Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

17 ноября 2014 г.
Автор: ThePenguinny

На маленькой полянке материализовывались и исчезали поочередно солидный дубовый письменный стол и мрачный черный ворон. Алиса весело болтала ногами под столом и хохотала над столь привычными загадками и шутками Шляпника. Дергано окунал в подостывший чай любимые часы Мартовский Заяц, торопясь приблизить свой месяц и нервно сетуя на капризный механизм. Чайная Соня выглядывала из-под крышечки сахарницы, переводя взгляд с Зайца на Шляпника и тихонько покачивала головой, подпевая какой-то своей мелодии. Молча ухмылялся Чеширский Кот из-под кроны дерева, перетекая с ветки на ветку и подергивая хвостом.

Страна Чудес жила своей обычной приветливой жизнью, с безоблачным небом и теплой радушной погодой.

— Чешир, покажи мой любимый фокус! — радостно обратилась Алиса к Коту.

Он загадочно усмехнулся и послушно начал растворяться в воздухе. Вот пропал пушистый енотовый хвост, вот исчезли задние лапы. Медленно испарялось туловище, на доли секунды демонстрируя скелет. Алиса счастливо захлопала в ладоши и засияла улыбкой. Вот мелькнули и растаяли передние конечности, осталась только шея, а вот уже развеялась и мордочка. И только улыбка продолжала плавать в воздухе, светя частоколом остреньких зубов.

В воздухе повеяло сладковатым ароматом, перерастающим в крепкий, царапающий обоняние запах.

* * *

Тут смех звучал чужеродно и жутко. Оборванные обои и ветхая, почти полностью переломанная мебель, доски, местами торчащие из пола и полутьма, вечный полумрак. В грязной комнате тесной однушки при свете сорокаваттной лампочки безумная девушка смеялась, гладя оскаленную в застывшем навсегда беззвучном вопле кошачью голову, висящую на липком крюке. Их было много — таких крючьев вокруг, и с каждого в пустоту взирали новые и новые головы — полуразложившиеся, и еще совсем свежие, с остекленевшими глазами, в потеках бесцветной, серой и красной жидкостей, и почти оголенные черепа с пустыми глазницами, и еще не тронутые тленом, но уже не истекающие соками...

— Я всегда буду помнить о вас. Я всегда буду возвращаться к вам, мои друзья. В нашу волшебную страну.
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Автор: Freya

Окурок медленно обжигал пальцы. Удивленно посмотрев на него, Вадим еще пару секунд обдумывал, что делать, пока, наконец, приняв решение, отшвырнул в придорожную грязь.

Сентябрь в этом году не задался. Несмотря на клятвенные обещания местного гидрометцентра (плюс двадцать пять, никаких дождей), уже в первых числах по-ноябрьски похолодало и зарядили тяжелые проливные дожди. Вот и сейчас только прекратился поток воды, как будто кто-то невидимый на небе вдруг решил, что пора экономить жидкость, и перекрыл огромный кран.

Вадим поежился. Надо бы было теплее одеться. Холод проникал под тонкую куртку, не находя сопротивления в тонкой зеленой футболке, скрывающейся под ней. Молодой мужчина вернулся в кафе. Одна из множественных безликих забегаловок, которые гостеприимно таятся в поклонах на обочинах крупных трасс. Растворимый паршивый кофе в пластиковых стаканчиках и большой выбор неудобоваримых пирожков и псевдоамериканских хот-догов. Надо собраться мыслями и действовать.

— Вам не кажется, что эти синоптики отпетые вруны? — прозвучало мелодичное сопрано над ухом Вадима. Он медленно поднял глаза.

Рыжие волосы, изящными завитками спадающие на острые плечики. Огромные зеленые глаза под крутым изгибом черных нагуталиненных ресниц. Волнующие бедра,обтянутые кожей короткой юбки. И гладь высоких сапог на головокружительных шпильках. Вполне узнаваемо.

— Говорят, в Дании за такое сажают, — усмехнулся одними губами Вадим, ощупывая взглядом фигурку жрицы любви.

— Все может быть, — философски изрекла ночная бабочка. — Можно, я присяду рядом?

— Как же я могу отказать столь очаровательному созданию? — ухмыльнулся парень. — А ты меня не боишься?

— Работа у меня такая. Всякое бывает, — пожала плечами рыжуля. — Как насчет любви, красавчик? Есть планы на ближайший час? Может, ночь?

— Почему бы и нет, детка. Дорого возьмешь?

— У тебя хватит.

* * *

И вновь воспоминания нахлынули бурным потоком, смывая настоящее. Когда он успел таким стать? Когда он получил впервые физическое удовольствие от хруста шейных позвонков или вида гаснущей жизни в глазах этих женщин. Нет никаких предпосылок для этой странной мании, для его личного небольшого отклонения. Больше боли — меньше жизни, меньше жизни — больше кайфа.

Детство его не отличалось ничем особенным от десятков тысяч его сверстников, выросших на «Сеге» и Фредди Крюгере. Школа, институт, самый обычный парень, может быть только более физически развитый, чем другие. Не было травм психики, нанесенных мамой, не было девушек, втоптавших самолюбие в грязь. Ни-че-го. Только кайф от смерти, даже не от нее самой а от ее момента, прелюдии к ней, жалких пары-тройки минут.

Первая его жертва была еще в институте. Хорошенькая блондиночка Валюшка, которая сама после пары пива затащила его в лесную чащу, сама расстегнула молнию на джинсах, сама запрыгнула на него, прижавшись спиной к гладкому стволу какой-то осинки. В какой-то момент, не совладав с порывом, он уронил ее. Не его вина в камне, встретившемся на пути белокурой головки. Не его вина в бурном оргазме при виде этого. Его вина — это последующие 17 девушек и молодых женщин, которые не знали о его странном «пунктике», сумасшедшем афродизиаке.

Ничто не связывало его с жертвами. Практически все они были жрицами любви. А периодически гибнущие проститутки — это издержки профессии. И он привык, считая себя своеобразным «санитаром», избавляющим мир от скверны.

* * *

Открыв переднюю дверь фиолетовой «девятки», Вадим непринужденным жестом пригласил ночную бабочку сесть в салон. Взлетели вихрем рыжие локоны, мелькнула стройная ножка. Почувствовалось знакомое возбуждение. Еще немного и очередной кайф.

Вадим сел на водительское место и включил зажигание. Машина медленно стартовала со стоянки и покатила по вечерней трассе, блестящей, вымытой недавним дождем.

— Как зовут тебя, милашка? — спросил Вадим у молча курившей девушки.

— Меридиана, — после некоторого молчания ответила та.

— Какое необычное имя, что оно означает?

— Это древнесабейское, какая разница?

— В общем-то, никакой. Куда поедем?

— Я знаю одно местечко здесь неподалеку. Там сухо и нет клопов, как в мотелях у дорог. Сверни налево.

Мужчина послушно подчинился, автомобиль свернул в лес.

— Сначала прямо до просеки, а потом немного правее, и ты увидишь, — принялась давать указания девушка.

«Девятка» пробиралась меж деревьями, как хищный зверь. За поворотом показалась небольшая хижина, уютно скрытая меж дубов-великанов.

— Откуда ты знаешь про это место? Здесь кто-нибудь живет? — удивленно спросил Вадим.

— Домик лесника. Сейчас пустует, — последовал короткий ответ.

Машина подъехала почти вплотную к крыльцу. Хлопнули дверцы. Парочка вошла в хибару.

Внутри интерьер оказался просто спартанским. Старая панцирная кровать, стол, две грубо выструганные самодельные табуретки и печка, выложенная обожженным кирпичом. В общем-то, большего не было и надо.

* * *

Рыжая бестия обернулась и резко, с наскока впилась в губы Вадиму долгим поцелуем. В мыслях у мужчины пронеслось: «Что-то здесь не так. Шлюхи не целуются». В голове зашумело, ноги стали ватными. Он опустился на кровать. Девица тем временем отвернулась и начала медленно раздеваться. Обнажилась тонкая белоснежная спина с двумя симметричными шрамами вдоль лопаток. Следом взору открылись ягодицы с причудливыми узорами татуировок, пропитанных непонятными иероглифами, черточками, вензелями.

Она не торопясь подошла к нему, покачивая бедрами и уселась сверху. Движения ее были плавными, как волны спокойного моря, что отражалось в зелени глаз. Вадим был близок, Вадим не мог, не хотел сдерживаться. Его руки схватили тонкую шею и начали сжимать ее, чтобы забрав очередную жизнь, получить свою порцию удовольствия.

Глаза рыжули расширились, она ускорила темп, не удивляясь этим рукам, не выказывая раздражения, дискомфорта. Как будто это совершенно обыденная вещь: душить ее. Но самое странное было то, что она не задыхалась.

Какую-то долю секунды разгоряченный мозг Вадима пытался осознать, что же здесь не так. Но через мгновенье в грудь ему впились острые когти, а за плечами странной девушки взметнулись и распахнулись два огромных кожистых нетопыриных крыла.

Он хотел кричать, но от страха парализовало голосовые связки. Взлетела когтистая лапа и он внезапно увидел свое сердце, еще трепыхавшееся в воздухе. Внезапно все стало неважно. Забылись вопросы и ощущение иррациональности происходящего. Последнее удовольствие было получено.

* * *

По ночной трассе вдаль ласточкой неслась фиолетовая машина. За рулем сидела красивая рыжеволосая женщина. На коленях у нее лежал окровавленный кусок плоти, еще полчаса назад бившийся в грудной клетке монстра, притворявшегося человеком. «Это хороший улов», — думалось ей. Там, куда она направлялась, это сердце будет дорого стоить.
♦ одобрил friday13
8 ноября 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Автор: Алена Муравлянская

Все лето, пока родители были на работе, Игнат проводил на складе у бабушки. Летняя продленка отменилась из-за ремонта школы, сидеть один дома Игнат наотрез отказался. И бабушка, повздыхав, согласилась брать его с собой на службу.

Склад стоял среди рабочих пристроек, старых заколоченных зданий и подсобных помещений. Позади него был пустырь. Склад возвышался над соседними зданиями — бетонная коробка с узкими окнами и одной-единственной дверью, металлической, крашенной багряной краской, с тяжелым навесным замком. На двери белой краской кто-то небрежными крупными буквами вывел «СКЛАД».

На складе хранились вещи для железнодорожников — через город проходила железная магистраль, на которой трудилась большая часть его населения. Бабушка работала кладовщицей. Каждое утро она зажигала свет над единственным столом, заваленным бумагами, бланками учета, приходными и расходными ордерами. Стол стоял особняком, у самой двери, в пятне желтого тусклого света. Во всем остальном складе царила темнота. Верхнее освещение почему-то всегда не работало, поэтому нужные ящики искали с большим тяжелым фонарем.

Игнат приходил на склад утром и радостно кидался в заманчивую темноту — словно в воду нырял.

Склад состоял из огромных стеллажей, на которых стояли, лежали, громоздились сокровища. Коробки с радиодеталями, микросхемами, диодными лампами. Ящики с запасным стеклом для светофоров — тяжелые прозрачные блины из стекла, красные, зеленые, синие… В дальнем углу горой была навалена зимняя униформа, тяжелые тулупы. Эту гору Игнат покорял с разбегу и часто засыпал на ее вершине. В одной из коробок он нашел сотню длинных белых стеариновых свечей. С ними путешествия по складу становились еще интереснее. Провода, приборы, датчики — в мерцающем свете все выглядело настоящим кладом.

Игнат открывал каждый ящик и с тихим восторгом изучал очередную находку. Иногда он относил ее к бабушке — та коротко объясняла, зачем это нужно, не отрываясь от бумаг. Она все время что-то оформляла, пальцы у нее были синими от подтекающей ручки и фиолетовой бумаги-копирки…

Некоторые верхние стеллажи были пустыми. На них Игнат забирался, словно юнга на мачту, по соседним шкафам, устраивался в пыли, разворачивал выданную бабушкой шоколадку и начинал наблюдать. Он быстро понял, что на складе, кроме него, бабушки и невидимых, но всегда слышных крыс, есть и другая жизнь.
В углу за полками дважды в день — ровно в двенадцать и в половине четвертого — появлялся прозрачный человек. Долговязый человек в пальто, с зонтом, с портфелем под мышкой, с длинным лицом в очках с толстой оправой. На несколько секунд он замирал, озирался, потом досадливо морщился — словно зашел не в ту дверь — и уходил обратно в угол, в стену. Это повторялось без изменений, и сначала Игнат хотел помочь заблудившемуся человеку, но тот его не замечал. Игнат пожимал плечами и раз в неделю на всякий случай заглядывал в угол, чтобы проверить, не пропал ли теневой человек, но тот был точен, как часы.

За наваленными в кучу тулупами находилась особая стена. Если к ней прислониться, то можно было услышать радио — оно негромко играло какие-то марши и старые романсы, а еще там передавали сообщения про войну. С обратной стороны стены был пустырь. Игнат излазил его в поисках источника звука. Но понял, что радио играет где-то внутри стены, а не за ней. Слушать радио было интересно, но иногда трансляции о победах под какими-то городами прерывались шипением, словно кто-то резко выкручивал ручку настройки.

Под нижним стеллажом, рядом с алюминиевыми баками, жила масса. Игнат хотел придумать ей имя, но не смог. Масса состояла из складок кожи, вполне человеческой на вид, у нее была одна короткая деформированная ручка с тремя пальцами. Масса всегда боязливо колыхалась, когда Игнат заглядывал к ней в гости, поэтому он старался делать это пореже.

В середине дня бабушка разворачивала обед, грела в старенькой плитке, на которой сверху громоздилась куча бумаг. Раскладывала по тарелкам — красивым, белым, расписанным цветами, легоньким, почти невесомым. На обед всегда были разные блюда: котлетки, запеканки, пироги. Бабушка, как и Игнат, не любила гарниры, поэтому разрешала оставлять на тарелках недоеденную картошку или вареные овощи.

Игнат иногда тайком стряхивал их в свернутую кульком бумагу и относил к дальней стене склада: в ней было отверстие-нора, которое выглядело бесконечным туннелем в темноту. Игнат специально светил туда бабушкиным фонарем, но конца так и не увидел, а с обратно стороны стены дыры, конечно, не было. Игнат оставлял остатки обеда у норы, отворачивался ровно на пять секунд. А когда поворачивался обратно, еды уже не было, а вместо бумажного кулька лежало цветное стеклышко. Если повернуться раньше или позже, то никакого стеклышка не было. А стеклышки Игнат собирал и рассматривал сквозь них людей: их лица забавно искажались, у кого-то появлялись две головы, у кого-то отрастали лишние глаза или рты. Игнат не знал, что это значит, но наблюдать за людьми сквозь стеклышки любил. Правда, большую часть времени он проводил с бабушкой, а она сквозь стеклышки выглядела как обычно, никаких странностей.

В конце лета Игнат заболел. Неделю он лежал дома с больным горлом и не мог говорить — сипел, как старый кран. Потом собрался с силами и выдал матери:

— Ма-ам.

— Да, Игнат?

— Мам, мне уже получше. Можно я, когда поправлюсь…

— Поедешь с нами на дачу. Там накупаешься, ягод поешь.

— Ну да. А можно я потом к бабушке пойду?

— Куда?

— Ну на склад. К бабушке.

— К какой бабушке, Игнат?

Мама нахмурилась. Ее родители жили в Мурманске, муж был детдомовским и своих родителей никогда не знал. Но сын спрашивал с абсолютно честными глазами… Выслушав Игната, она побледнела и бросилась к мужу.

Когда Игнат выздоровел, родители привели его к складу. За время болезни тропинка к нему заросла травой, словно по ней никто не ходил. Склад был закрыт, навесной замок покрыт толстым слоем пыли. К белой надписи на двери кто-то мелом сделал кривую приписку — теперь она гласила «СКЛАДБИЩЕ».

Родители почти не сердились на него — с облегчением отчитали за фантазерство. Лета оставалось всего ничего — на следующей неделе уже сентябрь, начинаются занятия в третьем классе, и Игнат больше не будет шариться по пустырям и выдумывать сказки.

В последний день лета Игната отправили за хлебом. Задумчиво грызя свежую булку, он прошел мимо пустыря, на котором стоял склад. Постоял минутку. И свернул на знакомую тропинку.

В окнах склада не горел свет, замок по-прежнему висел на двери. Игнат тоскливо вздохнул. Посидел на пороге, обхватив колени руками. Положил пакет с хлебом на землю, поднял руку и постучал в дверь.

Секунду ничего не происходило.

Потом дужка замка медленно со скрипом стала выворачиваться наружу. Замок с лязгом упал. Дверь тихонько отворилась. Из темноты навстречу Игнату вышла бабушка, улыбнулась ему и отступила в сторону.

— Пришел наконец-то? Соскучился?

— Привет, ба. Ага.

— Ну проходи…

И Игнат со счастливой улыбкой шагнул внутрь.
♦ одобрила Happy Madness
31 октября 2014 г.
Автор: Генри Лайон Олди, Марина и Сергей Дяченко, Андрей Валентинов

— Приехали! «Ладушки».

Автобус со скрипом и злым шипением разжал челюсти, прощаясь с недопереваренной добычей. Пассажиры повалили наружу: тряская утроба доконала всех. Он выбрался в числе первых, подал руку жене, вскинул рюкзак повыше и осмотрелся. Ральф, всю дорогу притворявшийся сфинксом, вкусив свободы, словно с цепи сорвался. И теперь, беря реванш за долгое «Лежать!», нарезал круги вокруг обожаемых хозяев. Последнее солнце ноября плеснуло золота в редкие шевелюры старцев-дубов, нездоровым чахоточным блеском отразилось в стеклах корпуса, вымытых до сверхъестественной, внушающей ужас чистоты; блеклую голубизну арки у входа на территорию пятнали бельма обвалившейся штукатурки, и нимб издевательски клубился над бронзовой лысиной вездесущего вождя.

Струйка суетливых муравьев хлынула к зданию администрации, волоча чемоданы и баулы. Наверное, стоило бы прибавить шагу, обогнать похоронного вида бабульку, на корпус обойти рысака-ровесника, подрезать его горластое семейство, у ступенек броском достать ветерана, скачущего верхом на палочке, в тройке лидеров рухнуть к заветному окошку, оформить бумаги и почить на лаврах в раю номера. Но спешка вызывала почти физиологическое отвращение. Он приехал отдыхать. В первую очередь — от ядовитого шила, вогнанного жизнью по самую рукоять.

Хватит.

Сын удрал вперед наперегонки с Ральфом; впрочем, занимать очередь ребенок не собирался. Чадо интересовал особняк — старинный помещичий дом, двухэтажный, с мраморными ступенями и колоннами у входа; именно здесь располагалась администрация санатория. А Ральф, здоровенный, вечно слюнявый боксер, с удовольствием облаивал жирных, меланхоличных грачей, готовый бежать куда угодно, лишь бы бежать.

Стоя в очереди, он завидовал собаке, потом завидовал сыну, еще позже завидовал жене, которая вышла «на минутку» и потеряла счет времени. Зависти было много. Хватило до конца.

— Ваш номер 415-й. Сдайте паспорта.

— Хорошо.

К корпусу вела чисто выметенная дорожка. Можно сказать, стерильная, как пол в операционной. По обе стороны росли кусты: неприятно голые, с черными гроздьями ягод, сухих и сморщенных, кусты шевелились при полном безветрии. Лифт не работал. По лестнице получалось идти гуськом, и никак иначе. Четвертый этаж оказался заперт. Полностью. А дежурная с ключами играла в Неуловимого Джо. Поиски настроения не испортили; верней, испортили не слишком. Приехали отдыхать. Семьей. Нервы, злость, скандалы остались дома: скрежещут зубами в запертой и поставленной на сигнализацию квартире. Это заранее оговорено с женой. Он вспоминал уговор, плетясь за объявившейся ключницей, выясняя, что в 415-м трехкроватном номере отсутствуют электрические лампочки, душ и не работает сливной бачок, а в 416-м номере, где все работает, сливается и зажигается, — две койки.

— Посмотрим 410-й?

— Там комплект?

«Вряд ли», — читалось на одутловатом лице дежурной, похожей на статую уничтоженного талибами Будды. Дальше случилось чудо: сестричка из медпункта вместе с уборщицей, проявив не свойственное обслуге рвение, быстренько перетащили одну кровать из бездушного номера в душный. Первый порыв был — помочь. Женщины все-таки. Но он одернул внутреннего джентльмена. За путевку плачены деньги. Администрация обязана предоставить комплектный номер. А если персонал погряз в лени, забыв подготовить корпус к заезду отдыхающих, — пусть теперь корячатся!

Мысли были правильные, но ледяные. Январские. Стало зябко. Когда койка заняла отведенное место у окна, он протянул медсестре мятую пятерку:

— Возьмите.

— Ой, нет, что вы! Нельзя! — Девушка захлопала ресницами. Испуг казался наигрышем, хотя денег она так и не взяла. — У нас это не принято!

«Везде принято, а у вас — нет?!»

Пожав плечами, он принялся распаковывать рюкзак.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
23 октября 2014 г.
Автор: Эдогава Рампо (переводчик Т. Дуткин)

В тот достопамятный вечер семеро джентльменов — любителей острых ощущений (в их числе и ваш покорный слуга) собрались, как повелось, в Красной комнате. Утопая в затянутых алым бархатом креслах, все, затаив дыхание, ждали очередной леденящей душу истории...

Комната была убрана соответственно духу наших собраний: в центре ее помещался круглый массивный стол, застланный алой же бархатной скатертью. На нем возвышался старинный тройной подсвечник с богатой резьбой. Пламя свечей слегка колебалось в застывшем воздухе.

Стены, двери и окна были закрыты тяжелого шелка портьерами, ниспадавшими до самого пола прихотливыми складками. В таинственном полумраке наши тени, вырисовывавшиеся на густо-багряной, темной, точно венозная кровь, шелковой ткани, казались неправдоподобно огромными. Они колыхались в едином ритме с язычками свечей, расползаясь и извиваясь в причудливых складках, как гигантские насекомые.

В этой комнате у меня неизменно возникало чувство, будто я нахожусь в утробе какого-то неведомого чудовища — я даже слышал тяжкое, мерное — под стать самой мощи зверя — биение его сердца...

Никто не спешил первым нарушить молчание. Неяркое пламя свечей озаряло лица моих сотоварищей; черно-багровые пятна теней исказили их до неузнаваемости, и знакомые черты были настолько застывшими, неподвижными, что я содрогнулся.

Но вот наконец Т., коего мы избрали в тот вечер рассказчиком, откашлялся. (Т. был принят в наше общество недавно.) Он выпрямился в кресле и заговорил, устремив взгляд на пляшущий огонек свечи. Лицо его было испещрено тенями и, видимо, от того несколько напоминало лишенный плоти и кожи череп; нижняя челюсть с каким-то унылым однообразием дергалась вверх и вниз при каждом издаваемом звуке, что придавало Т. сходство с жутковатой марионеткой...

— Лично я полагаю себя совершенно нормальным, — сказал Т. — Да и никто ни разу не усомнился в ясности моего рассудка. Впрочем, предоставляю судить об этом вам... Может быть, я и впрямь не в своем уме. Или, по меньшей мере, страдаю нервным расстройством. Как бы то ни было, должен признаться, что факт человеческого существования всегда вызывал во мне непонятное отвращение. Боже, до чего же скучна эта штука — жизнь!..

В юности я развлекался как мог, предаваясь обычным людским страстям, но — увы! — ничто не могло рассеять моей тоски. Напротив, мне становилось все безрадостнее и скучнее. Неужели для меня не осталось ничего интересного?.. Эта мысль терзала меня неотвязно. И вот весь свет опостылел мне. Я просто умирал от хандры. Прослышав о чем-то новом и необычном, я, вместо того чтобы погрузиться в неизведанное без оглядки, начинал прикидывать и примерять, раздумывать и сомневаться — и приходил к прискорбному выводу, что все в мире пошло и уныло.

Какое-то время я так и жил, не делая ничего — только ел да спал и проклинал свою долю: подобное существование воистину ужаснее смерти, хотя в глазах других я был, вероятно, счастливчиком. Право, лучше бы мне приходилось в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный, ибо самый тяжкий труд просто счастье в сравнении с бездельем. Хотя еще лучше было б владеть несметным богатством и жить в роскоши, утоляя голод души кровавыми развлечениями, подобно прославившимся тиранам, — но то, конечно, и вовсе несбыточные мечтанья.

Да, жизнь моя была бессмысленна и уныла... Вы, господа, разумеется, вправе меня упрекнуть: что тут такого уж необычного? Мы-де и сами томимся от скуки — потому и собрались здесь, в Красной комнате, надеясь отвлечься. К чему многословные объяснения, и так все понятно... Да-да, вы совершенно правы. Я не стану тратить попусту слов и перейду к главному...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
17 октября 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

В нашем лесу много всякого мусора найти можно. Начиная от старых бутылок, заканчивая хрен знает чем.

Эту историю нам лесник рассказал. Мы тогда молодыми совсем были еще. Забухали как-то раз с деревенскими мужиками, начали байки страшные травить, и тут лесник слово взял. Вы, мол, всё небылицы городите, а я вам настоящую историю сейчас расскажу — сами решайте, что тут правда, а что нет, а пока слушайте.

— Шёл я как-то по лесу с лопатой. Лопату сам не знаю зачем взял, просто так, наверное. Иду, свежим воздухом дышу. Вдруг споткнулся обо что-то. Думал — корень, а оказался кирпич. И не один. На полянке обломки кирпичей валяются, бурые какие-то, словно в крови. Я место запомнил и в село побежал. Прибегаю к участковому, тот спит на рабочем месте. Я ему про кирпичи рассказал. Участковый молодой, Шерлоком себя возомнил. Пакеты взял, перчатки, прочий мусор. Дошли до поляны. Участковый, значит, кирпичики по пакетам раскладывает. А я смотрю — под деревом земля вскопана. Участковому говорю, да только тот своим делом занят. Я лопатой бугорок раскопал, а там мешок. Участковый подошел, мешок развязал а там… хрен знает что. То ли кишки какие-то, то ли еще что-то. Участковый завизжал и в обморок грохнулся. В итоге приехала милиция, все изъяла, место оцепила и долго в земле ковырялась. Нам ничего не рассказывали, но слухи по селу шли, что наткнулся я на захоронение останков жертв местного маньяка. Его, кстати, повязали почти сразу и увезли. Что с ним стало — неизвестно.

Ну, мы с пацанами посмеялись и пошли по домам. Как сейчас помню: темно было, и филин в лесу ухал. А со стороны села шел запах жареной картошки. На подсолнечном масле жареной. Я аж сплюнул. Ну кто на такой гадости картошку жарит? Вот то ли дело дед мой. На сале всегда жарил. Так вкусно получалось — меня за уши не оторвать было. Я тогда совсем мальцом был ещё. А потом пропал мой дед, без вести пропал. Ну, бабка так говорила...

А вот, значит, что с ним на самом деле случилось. И вот что за чудак на его склад лесной наткнулся.

Ну, не лесникова в том вина — дед сам виноват, получше прятать запасы надо.
♦ одобрила Совесть
15 октября 2014 г.
Несколько лет назад я был увлечён одной довольно известной моделью. Это действительно была очень красивая девушка — самая красивая из всех, кого я видел. На «Facebook» у нее были тысячи поклонников. Всякий раз, размещая новую фотографию, она писала ещё несколько строк, рассказывая о том, что происходит в её жизни. Поклонники оставляли под записью комментарии, в основном сводящиеся к похвалам, какая она красивая и как они её обожают. Я был в их числе.

Девушка загружала новые фотографии почти ежедневно. Иногда она меняла причёску, фотографировала себя без макияжа, надевала разные платья. Каждое утро перед уходом на работу я заходил на её страницу. Но как-то в течение недели она не выкладывала ничего нового. Поклонники, включая меня, конечно, были разочарованы.

Затем она однажды утром разместила такую запись:

«Я думаю, меня кто-то преследует. Я почти уверена в этом. Надеюсь, это не один из вас! Если это так, то немедленно прекращай, иначе я обращусь в полицию!»

Под записью собралось много комментариев от поклонников, которые писали, что беспокоятся о ней, и просили её подтвердить, всё ли с ней в порядке. Пару дней страница опять простаивала просто так, и мы, поклонники, волновались всё больше. А потом...

Когда я увидел фотографию, опубликованную в воскресенье, меня чуть не вырвало. Это была фотография улыбающегося человека, который держал в руках отрезанную голову той девушки. Под фотографией было сообщение:

«Она теперь принадлежит только мне».

Это было ужасно. Я немедленно позвонил в полицию, чтобы сообщить им об этом. Думаю, то же самое сделали многие другие поклонники.

Через несколько дней в газетах появились статьи о жутком преступлении. Как оказалось, полиция после шквала звонков быстро установила адрес девушки и выехала на место. Они взломали дверь и обнаружили в квартире два трупа — мужчину и женщину. Головы обоих были отделены от тела.

Полиция была в замешательстве. Они знали, кто убил модель, но было совершенно непонятно, кто убил её убийцу. Дело так и не было раскрыто.
♦ одобрил friday13
7 октября 2014 г.
Вот уже десять лет у меня бессонница. За все эти годы я ни разу не засыпал.

Но моя проблема не в этом.

Дело в том, что каждое утро я всё равно просыпаюсь.
♦ одобрил friday13
1 октября 2014 г.
Автор: Black-White

Семёна Ивановича давил быт.

Это осознание пришло к нему как-то исподволь, словно не сам он дошёл до этой простой истины, а услышал, как кто-то шепнул ему, спящему, на ухо: «Быт тебя давит, Семён Иванович…»

Потирая заспанные глаза, немолодой мужчина подошёл к зеркалу в ванной и оглядел себя со всей тщательностью. Небольшие залысины, мешки под глазами, морщины. Вид человека, которого убивает рутина. А душа на части рвётся от желания чего-то тёплого, солнечного, нежного! Но чего может быть доброго, солнечного и нежного в жизни закоренелого холостяка, родившегося и выросшего в промзоне, пахавшего на заводе и изредка пьянствующего с друзьями детства, которых с каждым годом становилось всё меньше и меньше? Душа огрубела, стала похожа на его же собственные ладони, широкие, жёсткие, покрытые мозолями.

Семён Иванович наклонился поближе к зеркалу и вгляделся в отражение своих глаз. Казалось бы, ничего необычного. Лопнувшие сосудики, радужка, кажется, выцветшая за прожитые годы, и тёмные провалы зрачков. Чёрные и ничего не отражающие. Хотя… Что-то в них появилось новое. Запредельное, такое, какого там с рождения не было. Только вот разглядеть толком, что же там такое появилось, Семёну Ивановичу никак не удавалось. Мужчина наклонился ещё ближе к зеркалу, навалился руками на край раковины… Уже почти… Почти… Должно быть, сейчас он сможет увидеть там то самое: доброе, нежное… солнечное…

* * *

Дверь кабинета хлопнула, и следователь, вздрогнув, оторвался от задумчивого разглядывания своего лица в зеркале, висящем на стене кабинета. У входа стоял стажёр Сашка, как и все новички кипящий неизрасходованной силой юности.

— Ты чего, Саша? — спросил Георгий Игоревич усталым голосом.

— Так рабочий день закончился, — пожал плечами молодой парень. — Можно домой идти?

— Да-да, иди, конечно.

— А вы? — поинтересовался стажёр, набрасывая на плечи куртку.

— А я, Саша, посижу ещё. Подумаю над последним делом. Меня-то никто на свидание не ждёт, — последнюю фразу следователь произнёс с лёгкой усмешкой.

— А, это то, где мужик зеркало лицом раздавил, а потом ещё и осколки себе в глаза пихал, пока не скончался? Жуткое событие… — парень проигнорировал отпущенную наставником шпильку о свидании.

— Да, странное дельце, согласен. А ты чего замер-то? Иди уж давай…

Саша направился к выходу, но интуиция, которой он не был обделён, как и любой следователь, пусть и начинающий, заставила его остановиться в дверях и задать вопрос своему наставнику:

— Георгий Игоревич, у вас всё хорошо?

— Нормально всё, Саша, — устало кивнул пожилой мужчина. — Просто как-то… быт давит.
♦ одобрила Инна
30 сентября 2014 г.
Мы встречаемся на кухне квартиры, которую я снимаю. Это помещение изначально находилось в состоянии, когда его легче запереть на ключ и забыть, чем убрать. Но ему нравится. Ему уютно. Он чувствует себя хорошо среди всего этого старого хозяйского хлама, пыли, копоти и высохших трупиков пауков. Мой друг — он немного странный.

Он всегда приносит с собой термос с жутким растворимым кофе и разливает его по пластиковым стаканчикам. Не уверена, что это кофе. Как по мне — то такой вкус и запах может быть у любого мерзкого варева. Зная своего друга, не удивлюсь, если это просто разбавленная водой грязь или вроде того. Я это не пью с тех пор, как заметила варёного таракана в своей порции жидкости. Но делаю вид, что пью. Я не люблю обижать друзей.

Нам всегда трудно начать разговор. Мы вообще не очень общительные. У меня есть несколько коллег по работе, с которыми я говорю строго по делу. И иногда я засчитываю себе короткие разговоры с кассирами в магазинах как удачный социальный контакт. А мой друг выбирается из своего дома только в мою кухню. Так что первые полчаса мы привыкаем к ощущению другого человека рядом.

Я обычно смотрю в окно. Оно полупрозрачное от грязи, и за ним нельзя разглядеть ничего, кроме веток деревьев. И, иногда, света фар. Куда смотрит мой друг, я не знаю. Наверное, в свой пластиковый стаканчик. Или на паутину. Он всегда заговаривает первым. Это ведь у него больше совсем не с кем общаться. А у меня есть кассиры. И коллеги. Он спрашивает, как у меня дела, и перестала ли я видеть кошмары. Это такой почти пароль. Он ведь не может спросить, вижу ли я все ещё эти странные вещи. Мы ведь реалисты. Мы ведь в такое не верим.

Я невольно кидаю взгляд на существо, свившее себе гнездо на моём потолке. Оно улыбается мне жутким ртом на всё лицо и продолжает чавкать своей едой.

— Да, — отвечаю я, — я всё ещё вижу кошмары.

Мой друг смущается. Он не знает, как продолжить разговор. Он знает, как мне не нравятся его попытки смягчить углы. Я считаю, что если он не постеснялся втянуть меня во всё это, то не стоит стесняться и называть вещи своими именами. Он единственный, с кем я могу говорить. И я пользуюсь этим шансом:

— Вчера сюда пришёл мой парень. Мы разговаривали, дурачились. Собирались заняться сексом. Но мне казалось, что что-то не так, я не знала — что. Ну, ты понимаешь. Я искала отговорку, и сказала, что от него не очень приятно пахнет после рабочего дня. И вдруг поняла, что от него правда несёт. Он достал мятные леденцы, хотя дело было не в дыхании, он в принципе пах не так, как нужно. Мне тоже дал пару штук. Он был на взводе, наверное, поэтому начал их грызть. И я тоже. И тут я заметила, что у него слишком много зубов, и слишком большой рот, и что зубы, наверное, не должны расти на всей поверхности глотки. И быть такими острыми. А потом я вспомнила, что у меня нет парня. Ты знаешь, это уже не было так страшно, как в первые несколько раз. Я даже не показала вида, что что-то не так. Сказала «Дзынь-дзынь. Это мне звонят. Я открою». Ты же знаешь, они не понимают разницы между звонком в дверь и имитацией, всегда на это покупаются. А сама пошла в комнату соседки. Она хорошая. Ей не нужно объяснять. Только там я заметила, что грызу стекло, а не леденцы. Она обняла меня, и мы просидели так весь вечер. Она правда хорошая. Не хотела меня отпускать.

— Ты ведь помнишь, что у тебя нет соседки? И других комнат, — мой друг смотрит на меня как на дуру. И мне становится стыдно — так глупо я ещё не попадалась. Повезло, что соседка оказалась не агрессивной.

— Тебе надо быть осторожней, — говорит он, — они становятся хитрее. Я просто зашёл в ванную, что бы побриться, как обычно. А потом вспомнил, что у меня нет зеркала в полный рост, и что, если бы оно и было, то отражение должно быть похожим на меня.

— А ещё ты отращиваешь бороду и не бреешься, — теперь и я могу смотреть на него как на дурака. Но вместо этого мы смотрим друг на друга с опаской. Я ищу в своей памяти любые другие эпизоды с этим человеком, чтобы убедиться, что он сам не морок. Он, наверное, делает то же самое. Мой друг бледнеет. Он смотрит на мой, так и не отпитый, кофе.

— Я знаю, что это глупо, — его голос становится тонким. Это страх, — но если ты сейчас не отопьёшь из своего стакана хотя бы глоток, я... Просто выпей это, ладно? — я смотрю в свой стакан, и мне мерзко. Я не знаю, что там. Но оно мерзкое. Это в принципе не похоже на что-то, что должно попадать внутрь людей. Те леденцы тоже были мерзкими. Я подношу стакан к губам и прикрываю рукой тонкую струйку, текущую по моему подбородку. Горловина свитера впитывает жидкость.

— Видишь? Всё в порядке. Я человек, — этому трюку я научилась у них. Они не пьют и не едят настоящую пищу. Но хорошо притворяются.

— Извини. Просто, если ты провела столько времени со своей вымышленной соседкой... Я должен был убедиться, — наверное, ему правда жаль. Он начинает заново рассказывать ту историю, о последнем человеке, с которым он общался. И после которого решил прервать все социальные контакты. — Он был совсем как настоящий. Одежда всегда по сезону, и разговаривал всегда нормально. Знаешь, без этих дешёвых трюков с ложными воспоминаниями о беседах — я всегда помнил, что именно он говорил. Пахнул тоже хорошо, сильно душился, наверное. Мы познакомились в баре и встречались там же. Сначала случайно, как я думал. Потом назначали встречи. Он долго ко мне подбирался, ждал приглашения домой. Я позвал. Такси, взяли догнаться в ночнике. Я почти открыл дверь, а он... Ну. Начал улыбаться. Ты знаешь, как они это делают. И тут я вспомнил, что никогда не видел, как он что-либо пил. Вообще ничего не пил. В баре. А я не заметил, — мой друг дотронулся до своего плеча. Там, под свитером, были шрамы. Я сама зашивала их нитками, вымоченными в водке. — Это было ещё тогда, когда им было нужно моё приглашение.

Мы молчим. Нам, в общем-то, больше не о чем говорить. Много лет назад, когда это всё только началось, наши встречи проходили более бурно. Мы обсуждали детали, плакали и убеждали друг друга, что нам это кажется. Вздрагивали от каждой тени за окном и делились опытом. Я говорила, что это всё его вина, что это он предложил мне быстро заработать, продавая скелеты — как модели художникам и медикам. Он говорил, что это всё моя бурная фантазия, что мы были студентами, и нам нужны были деньги. Что мы ни в чём не виноваты. Мы много пили, придумывали нелепые решения проблемы.

Теперь нам не о чем говорить. Я даже не знаю, зачем мы всё ещё встречаемся. Мы стали очень разными.

Я лечусь от шизофрении.

А он умер два года назад.
♦ одобрила Инна