Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

8 апреля 2015 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Табашников Юрий

Она сидела на кровати, застеленной белой простынею, посредине небольшой комнатки, отгороженная от всего внешнего мира крепкими металлическими дверями и кирпичными стенами. Седые волосы, без малейшего намёка на другой цвет, кроме украденного у лунного света серебра, вновь упали на покрытый мелкой сеткой морщин лоб. Женщина торопливо убрала сбежавшие пряди наверх и поспешно принялась набирать заветный номер на панели недорогого сотового телефона:

— Сейчас, сейчас, доченька, подожди немножечко, подожди, минуточку... Алло? Света? Свет, это — ты? Да, да, конечно, мама... Нет, нет, я не положу больше трубку, никогда, никогда... Понимаешь, просто деньги кончились... Бывает такое, доча, часто бывает... Я заберу тебя оттуда, заберу обязательно... Не плачь, не рви мне сердце, доча... Холодно? Темно? А у нас светло и тепло...

Наблюдая за женщиной, с другой стороны двери стояли два человека, одетые в белые халаты. Высокий рыжеволосый медбрат повернул голову к низкорослому, симпатичному доктору:

— Смотрите, дозвонилась, типа... Просто вся светится...

— Это и неудивительно, — негромко отозвался молодой, недавно устроившийся в диспансер врач. — Её сознание, словно якорем, зацепилось за знакомый предмет, балансируя на грани абсолютного безумия. Интересно, а она действительно набирает номер, звонит куда-то, или просто машинально сама с собой играет? Вот что, Миш, она истощена. Введите ей снотворное и всё остальное по полной программе, как я прописал, а телефончик, пока спит, принеси мне.

— Жалко человека. Да тут любой бы на её месте не выдержал... Хорошо, хорошо, Иван Сергеевич, сделаю, как сказали...

* * *

(за несколько дней до описываемых событий)

(11:48)

— Мам, что хотела?

— Доча, я там, в сумке, вам ещё печенья положила...

— Мам, да найдём мы всё, не суетись ты так!

— Что делают отец и Димка?

— Да вон, малину собирают, только каждый по-своему. Димка себе в рот, а папка в ведро.

— Это Димка может!

— Ага, ладно, мам, попозже позвони.

(13:06)

— Доча, это опять я. Вот сижу на работе, перерыв начался, думаю, наберу и спрошу, как вы там.

— Да, мам, всё нормально. Димка рядом со мной, а вот отца уже минут двадцать не видно. Пойдём, его поищем. Димка, посмотри за вёдрами, пойду посмотрю, где папка твой прячется.

— Доча, ты братишку не бросай, ведь он совсем маленький. Идёшь куда — бери его с собой. Да вы покричите, отец и откликнется.

— Ну да... Димка, позови батю.

— Па-ап, папка-а...

— Голосистый он у нас, артистом оперным, точно, будет.

— Ладно, мам, пойдём отца поищем.

— Найдёшь — позвони.

— Ага. Обязательно.

(13:43)

— Мам, мам, ма-ам!

— Что, доча? Что-то плохо так слышно...

— Мам, мам, здесь кто-то есть! Зверь какой-то! Мам, мам, мы видели среди посадок что-то большое! И слышали, как он рычит...

— Доча, доча, где отец?

— Ой, мам, кусты трещат... Оно идёт сюда! Димка, иди ко мне, иди, бери меня за руку... Да быстрей, Дим, быстрей!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
6 апреля 2015 г.
— Серега, что творишь? — спросил я в телефон, стараясь унять волнение в голосе.

— Да ничего такого. А что — есть предложения?

— Давай, бери бухло и двигай ко мне. Закуска есть, — предвосхитил я закономерный вопрос.

— Димон, у меня денег нет, — поскучнел Сергей.

— Да пофигу на коньяк, бери водки, — немного подумав, я добавил. — Литр.

— А-а-а, ну так бы сразу и говорил, потому как на литр водки деньги я всегда найду, а на твой коньяк у меня денег нет. А что случилось-то?

— Придешь — расскажу, и без водки тут не обойтись, потому что я на измене лютой.

— Жди, минут через десять буду, — очень серьезным, почти офицерским голосом произнес Сергей и прервал связь.

* * *

— Девушка она очень эффектная, такая жгучая брюнетка, но, насколько я понимаю, крашеная. Зовут Лиза. Чем-то похожа на Эльвиру — повелительницу тьмы. Познакомились мы с ней лет шесть назад, когда я на работу к нам в фирму устроился. Она там главным бухгалтером работала. Ну, сначала, конечно, присматривались друг к другу, и тут праздник какой-то неожиданно произошел. То ли день рождения, то ли восьмое марта, впрочем, неважно. Ну и после того, как все подпили изрядно, пошли мы покурить, и завязалась у нас беседа: о всяких там параллельных мирах и чертовых дырах. Первый ее вопрос был о том, читал ли я Карлоса Кастанеду. Ну, я и ляпнул, что читал, хотя, на самом деле только слышал про этого гражданина. А чем он там знаменит — даже представления не имел, да и не имею.

С этого у нас и завязались отношения, но не физические, а чисто разговорно-мистические. Я-то люблю всякие непознанности и таинственности, а ее, по-видимому, никто, кроме меня, всерьез не воспринимал. В общем, из всех ее откровений я понял одно: что девушка явно не от мира сего. В смысле адекватности к окружающей действительности она, конечно, в полном порядке: ребенок есть, и сама работает бухгалтером, но внутренний мир у нее более насыщенный и пропитан всякими тайными знаками и знамениями.

Короче, многое она мне успела поведать, различных теорий, пока не уволилась, и лет пять мы с ней не виделись. И вот месяца полтора назад звонит у меня домофон, а я, по запаре даже не спросив, кто, открыл дверь. Потом стук в квартиру, я к глазку — и не пойму ни хрена, кто пришел, потому как в подъезде полумрак. Но вижу по силуэту, что девушка, и открыл, конечно. Опаньки — на пороге Лизавета собственной персоной, ну, естественно, пустил в дом. Она с вином пришла, поговорили о том, о сём, но вижу — гнетет ее что-то. Но пока полбутылки не уговорили, главный разговор не начинался. А потом как прорвало ее. Я, говорит, только тебе все могу рассказать, что со мной творится в последнее время. Если с кем другим поделюсь, то меня, минимум, слушать не будут, а максимум — закроют в комнате с мягкими стенами. А ты сколько меня до этого слушал и ни разу не усомнился в моих словах.

В общем, где-то с год назад, говорит, начали ко мне во сне приходить мертвецы. Причем совершенно посторонние. Бабушки-то мои покойные каждую ночь снились, так что я привыкшая, да и никакого негатива они не несли. С ними весело, когда они не ссорятся, поговорить можно о разных вещах, кроме загробной жизни. Но новые покойнички — это уже перебор, конечно. И главное — веет от них какой-то угрозой, правда, еле-еле, но все равно неприятное чувство. Поначалу они нечасто являлись, раз в неделю где-то, и ничего не говорили. Просто снится мне, что кто-то стучит ко мне домой — открываю, а там мертвец незнакомой наружности стоит, пялится на меня и губами шевелит. Но я его не слышу. В квартиру не проходит, потому что я не хочу, но и дверь не дает закрыть. И вот мы стоим и всё, но видно, что хочет он чего-то, а вот чего — непонятно.

Я, конечно, бабушке все это во сне рассказала, но та мне ничего не ответила, как будто и не услышала, но в конце сказала: «На все воля…» — и тут я и проснулась. А через несколько дней после нашей с ней встречи снится она мне с каким-то мужчиной, вся такая радостная, и говорит, что уезжают они в Бразилию, и меня начинает с собой звать. Я ей говорю, что, мол, вы же мертвые, а я живая, и поездка по этой простой причине не может состояться. Тут она так взглянула на меня не по-бабушкиному, недобро так, и внезапно взмахнула рукой, как будто хотела что-то на меня накинуть, но я успела проснуться. Хотя, по-видимому, не успела, потому что мне так тоскливо стало на душе, и еще ощущение чего-то липкого и неживого на всем теле. Как будто в паутину здоровенную вляпалась. И хоть я сразу душ приняла и терлась мочалкой чуть не до крови, ощущение не пропало, а проникло внутрь меня. Короче, мерзость. Правда, потом это чувство пропало.

Но это было еще полбеды, так как через некоторое время пришел ко мне в гости очередной незнакомец мертвой наружности и обратился с просьбой. Заговорил, сволочь, все-таки. Я думаю, что тут эта паутина роль сыграла, которую лжебабушка на меня успела накинуть — я стала их слышать, И просьба этого умертвия была достаточно странной: он попросил найти одного человека, если точнее — женщину. Но сначала он представился, сообщил, что скончался пятнадцать лет назад, назвал ее имя и фамилию. Тут я поняла, что это его бывшая жена, из-за фамилии. Потом сообщил адрес, где они проживали, попросил передать ей от него привет и обязательно прикоснуться к ней, хоть на мгновенье. А потом пропал.

Тут Елизавета решила прерваться, чтобы выпить еще бокал вина и выкурить сигарету. Я же сидел с отвисшей челюстью и пережевывал историю. Я готов был услышать все, что угодно: очередную теорию возникновения вселенной, про какие-нибудь тайные дороги, как у Стивена Кинга, даже про то, что все сущее на земле вовсе не живое, а искусственное, и даже то, что миром правят тараканы. Но повествование о мертвецах, являющихся во сне каждую ночь, причем рассказанное довольно обыденным тоном, меня ошарашило. Я понимаю, что ко всему можно привыкнуть, да я сам к домовихе в свое время привык, когда она у меня полгода жила, но она хоть заданий мне не давала. А тут — приходят, как в справочное бюро, и просят найти кого-нибудь, и запросто так! Но, в общем, я во все это поверил и продолжил слушать. И Елизавета не заставила себя ждать.

А дальше, Дима, говорит, их как прорвало. Каждую ночь стали приходить с такими просьбами, причем все разные. Главное — года смерти варьировались в пределах двадцати лет. Бывало, и свежие попадались. Самый молодой по дате смерти был, правда, всего один — трех месяцев не прошло, как Богу душу отдал, сестру свою искал, но потом я его не видела. Многие больше одного раза не являлись, но душ пятнадцать одолели просто. Я им, главное, постоянно говорила, что не буду никого искать, а им параллельно, гнут свое и все тут. Особенно двое — самый первый который и тетка одна, все сына своего ищет.

Короче, не знаю, что делать. Чувствую, что скоро с ума сойду от таких визитов. Одно спасает: снотворного выпью, и они тогда как в дымке являются, и слышно их плохо, но все равно я их вижу. А дозу увеличивать я боюсь, а то ведь можно и не проснуться. В общем, посоветуй мне что-нибудь, пожалуйста.

Тут я окончательно охренел. Просьба не хуже, чем у мертвяков. Я что — на психотерапевта похож или на медиума? Тоже мне, Константина нашла. Сначала хотел я посоветовать Лизавете к батюшке сходить, но потом прикинул, что он ее первый сдаст добрым людям в белых халатах. И тут меня посетила, как мне тогда показалось, гениальная идея. «Лиза, — говорю я ей, — да найди ты хотя бы самым настырным их родственников, и пусть подавятся, а остальным говори, что поиски не увенчались успехом, вроде как люди выехали за пределы области, а у тебя работа и средств нет».

И ты знаешь, что она мне ответила? «Я, — говорит, — врать им не могу. Личности они темные, и как бы потом чего не вышло». «Ну, тогда я не знаю, что тебе делать, но я бы поискал».

Она посидела немного, сказала спасибо и ушла. На этом мы с ней и расстались.

* * *

Сергей выслушал меня очень внимательно и с сожалением посмотрел прямо в глаза, видимо, выискивая там блеск безумия.

— Димон, вам, похоже, обоим пора в дурку ложиться. Ты что, действительно в этот бред поверил, или твой совет чисто был «на отвали»?

— В какой-то степени да, но если честно, я дал его в надежде, что это сработает. И перестанут они к ней приходить. И, кстати, ты-то сам же в это тоже веришь, или забыл, как домовая здесь чудила, когда карты у нас воровала, и телевизор с музыкой включала?

— Да домовая твоя — это еще куда ни шло, про них многие знают, тут хоть логика присутствует, а вот про такие дела я что-то не слышал.

— Серый! Какая, в задницу, логика в появлении домовых? Я в сонных мертвецах больше логики вижу. Типа, скучают там, хотят найти родственников или близких, а без посредника не могут это сделать. Не зря же Лизавете постоянно бабушки снились, приучали к покойникам и готовили ее к великим свершениям. А потом еще паутину на нее накинули и проапгрейдили окончательно. Так что тут все в порядке с логикой. Тем более, что все во сне. Если бы она сказала, что их в реальности, так сказать, видит, то это был бы, конечно, полный аллес капут. Хотя в «Шестом чувстве» тоже логика была. Короче, ладно, давай накатим, и я тебе самое главное скажу, от чего ты сейчас действительно ошалеешь, как я.

Вчера она пришла опять и сообщила, что последовала моему совету и нашла первому посетителю его жену бывшую. В принципе, с ней проблем не возникло, та вышла замуж за соседа и живет с ним до сих пор. Правда, не стала Лиза ей приветы с того света передавать, а просто сказала, что разыскивает такого-то гражданина, мол, награда нашла героя, но отчество специально другое назвала. Ну, тетенька ей сообщила, что она ошиблась. Но самое главное Лиза сделала — когда прощалась, руку ей пожала и ушла.

Второго клиента, то есть сына, разыскивала подольше (тот сменил адрес в нашем городе), но, в конце концов, с горем пополам нашла. Короче, наплела она ему историю по первому сценарию и так же мило распрощалась. И было это все месяц назад. Мертвяки после этого как-то резко перестали приходить — в две недели один раз. Хотя, по идее, должны были валом повалить. Ну, тут схема уже у нее наработана была, поэтому труда не составило вычислять пропажи. И вот после третьей находки, Лизавета совершенно случайно выиграла в лотерею сто пятьдесят тысяч рублей. Хотя никогда в них не играла, а тут прямо загорелось ей судьбу за усы подергать, и хоп — сразу выигрыш. Получается, расценки — пятьдесят штук за найденыша. Довольно неплохо.

— Ну и чего тут страшного? Все нормально, она им помогла, они — ей.

— А то, что все, к кому она приходила, жизнь самоубийством закончили. И на Яковлевича твоего тоже она навела. Он и был тем сыном, которого мама искала.

— Так он же сирота был.

— И что, мамы с папой не было у него, что ли? Хотя, таких, как Яковлевич, точно в пробирке выращивают, что, в принципе, не отменяет наличия родителей. Я вообще сейчас про другое. Ты прикинь, Серега, если все сложить, что Лизавета мне поведала, то выходит — она тупо Вием работает. Придет к клиенту, дотронется до него, пометит, так сказать, и тут за него уже профи берутся, вроде Гончих Апокалипсиса, после чего клиент благополучно самоликвидируется. Вот только одно непонятно — на кого она наводку дает? На всех подряд или только грешников? С Яковлевичем ясно, сколько судеб он поломал, туда ему и дорога. А вот остальные как?

— Да хрен его знает, может, там вообще банда потусторонних отморозков завелась, вот и мстят тем, кто, по их мнению, сильное зло им при жизни причинил.

— Может, и так, просто Лиза перед уходом сказала мне по секрету, что на меня тоже заказ поступил, и что она не знает, что со мной делать. И вот тут-то мне измена и пришла вместе с жутью. Потом сказала, что пока я буду слушать про её похождения, то мне ничего не грозит. Потому что — кто, кроме меня, её выслушает? И пригласила в долю, помогать выискивать клиентуру, 50/50 в денежном эквиваленте.

— И что дальше?

— Да ничего хорошего. Прирезал я её. Свинорезом, что мне Санек из Челябы прислал. В общем, Лизаветина карьера тут прямо и пресеклась. А что мне делать оставалось? Я-то не помнил — касалась она меня или нет.

— Ты что, сдурел, что ли?! Где она?!!

— Где-где, в Караганде!!! За городом. Всю ночь расчленял и закапывал. Устал, как собака. Тут варианта два: если коснулась, то мне все одно — край, так хоть не обидно будет, а если метку не поставила, то и не поставит никогда.

— Ты дебил!!! Мы с ней пошутить над тобой хотели. Знали, что ты любишь такие истории. Вот приколоться и решили про прикосновения, как в кино про Форзи!

— Ну, вот и дошутились, — усмехнулся я, и моя рука потянулась к златоустовскому свинорезу.
♦ одобрил friday13
22 марта 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Snedronningen

У меня никогда не было любимого занятия или, как это называется, хобби. Однако, с детства у меня есть некоторая особенность: я натыкаюсь в газете или телепередаче на какой-нибудь интересный заголовок или необычный термин, начинаю искать по этой теме информацию и растворяюсь в книгах и статьях о новом явлении. Думать ни о чём другом в эти периоды не могу. Так, я два месяца расшифровывал рукопись Войнича; целую неделю матерился на воду, чтобы проверить, не отравит ли её моё сквернословие, и даже однажды два дня не ел после того, как наткнулся на форум так называемых солнцеедов.

Некоторое время назад я краем уха услышал, как мои одноклассники обсуждали некий «пост мортем». Сначала я решил, что они говорят о компьютерной игре, но, прислушавшись, выяснил, что речь идёт о каких-то фотографиях. Тема меня заинтересовала, и, приходя домой, я тут же залез в Интернет и погрузился в изучение нового для меня явления.

Оказывается, в XIX веке очень широко практиковалось посмертное фотографирование мёртвых людей. Фотографии стоили дорого, а люди умирали часто, поэтому иногда единственной возможностью сохранить память о близких оставалось только запечатлеть их на плёнку перед тем, как проводить в последний путь.

Я с увлечением рассматривал отсканированные фотографии в интернет-статье. На групповых снимках без пояснений было трудно догадаться, кто же из всех этих людей был жив во время вспышки фотоаппарата. На многих из них были изображены дети, в основном они просто лежали в кроватках или сидели на руках у безутешных родителей. Иногда, однако, судя по подписям автора статьи, уже остывающие тела принадлежали взрослым, причём они стояли во весь рост, приобнимая своих живых отпрысков.

Как выяснилось, при фотографировании мёртвых часто использовались специальные подставки, с помощью которых тела фиксировали в более-менее естественном положении. Фотошопа, конечно, никакого не было, но гримёры старались придать лицам живые выражения. Честно говоря, эти гримёры имели бы огромный успех при создании образов в фильмах ужасов.

Тема эта очень зацепила меня. Иногда я очень живо представлял, как фотограф, чертыхаясь, двигает тяжёлый каркас и, брезгливо морщась, пытается закрепить на нём коченеющее и непослушное туловище отца семьи. Затем он велит маленьким напуганным детям сесть рядом с папой и раздосадованно просит мать перестать суетиться и встать в кадр.

Я был настолько поглощён феноменом посмертной фотографии (подумать только, а ведь раньше это было обыденным делом!), что начал копать глубже и глубже. В свободном доступе было только ограниченное количество отсканированных фотографий и совершенно неограниченное количество фальшивых подделок мастеров графических редакторов. В поисках свежих кадров и новой информации я наткнулся на объявление о продаже настоящей фотографии «пост мортем», которая, как уверял продавец, являлась одним из редких подлинников XIX века.

Не помню, сколько хозяин раритета просил за фотографию, но судя по тому, что я отправился к нему примерно через неделю после того, как нашёл объявление, цена не превышала пяти школьных обедов. Пожилой мужчина встретил меня довольно приветливо, хотя и был удивлён, что столь юное создание может увлекаться такими мрачными вещами. После того, как я отсчитал нужную сумму, он потянулся к ящику стола, вынул оттуда конверт и достал потёртую фотографию, отпечатанную на старинной фотобумаге.

Я впился взглядом в изображение. На фотографии была запечатлена семья, по видимости, отец, мать и двое маленьких девочек. Я присмотрелся к их позам и лицам, но не смог определить, кто же из них уже не видит камеры и не слышит команды фотографа: «Замри!». Я начал подозревать, что хитрый хозяин фото подсунул мне какой-то обычный семейный портрет столетней давности и, чего доброго, вздумал надуть меня, выдав его за раритетный «пост мортем».

Видимо, моё разочарованное лицо выдало меня, потому что хозяин моментально выхватил фотографию из моих рук и, тыча пальцами в хрупкий позитив, начал объяснять:

— Вот этот, папаша их, он один живой. Детишки умерли одна за другой. Мать утраты не пережила и за ними сразу... Ты посмотри, посмотри: у отца глаза в камеру смотрят, а у остальных… Остальные уже никуда не смотрят. Глаза им силой открывали, а у мамы-то, видишь, сзади палка стоит. Не держалась никак, бедняга, всё набок заваливалась, а отец держать её не хотел, боялся. Это потом уже, на похоронах, рыдал, обнимал её, будто бы она и не мёртвая совсем. А девочки хорошо сидят, как живые. Они и живые-то послушные были, и умерли тихонько…

Тут мужчина осёкся и замолчал. Лицо его стало очень печальным и задумчивым.

— Откуда у вас такие подробности? — весьма резонно поинтересовался я. Мне всё меньше нравился этот тип: он очевидно перегибал палку в своих россказнях, пытаясь выдать фото за подлинное.

— Подробности? Да какие же это подробности? Так у всех было тогда. А вот то, что парнишки тут не хватает — это подробность.

— Какого ещё парнишки?

— У семьи этой сынишка был. Тоже умер. Но нелепо умер, не от хвори, как они. Утонул на реке, а отец ведь говорил ему — не смей ходить, не смей!.. А утопленники, дружок мой, они на портретах не получаются. Распухшие все, синие… Никакой фотограф не соизволит согласиться их одевать, да усаживать, да пудрить.

Я решил, что старикашка совсем спятил.

— А это-то вы откуда знаете? — с усмешкой спросил я. — Неужто они вам всё сами и рассказали?

Мужчина махнул рукой и тоже засмеялся: мол, совсем я заврался — и пригласил меня на кухню выпить чаю. Фотографию я взял с собой, чтобы внимательно рассмотреть её, прежде чем требовать деньги назад.

Чем дольше я вглядывался в фотографию, потягивая горячий сладкий чай, тем явственнее мне казалось, что мужик не врёт. За женщиной в белом платье и правда виднелся знакомый мне по другим фотографиям каркас; я почти увидел, как застывшее, но живое лицо отца бледнеет и застывает от боли, когда вокруг него усаживают для последней фотографии всех его любимых людей, в подсознании у него бьётся смутная мысль об утонувшем сыне, которого теперь он не увидит даже мёртвым. Что-то в этом лице показалось мне знакомым, но сообразить я сходу не умел, да и не очень хотел: разумеется, знать этого человека, теперь уже тоже давно покойного, я не мог.

Внезапно меня очень сильно потянуло в сон. Я хотел встать, поблагодарить хозяина за гостеприимство и выгодную сделку и отправиться хвастаться на форуме своим приобретением, но с ужасом понял, что не могу пошевелиться. Я сидел за столом и был полностью парализован. Я попытался закричать, но и это не вышло: из меня вырвалось только сдавленное мычание. Тут я почувствовал, как чьи-то руки обхватывают меня и несут в комнату. Спиной я ощущал, как в меня утыкаются холодные металлические стержни; позвоночник уперся в высокую палку. Перед глазами очень ярко вспыхивал свет, слышался щелчок затвора фотокамеры.

* * *

— Заходите, заходите, милости просим, пожалуйте. Взгляните, будьте любезны, сюда. Тут матушка, дочки две, красавицы, ангелы, умерли все одна за одной, прости Господи. И сынишка тут же, вот, посмотрите, на подпорке стоит, бедняга. Потонул, бедный, да привели его в порядок, вот и память отцу осталась, какая-никакая.

— А откуда ж вы всё это знаете? Неужто это они вам всё и рассказали?

— Ну что вы, что вы. Это же вещь этакая, что с историей, а истории коли б я не знал — да хранил бы разве ж эту рвань? Тут уж дело такое — прадед деду передал, дед — отцу, а отец уж мне пересказал. Да только тут ещё вот что: с сыном-то, с утопшим, ведь и брат его старший был. Он потом уж погиб, время-то прошло — только вот отец, бедняга, совсем один остался — старшего сына не стало, так и портрета никакого не осталось. Ну да ладно, Бог с вами — вижу, не верите вы старику, ну что ж, так пройдёмте, я вас хоть чаем с дороги напою, а вы и решите пока — будете забирать или дорогой своей пойдёте.

* * *

В нашем семействе уже более десяти человек. Он настолько помешан на этой фотографии и так хочет, чтобы на ней собрались все родные, что ведёт настоящую охоту. Сначала у нас появился брат, затем — сестра матери. Появилась собака и котёнок, он сидит на руках у одной из сестрёнок и смотрит в камеру застывшим взглядом. Я очень хочу предупредить всех новых охотников за редкостями о том, чтобы они бежали как можно скорее, но сделать ничего не могу. Везёт только тем, кто не подходит ему по хронологии: семейство пополняется строго по датам смерти всех родственников.

И никто, никто из приходящих не хочет внимательно взглянуть на старика, продающего фото, а затем посмотреть на отца семейства, застывшего на фотографии. Зачем? Ведь он сразу говорит, что отец был живым, а покупателям интересны только мёртвые персонажи. Откуда они могут знать, что настолько больно ему было потерять любимых, что он не может уйти до сих пор? До последней вспышки, когда последний «родственник» не усядется перед своим последним объективом. Я ненавижу его, и не хочу играть роль его сына на этой фотографии. Но мне очень его жаль.
♦ одобрил friday13
15 марта 2015 г.
Наверное, странное это занятие — ходить в психиатрическую больницу в качестве волонтёра, чтобы отвлечься от надоевшей и, признаться, ненавистной работы. Я работаю сотрудником колл-центра. Каждый день мне звонит множество людей, каждого из которых я ненавижу ещё до того, как подниму трубку. Они задают мне идиотские вопросы, хамят мне хуже кондуктора в троллейбусе; у большинства отвратительные голоса, которые будто проникают в мозг с каждым бессмысленным словом. Прибавить к этому всему утренние пробки и вечное отсутствие места на парковке двенадцатиэтажного бизнес-центра, где расположен мой офис. Почему я не найду другую работу, спросите вы? Всё очень просто: я закончил университет по специальности «Философия». Думаю, дальше можно не объяснять. Всё, что у меня, по сути, есть — ржавая «шестёрка», доставшаяся в наследство от отца, и квартира, перешедшая в моё владение от него же.

До того, как я стал помогать на добровольной основе санитарам в психушке, я, дабы привести в порядок свои измотанные за 8 часов работы нервы, заливался по самые помидоры дешёвым алкоголем. Однако последствия этого, как вы понимаете, были далеко не всегда приятными, и утреннее похмелье, сопровождаемое бесконечной трелью телефонных звонков, было не самым страшным наказанием за пьянство. Но однажды я просто взял... и пришёл в эту больницу, к этим психам. Честно говоря, не помню точно, как и когда это случилось. Просто пришёл, и всё. Конечно, больные там были далеко не такими харизматичными, как Макмёрфи из «Пролетая над гнездом кукушки». В основном старые, склочные, мерзкие в своём слабоумии. Но среди них самым угнетающим зрелищем была маленькая Катя. Ей было не больше десяти лет, и она была единственным ребёнком среди душевнобольных. Я часто недоумевал, что такая крошка делает в компании великовозрастных психов, но спросить об этом как-то не удосуживался.

Катя была славным ребёнком. Она не страдала аутизмом, не была умственно отсталой — как я понял, у неё было некое душевное потрясение, которое вполне можно было вылечить каким-нибудь заумным гештальтом. Когда я первый раз заявился в качестве волонтёра, Катя не говорила. Она пристально следила за каждым моим движением, но молчала. Когда я здоровался с Катей, она только смотрела на меня своими огромными печальными глазами и молчала. Я не помню, когда мы стали общаться. Кажется, она сама подошла ко мне и стала что-то рассказывать о себе. О том, как она ходила в школу, как потеряла любимого мишку...

Через пару месяцев больницу я навещал уже только ради неё. Мы говорили обо всём на свете и проводили вместе столько времени, что доктора стали подозрительно на меня смотреть. Но у меня и в мыслях не было никаких гадостей. Я просто хотел поддержать этого ребёнка, хотя даже не знал, что с ней произошло. Об этом мы никогда не говорили: я считал, что могу навредить Кате, если начну расспрашивать её. Мне казалось, что Катя явно идёт на поправку. Так как врачи, похоже, не особенно обращали внимания на невесть откуда взявшегося во взрослой больнице ребёнка, я счёл, что нужен ей рядом постоянно, и взял отпуск на работе, благо уже отработал восемь месяцев подряд. Я ночевал на одной из коек прямо в палате и почти не расставался с Катей. Теперь она выглядела почти полностью здоровой. По крайней мере, я так думал.

Как-то раз, проснувшись посреди ночи, я услышал, что Катя плачет. Лежит, маленькая, свернувшись клубком под одеялом, и рыдает, громко и безутешно. Все больные кругом были на транках, поэтому даже ухом не вели. Я подсел на Катину кровать и спросил, что случилось. Она долго отказывалась говорить, а поначалу и вовсе не могла от непрерывно подступающих рыданий. В конце концов мне удалось вытянуть из неё ту самую историю, которая, признаться, была мне с самого начала очень любопытна.

Всхлипывая, Катя рассказала мне, что около трёх месяцев назад она попала в автокатастрофу. Столкнулись две машины, в одной из них была Катина мама, а в другой — какой-то парень. Мама Кати не выжила, а сама Катя попала в больницу и от стресса не могла говорить несколько недель. А плакала она потому, что парня, по вине которого произошло ДТП, никто не нашёл. Он уехал, исчез в ночи, а Катя, глупышка, боялась, что он придёт за ней. «Он же забрал маму, и меня заберёт», — заходясь рыданиями, твердила она.

Я, признаться, несколько растерялся. Я пытался успокоить её, но она плакала всё сильнее. Тогда я сказал:

— Катя, не бойся, я убью его. Только не плачь.

Казалось бы, просто ляпнул, ан нет: Катя — видимо, от удивления — плакать перестала и согласилась уснуть. Тогда я впервые решил поговорить с её лечащим доктором. Собирался возмутиться: у ребёнка психоз, у ребёнка истерика, трагедия, а вы ей даже таблеток не даёте, что уж говорить о нормальной психотерапии.

Утром я разыскал врача и подробно передал ему рассказ моей Кати. Про то, как смог её разговорить, и про аварию, и про её страх, который она не может контролировать. Доктор слушал меня очень внимательно, а потом произнёс:

— Сергей, в этой больнице нет и не может быть детей. Детей с нарушениями психики госпитализируют в другой больнице.

Я возмущённо присвистнул:

— Ну конечно! Я так и знал, что про ребёнка здесь совершенно забыли! Я прихожу помогать больным всего несколько недель, но и то лучше знаю, что здесь творится.

— Помогать? — лицо доктора вытянулось. — Сергей, вас госпитализировали после нервного срыва. Вы несколько дней находились в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, вы даже садились за руль... Постойте... Катя? Кажется, я начинаю понимать... Думаю, что мне стоит обратиться в милицию.

— В полицию, — машинально сказал я.

— Сергей, это неважно. Кажется, я понял, кто был виновником того ДТП.

Теперь это понял и я. И тут же передо мной встало лицо Кати.

«Не бойся, я убью его», — прозвучали мои же слова в моей голове. И я понял, что не могу не сдержать обещание. Иначе Катя никогда не уснёт. Иначе она всегда будет плакать.

Доктор взял телефонную трубку и отвернулся от меня. На столе лежали ножницы. Я потянулся за ними.
♦ одобрил friday13
13 марта 2015 г.
Автор: Skarjo

Вы когда-нибудь забывали свой мобильный телефон?

В какой момент вы осознали, что забыли его? Скорее всего, вы не просто вдруг хлопнули себя по лбу и воскликнули «чёрт» ни с того ни с сего. Осознание, вероятно, не снизошло на вас спонтанно. Наверное, вы просто протянули руку к карману или сумке, где обычно лежит ваш телефон, и тут внезапно удивились, ничего там не обнаружив. Потом вы мысленно, шаг за шагом, восстановили ход событий этого утра.

Вот блин.

В моем случае будильник на телефоне сработал, как положено, но, проснувшись, я заметил, что заряд батареи оказался ниже, чем я ожидал. Это был новый телефон, я еще не разобрался, как выгружать приложения из памяти, поэтому за ночь батарея разряжалась довольно быстро. Поэтому, перед тем, как пойти в душ, я поставил его на зарядку, а не убрал в сумку, как делаю это обычно. Это было мельчайшее расхождение с моим привычным распорядком, но, как оказалось, этого было достаточно. Моясь в душе, я вернулся в режим «будничной рутины», из которой состоит каждое мое утро, и на этом всё.

Забыто.

И дело не в моей несобранности, как я позже узнал, это является нормой для нашего мозга. Мозг не работает на одном уровне, а сразу на нескольких. Например, когда вы идёте куда-то, вы думаете о месте назначения и о том, как избежать опасностей, но вам не нужно думать о том, как правильно передвигать ноги. Если бы это было так, весь мир превратился бы в один сплошной театр неуклюжих марионеток. Я не думал о контроле дыхания, я думал о том, заехать ли в кофейню по дороге на работу (я заехал). Я не думал о переваривании завтрака, я думал, удастся ли мне освободиться вовремя, чтобы забрать свою дочь Эмили из яслей после работы, или придётся платить очередной штраф за задержку воспитателя. В этом всё и дело; существует уровень мозговой деятельности, связанный с повседневной рутиной, в то время как на других уровнях протекают другие процессы.

Задумайтесь над этим. Вспомните, как в последний раз вы ехали на работу. Что вы помните досконально, детально? Совсем мало, если вообще что-то помните. Все эти поездки сливаются в одну, и научно доказано, что вспомнить какую-то конкретную оказывается очень трудно. Если что-то делать регулярно и часто, это превращается в рутину. Продолжайте этим заниматься, и вы не заметите, как сознательно-думающая часть мозга постепенно передаст это занятие в ведение той части, которая отвечает за рутину. Мозг это делает, а вы даже не отдаете себе отчёта. И вот вы уже думаете о своей дороге на работу точно так же, как о необходимости осознанно передвигать ноги. То есть, не думаете вообще.

Про такое часто говорят «сделал что-то на автопилоте». Но в этом таится опасность. Если прервать типичный распорядок, способность помнить и нести ответственность за свои действия зависит от способности осознанно запретить мозгу перейти в «режим рутины». Моя способность вспомнить, что телефон остался заряжаться на прикроватной тумбочке напрямую зависит от способности не дать моему мозгу войти в режим утреннего распорядка, согласно которому телефон должен лежать в сумке. Но я не смог помешать мозгу войти в режим рутины. Я пошел в душ, как делаю каждое утро. Всё как всегда. Исключение из распорядка забыто.

Автопилот включён.

Мозг погрузился в рутину. Я принял душ, побрился, по радио обещали прекрасную погоду, я накормил Эмили завтраком, посадил её в машину (она была в то утро просто прелесть, жаловалось на «плохое солнышко», которое светило ей в глаза и не давало вздремнуть по пути в детский сад) и уехал. Вот моя рутина. Было неважно, что мой телефон остался дома, потихоньку заряжаясь. Мозг пребывал в рутине, а согласно ей телефон должен лежать в сумке. Вот почему я забыл его дома. Не рассеянность. Не несобранность. Всего лишь нормальная функция мозга, вошедшего в режим рутины и игнорирующего исключение из распорядка.

Автопилот включён.

Я поехал на работу. Жара уже стояла невыносимая. Солнце шпарило еще тогда, когда прозвонил будильник на моём предательски отсутствующем телефоне. Руль раскалился и обжигал руки. Мне показалось, что на заднем сиденье Эмили пошевелилась, чтобы переместиться в тень. Но я поехал на работу. Сдал отчёт. Посетил утреннее совещание. Иллюзия разрушилась, только когда я решил сделать небольшой перерыв на кофе и потянулся за телефоном. Я восстановил в памяти ход событий. Вспомнил разрядившуюся батарею. Вспомнил, как поставил телефон на зарядку. Вспомнил, как там его и оставил.

Мой телефон остался дома.

Автопилот выключен.

В этом тоже таится опасность. Пока не настанет этот момент, когда вы тянетесь за телефоном и тем самым рушите иллюзию, эта часть мозга всё ещё находится в режиме рутины. У неё нет оснований задаваться вопросами по поводу рутины; поэтому это и называется рутиной. Пойти по накатанной. Нельзя было сказать «Почему ты не вспомнил про телефон? Тебе что, не пришло это в голову? Как ты мог забыть? Ты такой невнимательный».

Мой мозг говорил мне, что утро проходило как обычно, только это, на самом деле, было не так. Я не забывал телефон. Мой мозг, следуя рутине, считал, что телефон лежит в сумке. Почему я должен был сомневаться в этом? Почему мне надо было это проверять? Почему я должен был вдруг, ни с того ни с сего вспомнить, что телефон остался на тумбочке? Мозг работал по стандартному распорядку, согласно которому телефон лежит у меня в сумке.

Тем временем продолжало припекать. Утренняя дымка превратилась в настоящее беспощадное горячечное пекло. Асфальт плавился и, казалось, закипал. На открытом солнце невозможно было находиться. Люди заменили кофе ледяными напитками. Пиджаки сняты, рукава рубашек закатаны, галстуки ослаблены, пот струится по лицам. Парки постепенно наполнялись любителями позагорать и пожарить барбекю. Оконные рамы, казалось, вот-вот лопнут. Столбик термометра неуклонно полз вверх. Как же офигенно, что в офисе работают кондиционеры.

Но вот, как и всегда, дневное горнило уступило место прохладному вечеру. Еще один день позади. Все ещё злясь на себя за забытый телефон, я ехал домой. От жары салон автомобиля спёкся, источая отвратительный запах. Я подъехал к дому и ощутил умиротворяющий хруст гравия под колёсами. У входа меня встретила жена.

— Где Эмили?

Блин.

Как будто телефона было мало. Я ещё умудрился забыть Эмили в грёбаном детсаду. Мигом рванул туда. Подходя к двери, я репетировал извинительную речь, лелея слабую надежду, что мне удастся уговорить воспитательницу отказаться от предъявления штрафа. Я увидел, что к двери прикреплена записка.

«В связи с актом вандализма этой ночью входная дверь закрыта. Пользуйтесь дверью в торце здания. Только сегодня».

Этой ночью? Чего? С дверью всё было в порядке этим утром.

Я застыл. Колени тряслись.

Хулиганы. Изменение в рутине.

Телефон лежал на тумбочке.

Сегодня утром я сюда не приезжал.

Телефон лежал на тумбочке.

Я проехал мимо, потому что пил кофе из кофейни. Я не отвёз Эмили.

Телефон лежал на тумбочке.

Она переместилась в тень. Я не мог видеть ее в зеркале заднего вида.

Телефон лежал на тумбочке.

Она задремала в машине, несмотря на «плохое солнышко». Она спала, когда я проезжал мимо детсада.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила свою рутину.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила рутину, а я забыл её отвезти.

Телефон лежал на тумбочке.

Девять часов. В машине. На палящем солнце. Без воздуха. Без воды. Без сил. Без помощи. На жаре. Руль раскалился и обжигал руки.

Этот запах.

Я подошел к двери машины. Оцепенение. Шок.

Открыл дверь.

Телефон лежал на тумбочке, а моя дочь была мертва.

Автопилот выключен.
♦ одобрила Совесть
12 марта 2015 г.
В тот зимний вечер я в буквальном смысле прилетел на свое первое в новом статусе интервью, совершенно не зная, чего можно ожидать от этих незнакомых мне людей. За круглым столом меня ждали трое: два молодых человека и девушка с кудрявыми рыжими волосами. Лица у них были серьезны, даже мрачны, и я сразу почувствовал, что все трое волнуются, в особенности девушка, чего никак нельзя было сказать обо мне: я чувствовал себя уверенно, хотя и не имел ни малейшего представления о том, что может интересовать эту троицу. Опережая события, скажу, что их вопросы меня приятно удивили и, хотя ни на один из них я не знал точного ответа, мне в какой-то степени было даже приятно отвечать — по крайней мере, это были не те скучные бытовые вопросы, о которых меня успело предупредить мое новое более опытное окружение, которое, к слову сказать, посоветовало мне на все вопросы отвечать максимально кратко и по возможности двусмысленно, и если второй пункт не вызвал у меня никаких нареканий, то с первым дело обстояло сложнее, поскольку я всегда был чрезмерно общителен, а иногда даже до наивного откровенен.

Итак, миновав два-три обязательных вводных вопроса, девушка, глядя на меня в упор, спросила, есть ли будущее у человека в целом, и я, не задумываясь, ответил, что будущее у человека есть, ведь даже если его нет — это тоже будущее.

Тогда молодой человек справа от девушки спросил:

— Влияет ли Космос на жизнь каждого из нас?

— Космосу, как любому живому существу, не может быть дела до каждого из тех, над кем он имеет преимущество, — ответил я. Это начинало становиться забавным.

— Предрешена ли судьба? — снова спросила девушка.

— Ваша — да, а вообще, не всегда, — нарочито провокационно ответил я, однако никакой реакции это у моих собеседников не вызвало.

— Бог есть? — спросил впервые заговоривший молодой человек слева от рыжей девушки.

— Есть, но в том проявлении, в котором его представляют себе считанные единицы.

Девушка посмотрела на висевшие на стене часы и спросила:

— Время конечно или движется по спирали?

— Время, конечно, движется по спирали, — ответил я, напрасно ожидая от троицы хотя бы натянутых улыбок.

— Можно ли верить снам? — спросил молодой человек слева.

— Сны, как и люди, живут своей отдельной жизнью, среди них есть добрые и злые, порядочные и не очень, честные и откровенно лживые, — ответил я и понял, что мне уже наскучили их напряженные лица и монотонные голоса. Поэтому, чтобы как-то разрядиться, я подошел к средней из трех горящих свечей и затушил ее пальцами.

— Нет-нет, еще один вопрос, пожалуйста! — вскрикнула девушка, вскакивая со стула. Я решил пойти ей навстречу, но, признаться, был сильно разочарован.

— Я выйду замуж? — спросила она.

Я в очередной раз, теперь уже более уныло, посмотрел в сторону блюдца, к которому были устремлены взгляды троицы и которого едва касались пальцы их рук.

— Да, — соврал я и, как только в свете еще горящих свечей ее глаза заметно блеснули, я исчез так же быстро, как и появился, снова оставив их втроем в темной комнате за столом с листом бумаги, исчерченном по кругу буквами и цифрами.
♦ одобрил friday13
3 марта 2015 г.
Автор: Lidertinus

Было слишком жарко. Воздух, густой, как кисель, забирался под кожу и жёг ее желтоватым подмосковным загаром.

Люди лежали на деревянном понтоне, словно тюлени, вяло отгоняя слепней и ос. Черная вода то и дело сотрясалась от прыжков, на сходнях в воду висли дети.

Бабошка — маленькая достопримечательность подмосковной Балашихи. Совершенно круглое и совершенно чёрное озеро, находящееся в самом сердце болот, собрало вокруг себя кучу городских легенд. Ходили слухи о метеоритном происхождении водоёма, о потопленной на дне церкви, о бесчисленном количестве утопленников. Правдой было одно: никто не знал точную глубину этого озера. Вроде как, на дне были торфяники, придающие воде чёрный цвет и теплую мягкость, но наверняка не знал никто — доплыть до дна было невозможно. Но люди все равно спасались от жары в этом тёмном водоеме.

Я лениво перевернулась со спины на живот и закурила. Не люблю подолгу купаться в этом озере, мне все время кажется, что черная вода засасывает меня и утаскивает вглубь. Вот моя подруга по прозвищу Олень, загорающая рядом, несколько раз переплывала Бабошку вдоль и поперёк. Я не такая бесстрашная.

Справа от нас собралась толпа, послышались взволнованные крики. Парень лежал на деревянном понтоне без движения, синеватый оттенок его лица был виден за пару метров от места событий.

— Я пойду посмотрю, — сказала Олень.

Олень — стюардесса и умеет оказывать первую помощь. Я была спокойна за мужчину — он в надежных руках.

Чуть позже мое внимание привлёк ребёнок, мальчик лет восьми. Он плескался как-то поодаль от людей, на нем не было ни нарукавников, ни спасательного круга. Родителей вокруг тоже не наблюдалось.

Внезапно он начал как-то странно барахтаться на воде, отчаянно цепляясь за воздух.

Я подскочила и подбежала к краю понтона.

— Эй, кто родители того мальчика?

Меня никто не слышал. Голова мальчика скрылась под водой и снова появилась. Терять время было нельзя. Я спрыгнула с понтона и поплыла в сторону пацана.

Вода была тяжёлая, как кисель, так что я изрядно вымоталась. Стоило только доплыть до места, как мальчик окончательно скрылся под водой. Я набрала в грудь побольше воздуха и нырнула.

Несмотря на открытые глаза, я видела только грязную пелену перед собой. Еле углядела маленькую белую ручку, тянущуюся ко мне. Ухватилась за нее, потянула и... завязла. Меня тянуло на дно. В панике я разжала руку, но не тут-то было: мальчик ухватился за меня слишком крепко.

Мне стало не хватать воздуха. Я изо всех сил рванула наверх, но рука не пускала. Началась паника. Я вырывала и вырывала себя из плена. Наконец, по запястью скользнули острые ногти, и мне удалось освободить руку. Я пулей ринулась вверх.

Тонкая кромка льда покрывала озеро. Вокруг ни души. Слегка припорошенные снегом деревья чернели по берегам и отражались в темной воде.

Я забралась на понтон по деревянной лестнице и пошла домой. Меня там явно не ждали.
♦ одобрила Совесть
21 февраля 2015 г.
Мне было 19 лет, и мне постоянно снился один и тот же кошмар на протяжении года. В этом сне не было ничего примечательного — я стоял в комнате, разговаривал с мамой и вдруг, откуда ни возьмись, появлялась маленькая черная точка. Она начинала расти и расти, пока не заполняла почти всю комнату. Она вдавливала меня в стену, я начинал задыхаться и сразу просыпался.

Я никому не рассказывал про этот сон. Мне было страшно. Я пытался найти этому объяснение в сонниках, но там был сплошной бред. Сон мучил меня. Я просыпался совершенно опустошенный как морально, так и физически. Он снился мне периодически, по определенным дням. Я отмечал их в календаре красными кружками. Через два-три месяца я понял, что сон мне снится только 6-го, 15-го и 24-го числа месяца. Это хоть как-то облегчило мои страдания — по крайней мере, я был к ним готов. Как я уже говорил, кошмар снился мне около года, потом он прекратился так же резко, как и начался. Я был счастлив. Наконец-то я мог снова зажить полноценной жизнью.

Спустя два года кошмар вернулся. Он стал реалистичнее. Черная точка точно так же росла в комнате, поглощая все вокруг. Теперь у меня появился какой-то бессознательный страх. Я кричал во сне и пытался выйти из комнаты, но в ней не было дверей. Мама просто исчезла из сна. Она умерла год назад, попала в аварию. Теперь я остался один на один со своим страхом. Кошмар начал сниться мне не три дня в месяц, а почти каждый день. Я начинал сходить с ума.

В один из дней я понял, что больше не могу это носить в себе, и пошел к доктору. Он внимательно меня выслушал, записал что-то в своих бумажках, дал рецепт с какими-то таблетками и отправил меня домой. Я сразу пошел в аптеку, надеясь, что таблетки помогут. Придя домой, я закрылся в своей комнате, выпил две таблетки и лег спать. Мне не приснился кошмар. Он не снился мне целую неделю! Я воспарил духом. На повторном приеме у доктора я хотел искренне поблагодарить его за помощь. Но когда я пришёл на прием, меня встретила какая-то пожилая дама. На вопрос, куда делся мой доктор, она ответила, что вчера с ним случился несчастный случай и его больше нет в живых.

В ту ночь мне снова приснился кошмар. На этот раз черная точка чуть не задавила меня насмерть. Я проснулся от того, что меня тряс за плечо отец. Он проснулся от моих криков.

Снова потянулись дни мучений. Я не знал, что делать. Пил таблетки, но они не помогали. В один из дней я, поддавшись слабости, рассказал все отцу. Отец искренне мне сопереживал и пообещал сводить в хорошую клинику. Но в ту ночь кошмары опять прекратились. Это продолжалось две недели, пока в мою жизнь снова не ворвалось горе — погиб отец. Его зарезали какие-то пьяные отморозки. А кошмары снова вернулись.

Тогда я кое-что понял. Стоит мне рассказать про кошмар кому-то из людей, он перестает мне сниться, но тот человек погибает. Теперь я знал, как от него избавиться. Я стал рассказывать его тем, кого я ненавидел — это на какое-то время избавляло от мучений. Но люди платили за это жизнью. Я словно получил настоящую «Тетрадь Смерти».

Но я так устал... Мне хочется покончить все это разом, и я знаю, как.

Я рассказал вам о своем кошмаре. Сегодня я буду спать спокойно.
♦ одобрил friday13
30 января 2015 г.
Первоисточник: creepypastaru.blogspot.ru

Автор: Terror Tortellini

Сначала раздался кашель. Потом какие-то шорохи. Затем голоса.

— Связь установлена.

— Связь установлена.

* * *

— Вы на месте?

— Да. Похоже, сегодня будет сильный сигнал. Посмотрим, надолго ли.

— Все неполадки были исправлены еще несколько месяцев назад.

— Нет, правда. Мне сказали, еще один или два цикла, и случайных разрывов связи уже не будет.

— Хорошо.

— Уже установлен неполный физический контроль.

— Что?

— Нет, правда. Вам надо попробовать.

* * *

— Я не смог даже дернуться.

— Я же сказала, неполный.

— В любом случае, даже если разрывов не будет, у нас мало времени. Доложите о ситуации.

— Ну, прежде всего, мы разработали точную стратегию для этого сектора. Все произойдет, конечно же, ночью.

— Как быть с полицией?

— К тому времени она будет у нас под контролем.

— Хорошо. А армия?

— Никто ее не вызовет.

— Хорошо. Потери?

— По нашим расчетам, одна или две. С нашей стороны. И не меньше половины с их. К счастью, мы знаем отличия, а они нет.

— Конечно. Вооружение?

— У половины из них есть оружие. Но у нас и здесь преимущество.

— Вы скоро сможете мобилизоваться?

— В течение одиннадцати циклов.

— Правда? Вы опережаете расписание. Физический контроль будет?

— Полный.

— Будет превосходно, если программисты сработают по плану.

— Сработают. У нас есть другая проблема.

— Какая?

— Генетические ответвления начинают проявлять любопытство.

— Маленькие?

— Ну, да, только они уже не маленькие. По крайней мере, двое старших. Это началось совсем недавно

— Когда именно?

— Совсем недавно. Преобразование происходит не слишком гладко. Они способны свободно передвигаться и замечать, что что-то не так. К тому же, по-моему, они подслушивали.

— А нельзя их просто...

— Они еще слишком маленькие.

* * *

— Итак, дело за малым. Непостоянный контроль, так?

— Да, я хорошо тренировалась. И я постараюсь при первой же возможности нейтрализовать ту, что побольше.

— Это рискованно.

— Риски невелики. Превосходство на моей стороне. Я ведь ее мать, не забы— СВЯЗЬ ПРЕРВАНА

* * *

— Еще один или два цикла, и— СВЯЗЬ ПРЕРВАНА.

Снова шорох. Потом храп.

* * *

Мы слушали еще секунд тридцать, не в силах сказать ни слова. Потом Энджи выключила запись цифрового диктофона.

Вдруг она засмеялась. Это был неестественный, пронзительный смех. Когда она повернулась ко мне, ее глаза были мокрыми. Моя рука быстро, как будто сама по себе, дернулась и выхватила у нее диктофон. Она не сопротивлялась, а я был просто не в силах сопротивляться.

— Вот видишь? — сказала она со странной дрожью в голосе, пока я смотрел, как мой большой палец, вопреки моей воле, нажимает на кнопку «Удалить». — Я... я же говорила, что ты храпишь по ночам.
♦ одобрила Совесть
21 января 2015 г.
Первоисточник: lib.misto.kiev.ua

Автор: Сэр Генри Лайон Олди

«Змея в конце концов заглатывает собственный хвост».

... Темная, неукротимая и сладостная в своей первобытной мощи волна подкатывала изнутри — и он знал, что это за волна. Пора. Опять настало время — и распрямятся плечи, молодым блеском полыхнут глаза, разгладятся залежи морщин и время покорным щенком приползет лизать его ноги. Пора. И пусть корчится жертва, превращаясь в неумолимых тисках ужаса в ненужный сброшенный кокон; пусть — отдавая ему свою душу, свою силу, свою жизнь, все, что выпустит на свободу сегодняшний страх...

Пора. Он ощутил присутствие жертвы — двоих! — и устремился вперед, напрягая непослушные ноги, преодолевая боль в суставах... скорее! Скорее!.. Иначе будет поздно... иначе... Он сделал слишком большую паузу, время торопило его, но ничего — впредь он будет умнее! Нельзя тянуть до последнего... Шаги. Все ближе, все слышнее...

— Ну где же ты? — покажись! — и я...

Остановились. Остановились шаги.

Он крался почти бесшумно вослед мягкому шороху вновь зазвучавших шагов. Уходит. Жертва уходит! Стой, вернись!.. Скрип закрывшейся двери. Не успел. Ушел. Один ушел. Совсем. Мысли пульсировали, бились гулкими толчками, как кровь в воспалившейся ране — странные, голодные, нечеловеческие мысли... Ушел. Совсем. Ушел. Второй — остался. Я иду. Я уже близко... Ну вот... Второй был маленький розовый комочек теплой плоти. Ничего. Его вполне хватит. И для начала — пусть откроет глаза! Увиденное во сне — всего лишь кошмар, пусть даже обжигающе-дикий — нет, он должен видеть, чувствовать, ощущать...

— Открой глаза! Почему ты спишь, бессмысленное существо? Почему? Открой глаза!

Его силы были уже на исходе, озноб вцепился ледяными пальцами в трясущееся тело, когда крохотное существо на столе наконец открыло глаза. Обиженное жалобное хныканье нелепо прозвучало в тишине молчащего дома.

— Вот оно! Смотри, малыш,— это последнее, что ты увидишь!.. Странно. Очень странно. Что же ты хнычешь и потягиваешься, сын человеческий?!

На лбу фра Лоренцо выступил холодный пот. Писк ребенка из жалобного превратился в удивленно-растерянный, и вскоре смолк вовсе. К лежащему на столе созданию тянулись костлявые руки полуразложившихся мертвецов, демоны ада волокли его в пекло, нетопыри с кошачьим оскалом задевали его кожей распахнутых крыльев — маленькое существо глядело в лицо химерам с удивлением и непониманием. Оно просто не знало, что всего этого следует бояться! Оно вообще еще ничего не знало...

Ребенок пискнул. Ему было холодно, он хотел тепла, он требовал, чтобы за ним пришли и согрели. В конце концов, рано или поздно за ним придут...

Фра Лоренцо упал на колени. Ноги отказались держать изношенное тело. Этого не может быть — самые храбрые мужи, не раз встречавшиеся со смертью, не могли противиться призракам его взгляда, все они чего-нибудь боялись!

— Смотри, малыш, смотри еще!..

Ребенок сунул в рот сжатый кулак, поперхнулся и закашлялся. Потом полежал и сунул кулак снова. Фра Лоренцо силился приподняться. Он ничего не мог поделать с маленьким, беспомощным и бесстрашным комком, не умеющим бояться, — и липкий страх объял питающегося страхом!.. Когда он понял это — руки его еще несколько раз дернулись и остановились. В широко раскрытых глазах монаха застыл ужас — теперь вечный.

Ребенок согрелся. Он молчал. Молчал и улыбался. Ему было хорошо.
♦ одобрила Совесть