сказала:

— Пожалуйста, помогите! Что-то не так с моей собакой!

Ветеринар взглянул на собаку и изменился в лице:

— Собакой?

— Я не знаю, что это за порода, — ответила женщина. — Может, какая-то редкая мексиканская?

Ветеринар покачал головой:

— Это не собака. Это канализационная крыса!

— Крыса?! — ужаснулась женщина и выронила тварь на пол.

— Да, — сказал ветеринар. — И, по всей видимости, у неё бешенство...
♦ одобрил friday13
8 апреля 2015 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Табашников Юрий

Она сидела на кровати, застеленной белой простынею, посредине небольшой комнатки, отгороженная от всего внешнего мира крепкими металлическими дверями и кирпичными стенами. Седые волосы, без малейшего намёка на другой цвет, кроме украденного у лунного света серебра, вновь упали на покрытый мелкой сеткой морщин лоб. Женщина торопливо убрала сбежавшие пряди наверх и поспешно принялась набирать заветный номер на панели недорогого сотового телефона:

— Сейчас, сейчас, доченька, подожди немножечко, подожди, минуточку... Алло? Света? Свет, это — ты? Да, да, конечно, мама... Нет, нет, я не положу больше трубку, никогда, никогда... Понимаешь, просто деньги кончились... Бывает такое, доча, часто бывает... Я заберу тебя оттуда, заберу обязательно... Не плачь, не рви мне сердце, доча... Холодно? Темно? А у нас светло и тепло...

Наблюдая за женщиной, с другой стороны двери стояли два человека, одетые в белые халаты. Высокий рыжеволосый медбрат повернул голову к низкорослому, симпатичному доктору:

— Смотрите, дозвонилась, типа... Просто вся светится...

— Это и неудивительно, — негромко отозвался молодой, недавно устроившийся в диспансер врач. — Её сознание, словно якорем, зацепилось за знакомый предмет, балансируя на грани абсолютного безумия. Интересно, а она действительно набирает номер, звонит куда-то, или просто машинально сама с собой играет? Вот что, Миш, она истощена. Введите ей снотворное и всё остальное по полной программе, как я прописал, а телефончик, пока спит, принеси мне.

— Жалко человека. Да тут любой бы на её месте не выдержал... Хорошо, хорошо, Иван Сергеевич, сделаю, как сказали...

* * *

(за несколько дней до описываемых событий)

(11:48)

— Мам, что хотела?

— Доча, я там, в сумке, вам ещё печенья положила...

— Мам, да найдём мы всё, не суетись ты так!

— Что делают отец и Димка?

— Да вон, малину собирают, только каждый по-своему. Димка себе в рот, а папка в ведро.

— Это Димка может!

— Ага, ладно, мам, попозже позвони.

(13:06)

— Доча, это опять я. Вот сижу на работе, перерыв начался, думаю, наберу и спрошу, как вы там.

— Да, мам, всё нормально. Димка рядом со мной, а вот отца уже минут двадцать не видно. Пойдём, его поищем. Димка, посмотри за вёдрами, пойду посмотрю, где папка твой прячется.

— Доча, ты братишку не бросай, ведь он совсем маленький. Идёшь куда — бери его с собой. Да вы покричите, отец и откликнется.

— Ну да... Димка, позови батю.

— Па-ап, папка-а...

— Голосистый он у нас, артистом оперным, точно, будет.

— Ладно, мам, пойдём отца поищем.

— Найдёшь — позвони.

— Ага. Обязательно.

(13:43)

— Мам, мам, ма-ам!

— Что, доча? Что-то плохо так слышно...

— Мам, мам, здесь кто-то есть! Зверь какой-то! Мам, мам, мы видели среди посадок что-то большое! И слышали, как он рычит...

— Доча, доча, где отец?

— Ой, мам, кусты трещат... Оно идёт сюда! Димка, иди ко мне, иди, бери меня за руку... Да быстрей, Дим, быстрей!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
6 апреля 2015 г.
— Серега, что творишь? — спросил я в телефон, стараясь унять волнение в голосе.

— Да ничего такого. А что — есть предложения?

— Давай, бери бухло и двигай ко мне. Закуска есть, — предвосхитил я закономерный вопрос.

— Димон, у меня денег нет, — поскучнел Сергей.

— Да пофигу на коньяк, бери водки, — немного подумав, я добавил. — Литр.

— А-а-а, ну так бы сразу и говорил, потому как на литр водки деньги я всегда найду, а на твой коньяк у меня денег нет. А что случилось-то?

— Придешь — расскажу, и без водки тут не обойтись, потому что я на измене лютой.

— Жди, минут через десять буду, — очень серьезным, почти офицерским голосом произнес Сергей и прервал связь.

* * *

— Девушка она очень эффектная, такая жгучая брюнетка, но, насколько я понимаю, крашеная. Зовут Лиза. Чем-то похожа на Эльвиру — повелительницу тьмы. Познакомились мы с ней лет шесть назад, когда я на работу к нам в фирму устроился. Она там главным бухгалтером работала. Ну, сначала, конечно, присматривались друг к другу, и тут праздник какой-то неожиданно произошел. То ли день рождения, то ли восьмое марта, впрочем, неважно. Ну и после того, как все подпили изрядно, пошли мы покурить, и завязалась у нас беседа: о всяких там параллельных мирах и чертовых дырах. Первый ее вопрос был о том, читал ли я Карлоса Кастанеду. Ну, я и ляпнул, что читал, хотя, на самом деле только слышал про этого гражданина. А чем он там знаменит — даже представления не имел, да и не имею.

С этого у нас и завязались отношения, но не физические, а чисто разговорно-мистические. Я-то люблю всякие непознанности и таинственности, а ее, по-видимому, никто, кроме меня, всерьез не воспринимал. В общем, из всех ее откровений я понял одно: что девушка явно не от мира сего. В смысле адекватности к окружающей действительности она, конечно, в полном порядке: ребенок есть, и сама работает бухгалтером, но внутренний мир у нее более насыщенный и пропитан всякими тайными знаками и знамениями.

Короче, многое она мне успела поведать, различных теорий, пока не уволилась, и лет пять мы с ней не виделись. И вот месяца полтора назад звонит у меня домофон, а я, по запаре даже не спросив, кто, открыл дверь. Потом стук в квартиру, я к глазку — и не пойму ни хрена, кто пришел, потому как в подъезде полумрак. Но вижу по силуэту, что девушка, и открыл, конечно. Опаньки — на пороге Лизавета собственной персоной, ну, естественно, пустил в дом. Она с вином пришла, поговорили о том, о сём, но вижу — гнетет ее что-то. Но пока полбутылки не уговорили, главный разговор не начинался. А потом как прорвало ее. Я, говорит, только тебе все могу рассказать, что со мной творится в последнее время. Если с кем другим поделюсь, то меня, минимум, слушать не будут, а максимум — закроют в комнате с мягкими стенами. А ты сколько меня до этого слушал и ни разу не усомнился в моих словах.

В общем, где-то с год назад, говорит, начали ко мне во сне приходить мертвецы. Причем совершенно посторонние. Бабушки-то мои покойные каждую ночь снились, так что я привыкшая, да и никакого негатива они не несли. С ними весело, когда они не ссорятся, поговорить можно о разных вещах, кроме загробной жизни. Но новые покойнички — это уже перебор, конечно. И главное — веет от них какой-то угрозой, правда, еле-еле, но все равно неприятное чувство. Поначалу они нечасто являлись, раз в неделю где-то, и ничего не говорили. Просто снится мне, что кто-то стучит ко мне домой — открываю, а там мертвец незнакомой наружности стоит, пялится на меня и губами шевелит. Но я его не слышу. В квартиру не проходит, потому что я не хочу, но и дверь не дает закрыть. И вот мы стоим и всё, но видно, что хочет он чего-то, а вот чего — непонятно.

Я, конечно, бабушке все это во сне рассказала, но та мне ничего не ответила, как будто и не услышала, но в конце сказала: «На все воля…» — и тут я и проснулась. А через несколько дней после нашей с ней встречи снится она мне с каким-то мужчиной, вся такая радостная, и говорит, что уезжают они в Бразилию, и меня начинает с собой звать. Я ей говорю, что, мол, вы же мертвые, а я живая, и поездка по этой простой причине не может состояться. Тут она так взглянула на меня не по-бабушкиному, недобро так, и внезапно взмахнула рукой, как будто хотела что-то на меня накинуть, но я успела проснуться. Хотя, по-видимому, не успела, потому что мне так тоскливо стало на душе, и еще ощущение чего-то липкого и неживого на всем теле. Как будто в паутину здоровенную вляпалась. И хоть я сразу душ приняла и терлась мочалкой чуть не до крови, ощущение не пропало, а проникло внутрь меня. Короче, мерзость. Правда, потом это чувство пропало.

Но это было еще полбеды, так как через некоторое время пришел ко мне в гости очередной незнакомец мертвой наружности и обратился с просьбой. Заговорил, сволочь, все-таки. Я думаю, что тут эта паутина роль сыграла, которую лжебабушка на меня успела накинуть — я стала их слышать, И просьба этого умертвия была достаточно странной: он попросил найти одного человека, если точнее — женщину. Но сначала он представился, сообщил, что скончался пятнадцать лет назад, назвал ее имя и фамилию. Тут я поняла, что это его бывшая жена, из-за фамилии. Потом сообщил адрес, где они проживали, попросил передать ей от него привет и обязательно прикоснуться к ней, хоть на мгновенье. А потом пропал.

Тут Елизавета решила прерваться, чтобы выпить еще бокал вина и выкурить сигарету. Я же сидел с отвисшей челюстью и пережевывал историю. Я готов был услышать все, что угодно: очередную теорию возникновения вселенной, про какие-нибудь тайные дороги, как у Стивена Кинга, даже про то, что все сущее на земле вовсе не живое, а искусственное, и даже то, что миром правят тараканы. Но повествование о мертвецах, являющихся во сне каждую ночь, причем рассказанное довольно обыденным тоном, меня ошарашило. Я понимаю, что ко всему можно привыкнуть, да я сам к домовихе в свое время привык, когда она у меня полгода жила, но она хоть заданий мне не давала. А тут — приходят, как в справочное бюро, и просят найти кого-нибудь, и запросто так! Но, в общем, я во все это поверил и продолжил слушать. И Елизавета не заставила себя ждать.

А дальше, Дима, говорит, их как прорвало. Каждую ночь стали приходить с такими просьбами, причем все разные. Главное — года смерти варьировались в пределах двадцати лет. Бывало, и свежие попадались. Самый молодой по дате смерти был, правда, всего один — трех месяцев не прошло, как Богу душу отдал, сестру свою искал, но потом я его не видела. Многие больше одного раза не являлись, но душ пятнадцать одолели просто. Я им, главное, постоянно говорила, что не буду никого искать, а им параллельно, гнут свое и все тут. Особенно двое — самый первый который и тетка одна, все сына своего ищет.

Короче, не знаю, что делать. Чувствую, что скоро с ума сойду от таких визитов. Одно спасает: снотворного выпью, и они тогда как в дымке являются, и слышно их плохо, но все равно я их вижу. А дозу увеличивать я боюсь, а то ведь можно и не проснуться. В общем, посоветуй мне что-нибудь, пожалуйста.

Тут я окончательно охренел. Просьба не хуже, чем у мертвяков. Я что — на психотерапевта похож или на медиума? Тоже мне, Константина нашла. Сначала хотел я посоветовать Лизавете к батюшке сходить, но потом прикинул, что он ее первый сдаст добрым людям в белых халатах. И тут меня посетила, как мне тогда показалось, гениальная идея. «Лиза, — говорю я ей, — да найди ты хотя бы самым настырным их родственников, и пусть подавятся, а остальным говори, что поиски не увенчались успехом, вроде как люди выехали за пределы области, а у тебя работа и средств нет».

И ты знаешь, что она мне ответила? «Я, — говорит, — врать им не могу. Личности они темные, и как бы потом чего не вышло». «Ну, тогда я не знаю, что тебе делать, но я бы поискал».

Она посидела немного, сказала спасибо и ушла. На этом мы с ней и расстались.

* * *

Сергей выслушал меня очень внимательно и с сожалением посмотрел прямо в глаза, видимо, выискивая там блеск безумия.

— Димон, вам, похоже, обоим пора в дурку ложиться. Ты что, действительно в этот бред поверил, или твой совет чисто был «на отвали»?

— В какой-то степени да, но если честно, я дал его в надежде, что это сработает. И перестанут они к ней приходить. И, кстати, ты-то сам же в это тоже веришь, или забыл, как домовая здесь чудила, когда карты у нас воровала, и телевизор с музыкой включала?

— Да домовая твоя — это еще куда ни шло, про них многие знают, тут хоть логика присутствует, а вот про такие дела я что-то не слышал.

— Серый! Какая, в задницу, логика в появлении домовых? Я в сонных мертвецах больше логики вижу. Типа, скучают там, хотят найти родственников или близких, а без посредника не могут это сделать. Не зря же Лизавете постоянно бабушки снились, приучали к покойникам и готовили ее к великим свершениям. А потом еще паутину на нее накинули и проапгрейдили окончательно. Так что тут все в порядке с логикой. Тем более, что все во сне. Если бы она сказала, что их в реальности, так сказать, видит, то это был бы, конечно, полный аллес капут. Хотя в «Шестом чувстве» тоже логика была. Короче, ладно, давай накатим, и я тебе самое главное скажу, от чего ты сейчас действительно ошалеешь, как я.

Вчера она пришла опять и сообщила, что последовала моему совету и нашла первому посетителю его жену бывшую. В принципе, с ней проблем не возникло, та вышла замуж за соседа и живет с ним до сих пор. Правда, не стала Лиза ей приветы с того света передавать, а просто сказала, что разыскивает такого-то гражданина, мол, награда нашла героя, но отчество специально другое назвала. Ну, тетенька ей сообщила, что она ошиблась. Но самое главное Лиза сделала — когда прощалась, руку ей пожала и ушла.

Второго клиента, то есть сына, разыскивала подольше (тот сменил адрес в нашем городе), но, в конце концов, с горем пополам нашла. Короче, наплела она ему историю по первому сценарию и так же мило распрощалась. И было это все месяц назад. Мертвяки после этого как-то резко перестали приходить — в две недели один раз. Хотя, по идее, должны были валом повалить. Ну, тут схема уже у нее наработана была, поэтому труда не составило вычислять пропажи. И вот после третьей находки, Лизавета совершенно случайно выиграла в лотерею сто пятьдесят тысяч рублей. Хотя никогда в них не играла, а тут прямо загорелось ей судьбу за усы подергать, и хоп — сразу выигрыш. Получается, расценки — пятьдесят штук за найденыша. Довольно неплохо.

— Ну и чего тут страшного? Все нормально, она им помогла, они — ей.

— А то, что все, к кому она приходила, жизнь самоубийством закончили. И на Яковлевича твоего тоже она навела. Он и был тем сыном, которого мама искала.

— Так он же сирота был.

— И что, мамы с папой не было у него, что ли? Хотя, таких, как Яковлевич, точно в пробирке выращивают, что, в принципе, не отменяет наличия родителей. Я вообще сейчас про другое. Ты прикинь, Серега, если все сложить, что Лизавета мне поведала, то выходит — она тупо Вием работает. Придет к клиенту, дотронется до него, пометит, так сказать, и тут за него уже профи берутся, вроде Гончих Апокалипсиса, после чего клиент благополучно самоликвидируется. Вот только одно непонятно — на кого она наводку дает? На всех подряд или только грешников? С Яковлевичем ясно, сколько судеб он поломал, туда ему и дорога. А вот остальные как?

— Да хрен его знает, может, там вообще банда потусторонних отморозков завелась, вот и мстят тем, кто, по их мнению, сильное зло им при жизни причинил.

— Может, и так, просто Лиза перед уходом сказала мне по секрету, что на меня тоже заказ поступил, и что она не знает, что со мной делать. И вот тут-то мне измена и пришла вместе с жутью. Потом сказала, что пока я буду слушать про её похождения, то мне ничего не грозит. Потому что — кто, кроме меня, её выслушает? И пригласила в долю, помогать выискивать клиентуру, 50/50 в денежном эквиваленте.

— И что дальше?

— Да ничего хорошего. Прирезал я её. Свинорезом, что мне Санек из Челябы прислал. В общем, Лизаветина карьера тут прямо и пресеклась. А что мне делать оставалось? Я-то не помнил — касалась она меня или нет.

— Ты что, сдурел, что ли?! Где она?!!

— Где-где, в Караганде!!! За городом. Всю ночь расчленял и закапывал. Устал, как собака. Тут варианта два: если коснулась, то мне все одно — край, так хоть не обидно будет, а если метку не поставила, то и не поставит никогда.

— Ты дебил!!! Мы с ней пошутить над тобой хотели. Знали, что ты любишь такие истории. Вот приколоться и решили про прикосновения, как в кино про Форзи!

— Ну, вот и дошутились, — усмехнулся я, и моя рука потянулась к златоустовскому свинорезу.
♦ одобрил friday13
22 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Snedronningen

У меня никогда не было любимого занятия или, как это называется, хобби. Однако, с детства у меня есть некоторая особенность: я натыкаюсь в газете или телепередаче на какой-нибудь интересный заголовок или необычный термин, начинаю искать по этой теме информацию и растворяюсь в книгах и статьях о новом явлении. Думать ни о чём другом в эти периоды не могу. Так, я два месяца расшифровывал рукопись Войнича; целую неделю матерился на воду, чтобы проверить, не отравит ли её моё сквернословие, и даже однажды два дня не ел после того, как наткнулся на форум так называемых солнцеедов.

Некоторое время назад я краем уха услышал, как мои одноклассники обсуждали некий «пост мортем». Сначала я решил, что они говорят о компьютерной игре, но, прислушавшись, выяснил, что речь идёт о каких-то фотографиях. Тема меня заинтересовала, и, приходя домой, я тут же залез в Интернет и погрузился в изучение нового для меня явления.

Оказывается, в XIX веке очень широко практиковалось посмертное фотографирование мёртвых людей. Фотографии стоили дорого, а люди умирали часто, поэтому иногда единственной возможностью сохранить память о близких оставалось только запечатлеть их на плёнку перед тем, как проводить в последний путь.

Я с увлечением рассматривал отсканированные фотографии в интернет-статье. На групповых снимках без пояснений было трудно догадаться, кто же из всех этих людей был жив во время вспышки фотоаппарата. На многих из них были изображены дети, в основном они просто лежали в кроватках или сидели на руках у безутешных родителей. Иногда, однако, судя по подписям автора статьи, уже остывающие тела принадлежали взрослым, причём они стояли во весь рост, приобнимая своих живых отпрысков.

Как выяснилось, при фотографировании мёртвых часто использовались специальные подставки, с помощью которых тела фиксировали в более-менее естественном положении. Фотошопа, конечно, никакого не было, но гримёры старались придать лицам живые выражения. Честно говоря, эти гримёры имели бы огромный успех при создании образов в фильмах ужасов.

Тема эта очень зацепила меня. Иногда я очень живо представлял, как фотограф, чертыхаясь, двигает тяжёлый каркас и, брезгливо морщась, пытается закрепить на нём коченеющее и непослушное туловище отца семьи. Затем он велит маленьким напуганным детям сесть рядом с папой и раздосадованно просит мать перестать суетиться и встать в кадр.

Я был настолько поглощён феноменом посмертной фотографии (подумать только, а ведь раньше это было обыденным делом!), что начал копать глубже и глубже. В свободном доступе было только ограниченное количество отсканированных фотографий и совершенно неограниченное количество фальшивых подделок мастеров графических редакторов. В поисках свежих кадров и новой информации я наткнулся на объявление о продаже настоящей фотографии «пост мортем», которая, как уверял продавец, являлась одним из редких подлинников XIX века.

Не помню, сколько хозяин раритета просил за фотографию, но судя по тому, что я отправился к нему примерно через неделю после того, как нашёл объявление, цена не превышала пяти школьных обедов. Пожилой мужчина встретил меня довольно приветливо, хотя и был удивлён, что столь юное создание может увлекаться такими мрачными вещами. После того, как я отсчитал нужную сумму, он потянулся к ящику стола, вынул оттуда конверт и достал потёртую фотографию, отпечатанную на старинной фотобумаге.

Я впился взглядом в изображение. На фотографии была запечатлена семья, по видимости, отец, мать и двое маленьких девочек. Я присмотрелся к их позам и лицам, но не смог определить, кто же из них уже не видит камеры и не слышит команды фотографа: «Замри!». Я начал подозревать, что хитрый хозяин фото подсунул мне какой-то обычный семейный портрет столетней давности и, чего доброго, вздумал надуть меня, выдав его за раритетный «пост мортем».

Видимо, моё разочарованное лицо выдало меня, потому что хозяин моментально выхватил фотографию из моих рук и, тыча пальцами в хрупкий позитив, начал объяснять:

— Вот этот, папаша их, он один живой. Детишки умерли одна за другой. Мать утраты не пережила и за ними сразу... Ты посмотри, посмотри: у отца глаза в камеру смотрят, а у остальных… Остальные уже никуда не смотрят. Глаза им силой открывали, а у мамы-то, видишь, сзади палка стоит. Не держалась никак, бедняга, всё набок заваливалась, а отец держать её не хотел, боялся. Это потом уже, на похоронах, рыдал, обнимал её, будто бы она и не мёртвая совсем. А девочки хорошо сидят, как живые. Они и живые-то послушные были, и умерли тихонько…

Тут мужчина осёкся и замолчал. Лицо его стало очень печальным и задумчивым.

— Откуда у вас такие подробности? — весьма резонно поинтересовался я. Мне всё меньше нравился этот тип: он очевидно перегибал палку в своих россказнях, пытаясь выдать фото за подлинное.

— Подробности? Да какие же это подробности? Так у всех было тогда. А вот то, что парнишки тут не хватает — это подробность.

— Какого ещё парнишки?

— У семьи этой сынишка был. Тоже умер. Но нелепо умер, не от хвори, как они. Утонул на реке, а отец ведь говорил ему — не смей ходить, не смей!.. А утопленники, дружок мой, они на портретах не получаются. Распухшие все, синие… Никакой фотограф не соизволит согласиться их одевать, да усаживать, да пудрить.

Я решил, что старикашка совсем спятил.

— А это-то вы откуда знаете? — с усмешкой спросил я. — Неужто они вам всё сами и рассказали?

Мужчина махнул рукой и тоже засмеялся: мол, совсем я заврался — и пригласил меня на кухню выпить чаю. Фотографию я взял с собой, чтобы внимательно рассмотреть её, прежде чем требовать деньги назад.

Чем дольше я вглядывался в фотографию, потягивая горячий сладкий чай, тем явственнее мне казалось, что мужик не врёт. За женщиной в белом платье и правда виднелся знакомый мне по другим фотографиям каркас; я почти увидел, как застывшее, но живое лицо отца бледнеет и застывает от боли, когда вокруг него усаживают для последней фотографии всех его любимых людей, в подсознании у него бьётся смутная мысль об утонувшем сыне, которого теперь он не увидит даже мёртвым. Что-то в этом лице показалось мне знакомым, но сообразить я сходу не умел, да и не очень хотел: разумеется, знать этого человека, теперь уже тоже давно покойного, я не мог.

Внезапно меня очень сильно потянуло в сон. Я хотел встать, поблагодарить хозяина за гостеприимство и выгодную сделку и отправиться хвастаться на форуме своим приобретением, но с ужасом понял, что не могу пошевелиться. Я сидел за столом и был полностью парализован. Я попытался закричать, но и это не вышло: из меня вырвалось только сдавленное мычание. Тут я почувствовал, как чьи-то руки обхватывают меня и несут в комнату. Спиной я ощущал, как в меня утыкаются холодные металлические стержни; позвоночник уперся в высокую палку. Перед глазами очень ярко вспыхивал свет, слышался щелчок затвора фотокамеры.

* * *

— Заходите, заходите, милости просим, пожалуйте. Взгляните, будьте любезны, сюда. Тут матушка, дочки две, красавицы, ангелы, умерли все одна за одной, прости Господи. И сынишка тут же, вот, посмотрите, на подпорке стоит, бедняга. Потонул, бедный, да привели его в порядок, вот и память отцу осталась, какая-никакая.

— А откуда ж вы всё это знаете? Неужто это они вам всё и рассказали?

— Ну что вы, что вы. Это же вещь этакая, что с историей, а истории коли б я не знал — да хранил бы разве ж эту рвань? Тут уж дело такое — прадед деду передал, дед — отцу, а отец уж мне пересказал. Да только тут ещё вот что: с сыном-то, с утопшим, ведь и брат его старший был. Он потом уж погиб, время-то прошло — только вот отец, бедняга, совсем один остался — старшего сына не стало, так и портрета никакого не осталось. Ну да ладно, Бог с вами — вижу, не верите вы старику, ну что ж, так пройдёмте, я вас хоть чаем с дороги напою, а вы и решите пока — будете забирать или дорогой своей пойдёте.

* * *

В нашем семействе уже более десяти человек. Он настолько помешан на этой фотографии и так хочет, чтобы на ней собрались все родные, что ведёт настоящую охоту. Сначала у нас появился брат, затем — сестра матери. Появилась собака и котёнок, он сидит на руках у одной из сестрёнок и смотрит в камеру застывшим взглядом. Я очень хочу предупредить всех новых охотников за редкостями о том, чтобы они бежали как можно скорее, но сделать ничего не могу. Везёт только тем, кто не подходит ему по хронологии: семейство пополняется строго по датам смерти всех родственников.

И никто, никто из приходящих не хочет внимательно взглянуть на старика, продающего фото, а затем посмотреть на отца семейства, застывшего на фотографии. Зачем? Ведь он сразу говорит, что отец был живым, а покупателям интересны только мёртвые персонажи. Откуда они могут знать, что настолько больно ему было потерять любимых, что он не может уйти до сих пор? До последней вспышки, когда последний «родственник» не усядется перед своим последним объективом. Я ненавижу его, и не хочу играть роль его сына на этой фотографии. Но мне очень его жаль.
♦ одобрил friday13