Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

1 сентября 2016 г.
ВНИМАНИЕ: история содержит сленг и жаргонизмы, но не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Я алкоголик, так уж вышло. И я хочу поделиться своей историей.

Чуть младше тридцати, пролетарий, но не нищеброд и не бич, просто безудержен в этом плане. Живу, точнее жил, обычной жизнью, и для многих своих знакомых теперь считаюсь трезвенником — вскоре вы поймете, почему.

В этой истории не будет мистики в обычном ее понимании, только самая что ни на есть правда жизни. Был у меня знакомый наркоман, удивительной выдержки человек, травился всем, чем только можно, на чем только не сидел. Угорал с нас, алкашей — мол, что вам пить-то мешает? Бухайте себе в радость, а то все капельников зовете, кодируетесь, страдаете какой-то херней. Как дети, ей-богу. Пока сам не допился до белочки.

Пропущу процесс вхождения в запой, его разгар и кульминацию, перейдем сразу к выходу.

Когда ты к этому придешь, а ты придешь, если встанешь на мой путь — тебя там встретит масса неприятных огорчений. Это будет не то похмелье, к которому ты привык, нет, головной болью ты не отделаешься. Не буду перечислять все прелести, скажу сразу: бойся бессонницы. Спи любой ценой, через силу, через не могу, таблетками закидывайся, ворочайся ночами, чтоб хоть урывками час из восьми тревожного сна набрать, только спи. Иначе примерно на третьи сутки без сна к тебе придет алкогольный психоз.

У меня это было после месяца запоя: 0,7 — 1 литр водки в сутки. Я в отпуске был, имел право. В какой-то момент водка лезть перестала, никакими таблетками я не озаботился, смело решил выходить «на сухую», слабоумие и отвага же.

И на третьи сутки бессонницы мне заиграло радио из утреннего душа. Несли какую-то пургу, но между разговорами вместе с водой лилась шикарнейшая музыка. Я б вот честно, диктофон схватил и записывал, если б не был в твердом уме и не понимал, что это глюк. Мне от происходящего смешно было, никакого страха, никакой тревоги. Ну допился до радио из душа, проза жизни же.

А состояние физическое было крайне печальное на тот момент — ползал от компа к дивану, баклаху с водой обновлял периодически, ведро блевотное менял. Так вот день мой и прошел. К вечеру откуда-то нитки в зубах появились, то ли шерсть кошачья (у меня есть кот, да). Ковырял с завидным упорством. А к ночи появились и голоса.

Я все еще скептически относился, послал все эти игры разума нахер, в одеялко закопался в надежде таки уснуть. Вот только вышло все по-другому.

Я не обладаю ни талантом литературным все расписывать, ни тем более желанием, поэтому просто перейду к конкретным советам на подобный случай жизни.

В ванную, туалет и на кухню — ни ногой, особенно на звук капающей воды. Ссы в кровать или на пол, водой заранее озаботься. Поверь, так будет лучше.

Женский голос будет петь из кухни или коридора, приятный — не подпевай ни в коем случае. Если у тебя есть домашнее животное, их у тебя теперь минимум два, но настоящее из них только одно. У меня был кот. Лже-кот отличался от основного тем, что сам ко мне не шел, только садился рядом и пристально смотрел, ждал, когда позову. НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ. Еще с ним поговорить можно было, отвечал он мыслями в твоей голове, но не твоими. Этого тоже делать НЕ НАДО.

Никаких зеркал ночью. И в окна на улицу тоже не смотри.

Свет лучше оставить, но иногда — обязательно надо выключить (ты поймешь), причем весь, включая каждый сраный светодиод. Мобилой в темноту НЕ СВЕТИТЬ.

Не разговаривай с теми, кто к тебе приходит, сразу спрашивай имя. Не стесняйся матом крыть. Одеялко — твоя защита, не надо из под него лишний раз ночью вылезать, особенно с открытыми глазами. Скукожься под ним, закрой глаза, заткни уши, спрячься в себя, ничего хорошего тебя снаружи не ждет.

Я не следовал этим советам, по результатам остался почти слепой (выковыривал ножом глаза, один удалось спасти), с разодранными запястьями (та еще красота), глухой на одно ухо (ручкой проткнул, уж больно нехорошее мне в него говорили) и разгрызенными в клочья губами.

Теперь не пью.

В общем, не бухайте, пацаны.
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Violent Harvest

В 8:40 утра Грант поправил галстук и спустился на первый этаж с чемоданом в руках. В воздухе пахло корицей и свежими блинами.

— Доброе утро, Грант, — сказала его жена голосом, лишенным всяких эмоций.

— Доброе утро, дорогая, — ответил он.

Кристина стояла к нему спиной. Она готовила сэндвичи с арахисовым маслом и складывала их в бумажные пакеты.

— Будешь завтракать? — спросила она.

— Нет спасибо. Кристина, напомни мне, зачем ты пакуешь эти завтраки?

Кристина повернулась к Гранту с кухонным ножом в руке. Ее зеленые глаза были похожи на два водоворота во время бури. Она была в ярости — не вовремя он заговорил об их проблеме.

Взгляд Кристины полон ненависти. Ее голос трещал, как бекон на сковородке.

— Обязательно было начинать день с этого, Грант? — спросила Кристина. — Ты мне еще пяти слов не сказал, а уже об этом. Не забывай, это твоя вина.

— Мне не за что извиняться. Это не моя вина. Я делаю все, что могу.

— Дело точно не во мне, Грант. Мы женаты уже семь лет, а у нас нет ребенка. Я начинаю думать, что с твоими солдатиками что-то не так, — сказала Кристина и усмехнулась.

Перед Грантом стояла его жена. Она насмехалась над его мужеством, и ей казалось это смешным. У Гранта задрожали руки, и теперь запах её еды вызывал у него тошноту. Он стиснул зубы и заскрежетал ими как двумя рядами гранитных скал.

— Пожалуйста, Кристина. Это скоро случится. Мы пытались каждую ночь. Когда-нибудь у нас получится. Давай будем оптимистами.

Кристина бросила нож в раковину. Тот упал со звоном.

— Тебе пора, — сказала она. — Иди на работу.

— Кристина, прошу тебя.

— Иди на работу, Грант.

— Ладно. Чтобы ты знала, я старался, б****, — он хлопнул дверью, завел свое вольво и в 8:50 утра поехал со скрипом шин.

Кристина положила два упакованных завтрака на подоконник возле раковины и оставила их утреннему ветру.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 сентября 2016 г.
Автор: Леонид Каганов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Старенькая маршрутка уверенно ломилась сквозь пробку короткими рывками и постоянно перестраивалась, раз за разом обгоняя на корпус окружающие иномарки. Я трясся на заднем сидении и размышлял о том, что же помогает водителю двигаться быстрее остальных. То ли опыт, отточенный годами езды по одному маршруту, то ли чисто профессиональная смесь спокойствия и наглости, которой не хватает простым автолюбителям — либо спокойным, либо наглым, но по раздельности. Часы показывали без четверти девять, и я с грустью понял, что к девяти не успеваю, и есть шанс остаться за бортом. Но вскоре маршрутка выбралась на шоссе и быстро понеслась вперед. Судя по рекламным щитам, со всех сторон наперебой предлагавшим щебень, кирпич и теплицы, мы уже были сильно за городом. Я не заметил, как задремал. А когда вдруг очнулся, маршрутка стояла на обочине, в салоне осталось пассажиров всего трое, и все они сейчас хмуро смотрели на меня.

— Госпиталь кто спрашивал? — требовательно повторил водитель.

— Мне, мне! — спохватился я, зачем-то по-школьному вскинув руку, и кинулся к выходу.

Маршрутка уехала, а огляделся: передо мной тянулся бетонный забор с воротами и проходной будкой, а за забором виднелось белое пятиэтажное здание. У проходной на стуле грелась на солнце бабулька в цветастом платке и с книжкой в руках. Ее можно было принять за простую пенсионерку, если б не красная повязка на рукаве.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Не подскажете, госпиталь НИИ ЦКГ… ВГ… длинное такое слово…

Бабулька оглядела меня с ног до головы строгим взглядом.

— А вы к кому? — хмуро спросила она. — У нас режимная территория.

— Студент, — объяснил я, — Доброволец, на эксперимент. Я созванивался, мне сказали сегодня в девять…

— В лабораторию что ли? К Бурко? — догадалась старушка и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мимо главного крыльца справа обойдешь здание, сбоку за автобусом будет железная дверь, по лестнице на последний этаж, там увидишь.

Действительно, сбоку у здания желтел корпус автобуса, а сразу за ним оказалась железная дверь. Я нажал кнопку звонка, и вскоре кто-то невидимый щелкнул замком, разрешая мне войти. Я поднялся на последний этаж. Здесь было почти пусто: вдоль стен коридора тянулись банкетки, и на одной из них сидела девушка. На ней была короткая кожаная юбочка и ярко-розовые гольфы, поднявшиеся выше коленок, в верхней губе блестело металлическое колечко, а на голове были здоровенные наушники в вязаном чехле. В руке она держала смартфон, куда уходили провода наушников, и тихо копалась в нем — то ли сидела в интернете, то ли искала следующий трек. Она слегка покачивала ногой, из наушников плыло громкое ритмичное цыканье и тонуло в тишине коридора. На мое появление девушка никак не отреагировала.

— Добрый день, — поприветствовал я. — Тоже на эксперимент?

Мне пришлось повторить дважды, прежде, чем девушка вскинула глаза и сняла наушник с одного уха.

— Чо? — спросила она, а затем кивнула: — Угу. Сказали ждать тут. А ты уже был? Чего они тут дают-то?

Я помотал головой:

— Не знаю. Увидел объявление, позвонил, сказали приезжать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
11 августа 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Bladerunner42

Катю однажды отправили из офиса с поручением — отвезти документы клиенту.

Отправили ее в середине дня, и шеф сказал, что, как отвезет, может с чистой совестью ехать домой. Ради пары часов смысла нет туда-сюда кататься.

С курьерским поручением Катя справилась быстро. Вышла от клиента. К метро идти через парк. Торопиться некуда. Разгар июня, погода отличная. Шла Катя, не спеша, гуляла.

Купила мороженое, присела на скамейку — хорошо.

И вот сидит она, наслаждается мороженым и полной свободой и слышит голос, причем вроде знакомый. Повернула голову, а на другом конце скамейки сидит действительно знакомый парень. То ли Юрка, то ли Мишка. То ли учились вместе, то ли работали где-то. В общем, вылетело из головы.

Парень симпатичный, одет хорошо, улыбка приветливая. Спрашивает, что да как, про себя рассказывает, про общих знакомых. Катя даже стала припоминать, что он все-таки Мишка, и они вместе все-таки учились.

Рассказывает интересно, шутки шутит смешные. Вопросы задает правильные. Катя довольно быстро в беседу втянулась, увлеклась.

В общем, через какое-то время парень уже как будто сто лет знакомый. И улыбается так обольстительно, и намекает, что на вечер у него планов нет… У Кати и у самой планов не было. Да и одна Катя уже полгода как… А тут такая встреча — судьба, можно сказать.

В общем, последовало приглашение на бокал вина, отметить встречу. Оказалось, парень живет недалеко, всего лишь через парк пройти. Катя согласилась…

Она уже хотела подняться со скамейки, как в голову ей прилетел футбольный мяч. Прилетел не сильно — мяч уже был на излете, и попал не в лицо, а по затылку. Максимум слегка прическу помял. И тут же издалека какой-то подросток крикнул: «Извините!». Видимо, футболист.

Катя сперва повернулась взглянуть на прыгающий по траве мячик и маячившую вдалеке фигуру будущего Марадонны.

А потом повернулась к собеседнику, ища поддержки в неловкой ситуации. И пока она вертела головой, до Кати дошло несколько вещей.

Во-первых, во рту у нее очень сухо и страшно хочется пить.

Во-вторых, в висках у нее будто стучат молоточки. И стучат очень давно. Еще до попадания мячиком.

В-третьих, все руки и значительная часть юбки у нее в растаявшем мороженом, а размокший в кашу вафельный стаканчик она все еще держит в руках.

В-четвертых, и, пожалуй, самых главных: никакого Юрки-Мишки не было. В смысле такой парень с ней не учился. И не работал. А если бы учился или работал, то на скамейке с Катей сидел явно не он.

Рядом с Катей сидело завернутое в грязные вонючие лохмотья высохшее создание с провалившимся носом, лишенное губ. Единственное, что в нем было от живого человека, это круглые выпученные глаза, которые, не моргая, уставились на Катю.

«Как я не замечала эту вонь?» — пронеслось в голове у девушки. «Как я вообще с ним говорила?» И тут же она ответила сама себе, подхватывая со скамейки сумочку липкими от мороженого руками: «А ты с ним и не говорила, подруга, он тебя завораживал, а ты просто сидела, пуская слюни». Эту мысль она додумывала уже на бегу — удивительно быстром, учитывая то, что ноги не слушались, а туфли были на каблуках.

С тех пор Катя огибает это место десятой дорогой. И стала любить футбол.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Panoptikum

Игорь (так зовут моего знакомого) в тот вечер отправился в ресторан, чтобы отметить день рождения коллеги по работе. Так как он не любитель горячительных напитков, то решил долго не задерживаться и вернуться домой пораньше. От ресторана до его дома не более двадцати минут ходьбы, а потому, не тратя средств на такси, он пошел знакомыми дворами. В одном из них он встретил закадычных друзей. Время за интересным разговором, как известно, бежит незаметно, и потому Игорь не заметил, как стемнело на улице. Друзья любезно предложили проводить его до дома.

Перейдя шоссе, через пару минут они оказались во дворе Игоря. Когда дело дошло до рукопожатий, Игорь заметил странность. Выражалась она в отсутствии столь характерного для города шума. И в самом деле, его дом расположен у оживленной трассы, а менее чем в километре имеется железнодорожное депо, откуда постоянно доносится грохот составов. Игорь указал на это своим спутникам, и кто-то из них предложил выйти из двора. Подойдя к арке, они стали свидетелями того, чего не забудут никогда.

Возле одного из подъездов, не более чем в 50 метрах от них, стояли люди, видимо, компания молодых ребят. Странным являлось то, что на протяжении нескольких минут, пока Игорь и его друзья шли в сторону шоссе к арке соседнего дома, эти люди не шевелились. По мере приближения к ним становилось очевидным, что столь долго находиться в одном положении невозможно. Игорь попросил ребят остаться на месте и пошел в направлении неподвижных силуэтов. Группа молодых людей напоминала экспонаты музея восковых фигур. Они будто застыли на месте, не шевелились и не дышали. Судя по мимике, вели разговор перед тем, как их парализовало. Одни из них улыбались, другие сидели на корточках с сигаретой во рту, кто-то застыл на полпути к положению сидя. Сигареты при этом не тлели.

Причудливые положения тел, неестественно застывшая мимика и жестикуляция выбили Игоря из колеи. Добежав до своих друзей, он обнаружил смятение и в их рядах. Кто-то из них вышел со двора и, вернувшись, на взводе рассказал о том, что прохожие на тротуаре стоят, как истуканы, а автомобили не ездят. Приняв решение срочно ретироваться к Игорю домой, перепуганные друзья спешно направились к дому. В подъезде, у лифта, им встретился мужчина, неподвижно стоявший у почтового ящика и рассматривающий почту. Попытка привести незнакомца в чувство не увенчалась успехом. После каждого прикосновения и толчка он оставался неподвижен.

Парни немного успокоились лишь после того, как переступили порог квартиры Игоря. Выглянув в окно, они ужаснулись: весь город будто застыл. Автомобили стояли на дороге, пешеходы стояли неподвижно и даже дым из рядом расположенной котельной не рассеивался в воздухе. Звонки домой не дали никаких результатов — по городскому телефону никто не отвечал, а сотовая связь просто-напросто отсутствовала. Поверить в то, что все это некий массовый флэшмоб или коллективная галлюцинация, было невозможно.

Игорь не помнит, как долго продолжалось наваждение, но внезапно с улицы они услышали характерный шум. Выглянув в окно, они увидели привычное зрелище: люди оживленно шагали по тротуару, автомобили неслись по вечернему шоссе, а в квартире этажом ниже сосед исполнял «Девочку-пай» в караоке. Сойдясь на мысли о том, что все увиденное ими — результат переутомления от жары, парни начали расходиться по домам. Правда, уходя от Игоря, все сверили свои часы и установили, что они отстают на тридцать шесть минут.

Игорь через несколько дней встретил ту же компанию во дворе, которая напугала его до чертиков своей неподвижностью, и, поборов нерешительность, обратился к ним с вопросом, отдыхали ли они здесь два дня назад. После его вопроса незнакомцы отреагировали более чем неожиданно, посоветовав Игорю обратиться к врачу. С их слов, два дня назад они действительно общались всей честной компанией именно здесь. Где-то в одиннадцатом часу к ним подошел Игорь и, странно посмотрев на них, побежал, как оглашенный, к своим друзьям, ожидающим его у арки дома. Посчитав, что он и его друзья перебрали, эти ребята посмеялись над ними и в скором времени разошлись по домам. Игорь не стал им излагать свою версию событий и, извинившись перед молодежью, ушел домой. Мне же ее он поведал лишь потому, что я не скептик.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю, и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.

Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.

Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично.

Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.

Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.

Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.

Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши, и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.

Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.

Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги. Я заплакал, потому что любил мать, и знал, что сейчас тоже умру, ведь спастись от яда нельзя. Всё ещё рыдая, я побежал прочь, чтобы не огорчить мать своей смертью.

Я бежал очень долго. Вокруг было бесконечное поле желтой золы, а вдогонку ползли, оставляя на песке петли ядовитых нитей, сотни и сотни червей. Наконец, я тоже посинел, стал задыхаться и упал, а они нагнали меня и принялись кусать, как кусают рыбы утонувшего буйвола.

Проснувшись, я дал обет никогда не выходить из дому, чтобы не подвергать себя опасности от страшных земляных червей. За взрослых я не боялся, они старше и даже могут хранить мотыги в логове Дайк-Ши. Лым и Сенг очень удивились моему решению, но навещать не перестали. Они даже немножко помогали, ведь вся женская работа по дому была теперь на мне, а матери приходилось ходить в поле.

Так продолжалась довольно долго. Помню, когда состоялся Серьёзный Разговор, мне было уже двенадцать.

— Послушай, Аютхья, — сказал отец как-то вечером (в тот день он ушиб себе руку и как раз привязывал к ушибу лист пхалы). — Наш сын растёт лентяем, за него никто не пойдёт замуж. Ни одной девушке не нужен мужчина, который умеет делать только её работу.

Слова матери я не запомнил — что-то насчёт того, что такой неумеха, как мой отец, куда привлекательней. Отец возразил, что неумехой по крайней мере можно помыкать, а с домоседом женщина быстро почувствует себя ненужной. Потом они принялись, как обычно, ругаться, а перед сном отец меня вздул. Я думал, что теперь-то он мне объяснит, как уберечься от страшного Дайк-Ши, но он вместо этого сплюнул, обозвал меня крокодилом и ушёл к матери.

А наутро мать ушла в город и к обеду вернулась вместе с рослой монахиней в шафрановой накидке. Должно быть, мальчишка постарше назвал бы её красивой.

— Это Тевода, — сказала мать, потирая распухшее ухо, — она поможет тебе там, где этот старый буйвол может только распускать кулаки.

Тевода мне сразу понравилась. Не стала приставать с расспросами, просто взяла за запястье и пригладила волосы. Сразу стало ясно, что она меня понимает и наверняка поможет уладить моё дело с Дайк-Ши.

Тут вернулся отец.

— Служительницу позвала — замечательно! Похоже, у нас в доме вместо крыс завелись лишние деньги.

— С ребёнком нужно что-то делать — сам же говорил.

— Знаешь, что на самом деле нужно с ним сделать?

— Ну что? Что? Всё, можешь не говорить, я уже догадалась!

— Простите, — даже голос у девушки был приятным. Я впервые пожалел, что у меня не было старшей сестры — вот такой, — простите, пожалуйста, я вижу...

— И кто тебе эту глупость посоветовал? — мать уже не угомонится до самого вечера, — Сисоват, которая за пять лет только и смогла, что мужа в могилу вогнать? В двадцать лет вдова, да ещё и бездетная вдобавок, будет учить меня...

— Простите, — Тевода тронула отца за руку, — можно, я пока поговорю с ребёнком?

— Да, забирайте, — отец махнул рукой, — и делайте с ним что хотите. Можете вообще к себе забрать, всё равно толку...

В хижине только одна комната и нам пришлось выйти наружу. С Теводой я ничего не боялся, разве что солнце непривычно било в глаза, пришлось щуриться.

— Ты даже на порог не выходишь?

Я сказал «да» и потом рассказал ей всё: и про отца, и про Дайк-Ши и про песни. Миску, мать и араковые орешки тоже не забыл.

Слушала она внимательно.

— Знаешь, — наконец, сказала Тевода, — борьба с Дайк-Ши — действительно непосильное испытание для такого маленького мальчика. Но тебе больше не придётся страдать из-за него. Два дня назад в вашу деревню приезжал Кронг Ху и изгнал злобного змея своим святым жезлом. Ты знаешь, кто такой Кронг Ху?

— Да, знаю. Это наш великий отец и Благодетель, Вечнобелый, Вызывающий Дождь...

— Всё-всё, молодец. Знай: пока ты помнишь имя Кронг Ху, тебе не страшен ни Дайк-Ши, ни другие злые твари. Это будет твоё Тайное Знание, понимаешь?

— Да.

— Хорошо, молодец. Теперь скажи: ты проходил обряд каосак?

— Нет, ещё не проходил.

— Ты пройдёшь его сегодня вечером, — она поцеловала меня в лоб, — и будешь уже взрослым юношей. А сейчас повтори своё Тайное Знание.

— Пока я помню имя Кронг Ху, мне не страшен ни Дайк-Ши, ни други...

— Нет-нет, ты повторяешь слова. Повтори то, что осталось в твоём сердце.

— Пока я помню имя Кронг Ху, я могу не бояться Дайк-Ши. И вообще никого.

— Молодец. Теперь иди.

Немного позже я начал замечать, что отец меня недолюбливает. Наверное, ему было жалко те два мешка маниока, которые мать отдала Теводе, а может, просто обиделся, что не последовали его совету. Но со мной был Кронг Ху, и я уже ничего не боялся.

Однажды вечером мы с матерью отправились на дальнюю поляну собирать гуайавы. Когда две корзины были полны, она вспомнила про лопату.

— Зачем нам лопата, мае? Ведь плоды гуайавы не нужно выкапывать.

— А ты посмотри, сколько подгнивших на земле валяются. Их нужно закопать, будет жертвоприношение Айварме.

— А Айварма — он больше или меньше Кронг Ху?

— Айварма у богов тот же, что Кронг Ху для людей.

Я очень обрадовался и быстро-быстро, словно тигр, побежал домой. Я очень хотел, чтобы Айварма поскорее получил свою долю и смог ещё лучше защищать богов от происков страшного Дайк-Ши.

Надо сказать, что за шесть лет моего затворничества наш огород сильно зарос и вообще изменился, но Навес был на месте, и лопаты по-прежнему лежали там. Мне было приятно, что я смогу навредить Дайк-Ши его же оружием.

Я подбежал к Навесу с той стороны, где поленница — это меня и спасло. Уже хотел обогнуть, но замер, потому что услышал голоса. Один отца, другой — женский.

Что случилось, я понял сразу. Похоже, коварный Дайк-Ши, несмотря на строжайший запрет Кронг Ху, вернулся под Навес и теперь душит отца, чтобы узнать, куда ушёл я с матерью. Отец держался, но змей не прекращал своих страшных пыток.

Лопаты у меня не было, но к поленнице была прислонена мотыга — отец собирался идти в поле. Я взял мотыгу, зажмурил глаза, чтобы Дайк-Ши не смог ослепить меня своим ядом, обогнул навес и бросился в бой, не издав ни единого звука.

О том, что было дальше, у меня несколько иное представление, чем у сетхэя Аротхе. Я уважаю его всем сердцем, признаю приговор справедливым, но осмелюсь изложить свой взгляд на произошедшее.

Видимо, Дайк-Ши, как и любой могущественный якша, умел перевоплощаться в растения, животных и людей. Для меня он перевоплотился в Сисоват, женщину из деревни, и ей же остался после смерти, ибо духи не имеют определённого облика. В том, что он, самец, выбрал для себя тело женщины, нет ничего удивительного, ведь сам Айварма превращался в двух куриц, чёрную и белую, причём белую впоследствии съели. Однако мой мощный удар оказался сильнее его злодейских чар и полностью раздробил голову мерзкому чудищу!

А отец, опутанный чудовищным колдовством, до сих пор, должно быть, болеет и поэтому не пришёл проведать меня в этом подвале.

Недавно навещала Тевода. Она всё такая же красивая, только глаза заплаканы. Спрашивала, зачем я нападал — ведь отец и сам мог справиться с Дайк-Ши.

— Я сделал это во славу Кронг Ху,— ответил я.

Она помолчала, а потом заговорила о другом. Так и не сказала, хорошо я поступил или плохо.

— ...просила за тебя, и Аротхе дал послабление, — он тоже думает, что ты одержимый. Пошлют на рудники, с этим ничего не сделаешь, но только на три года, а потом, в пятнадцать, возьмут на пожизненный в постоянную армию. Ты ведь хочешь в армию?

Я сказал, что хочу.

На рудниках довольно неплохо, все ребята моего возраста, и мы легко понимаем друг друга. В одной смене со мной черпает воду другой подопечный Теводы — Каеу из Бам Хона. Айварма приказал ему задушить старшую сестру — она съедала всю добавку риса, а для женщины, как утверждал Айварма, это верх неприличия. Мы решили, что, когда будем идти в армию, попросимся к одному командиру, чтобы и там быть вместе.

Только здесь, среди таких, как Каеу, я чувствую себя по-настоящему в безопасности, и даже Каменный Змей Бангот-Иу, обитающий в шахтах, не пугает меня. Придёт время — и сотни, тысячи таких, как я, встанут в строй непобедимой армии, чтобы истребить во славу Айвармы и Кронг Ху всё хитроумное отродье Дайк-Ши, которое давным-давно поcбрасывало кожу и наловчилось изображать из себя людей.

Три дня назад одного такого привезли к нам — Айварма и Кронг Ху явились нам и ещё четырём в одну ночь и открыли его истинное лицо. Вчера его хватились, объявляли, что сбежал, и половину надзирателей снарядили на поиски.

Но я знаю, что они даже костей не найдут. Шахты у нас глубокие.

Змее оттуда не выбраться.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: Настя 100ляр чук (перевод)

Если вы это читаете, значит, я уже покончил с собой.

Видеть во сне людей, умерших от твоей руки — самый эффективный способ лишиться какого-либо сна вообще. Я только что вернулся из Афганистана, прошло не так много времени. Восемь недель, если быть точным.

Ах, да. Трое.

Вы знаете, на какой вопрос я сейчас ответил.

Двое мужчин и ребёнок. Если уж совсем честно, их должно было быть четверо. Когда мы проводили зачистку здания, я заметил кучу тряпья на полу, пнул её с пути ногой, и что-то мягкое с глухим стуком покатилось по полу и принялось плакать. Мать метнулась к нему и подняла своего ребёнка. Наши глаза встретились. Мне доводилось встречать взгляды мужчин, которые жаждали убить меня. Но в её глазах не читалось желания, чтобы я умер. В них застыла жажда моих страданий.

Зрительный контакт прервался, и я осознал, что слышу крики двух мужчин совсем рядом. Кричали на двух языках. Всё, что я разобрал на английском, было: «Брось нож!». Другого языка я не понимал, но и без того было ясно, что там одни угрозы.

Несмотря на вопли, мужчина сжимал нож. Вдох. Двоих в грудь, одного — в голову. Выдох. Вдох. Два — в грудь, один — в голову. Выдох. Мы схватили мать. Я пошёл осматривать трупы. У мужчины с ножом только одна пуля в груди, куда же попал второй выстрел?..

Я посмотрел вперёд. Вот, за ним. Совсем ещё ребёнок, не старше двенадцати. Мёртвый. С дырой от пули в горле. Я попал в яремную вену. Крови, казалось, там было больше, чем самого паренька. В руке он всё ещё сжимал какую-то жалкую пукалку. Револьвер 38 калибра. Я всё никак не мог вдохнуть снова…

В ночь перед этими событиями мне в последний раз довелось поспать. После той операции меня бесчисленное количество раз допрашивали. Они спрашивали, заметил ли я тогда подростка, целился ли я в ребенка.

Короче говоря, я невиновен. И это — главное, правильно? Я вернулся на родину, к своему жирному американскому фаст-фуду, к своей семье, к своей беременной жене. Я, наконец, смог взглянуть ей в глаза. И я хотел бы, чтобы она при этом никогда не увидела моих, не прочла в них всего того, что я совершил. После того, как она не видела меня целых восемь недель, над нашими отношениями будто нависла тень.

Я прилип задницей к компьютерному креслу, и комната наполнилась голубым свечением монитора. Мои глаза болели. Я проводил почти всё время на Реддите, Ютубе, Порнхабе. Я снёс свой аккаунт в Фейсбук.

Анонимность и одиночество были именно тем, в чём я нуждался. После 89 бессонных часов жена убедила меня обратиться к доктору.

Новое лекарство. «Фазы быстрого сна нет — вот проблемам всем ответ». Я не знал, официальный ли это слоган, но доктор убеждал меня, что лекарство подействует.

Нашим же девизом было: «Доверьтесь названию!»

Я стал принимать этот «Антифаз», и вот тогда начались эти странные штуки. Я выпивал две таблетки перед ужином, и да, я был в шоколаде. Я спал так, будто мне за это должны были вручить олимпийскую медаль. Мне постоянно снился один и тот же сон, а вот просыпался я в абсолютно разных местах. Это стало излюбленной шуточкой моего окружения.

«Иногда я просыпаюсь и нахожу мужа спящим в ванне, или он просто слоняется по саду вокруг домика с инструментами!»

И всем весело. Если бы они только знали, что за сон я вижу в это время. Никто бы так не веселился. Никто бы не стал потешаться над убийством двенадцатилетнего мальчугана. К тому же была проблема с Антифазом — я не мог проснуться и сбежать от этого сна. Я был ВЫНУЖДЕН переживать его от начала до конца. И когда моё сознание не выдерживало, я оказывался вне своей кровати.

Со временем доза в две таблетки перестала действовать. Мне пришлось глотать их по три. Потом по четыре. А потом у меня начались галлюцинации. То есть, я не стоял, уставившись в пространство перед собой, или что-то в этом духе. Я имею в виду, что я начал видеть всякое странное дерьмо. Иногда я будто бы слышал плач того младенца, что я пнул. Иногда мне являлись глаза его матери. А тем, что мучило меня больше всего, стало зеркало.

Я видел там более счастливую версию себя, с ухмылкой от уха до уха. Поначалу я думал, что это и есть я. Думал, что я и вправду счастлив. Но потом я… он… это схватило канцелярский нож и полоснуло себя по руке. Когда я посмотрел вниз, то ничего такого на моих руках не оказалось. В последующие разы он оставлял на себе эти отметины. Он срезал маленькие полоски кожи и смывал их в унитаз. Другой Я всегда твердил мне носить вещи с длинными рукавами, потому что он не хотел, чтобы кто-то увидел наши шрамы. И я слушался.

Неделями я сторонился зеркала, до тех пор, пока не увидел, как плачет моя жена. Она стояла у зеркала и говорила о том, что «он продолжает резать себя». Я спросил, кто, но она не услышала. Я кричал, но она просто продолжала вглядываться в зеркало. Тогда я проследил за её взглядом, чтобы узнать, не видит ли она того, что видел я.

Там был всё тот же злобный близнец. Но на сей раз он не улыбался. На его лице застыло карикатурное выражение раздражения, брови были нахмурены. Одна из тех гримас, которые действительно потребуют стараний, прежде чем вы сможете так исказить лицо. Прежде чем я осознал происходящее, он перерезал ей горло тем же канцелярским ножом. И когда кровь полилась потоком, я снова проснулся в саду, у сарая с садовым оборудованием.

Это «лечение» вышло из-под контроля. Я запрыгнул в машину и гнал до самого госпиталя, на полпути отметив, что на мне, как ни странно, та же одежда, что и вчера днём, хотя я всегда просыпался в пижаме.

Добравшись до больницы и откровенно нагрубив всем встречным, я убедил доктора принять меня немедленно. Я выложил ему всё. То, что он произнёс в ответ, заставило моё сердце колотиться так громко, будто я слышал его снаружи, у самых ушей.

— Джон, вы были в контрольной группе эксперимента. Антифаз не мог подействовать, это была всего лишь глюкоза…

Во рту у меня пересохло, я не мог обронить и слова. Я взглянул на свои руки и внезапно почувствовал боль, расползающуюся по всему предплечью. Я закатал рукава и увидел те отметины. Порезы. Куски кожи, которые я откромсал и смыл в канализацию. Я слышал, как доктор выдохнул что-то вроде «О Господи Боже…».

Я схватил свой телефон и прокрутил контакты до имени жены. Пытался до неё дозвониться. Ответа не было.

Да. В домике для инструментов.

Ответ на тот вопрос, который вы точно собирались задать.
♦ одобрила Инна
19 июня 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Вадим Волобуев

Да, я убил своего брата. Взял нож и всадил ему прямо в сердце. Затем — ещё пару раз для верности. Ну а потом уж не помню, что было. Говорите, искромсал его в кашу? Может быть. Достал он меня. Реально достал. Родители твердили: «Равняйся на брата». Это с какой же стати? Я — другой человек, понимаете вы это? Пусть — хуже, никчемней, тупее, но я — это я… «Ах, наш Костя решил задачку по математике! Ах, наш Костя нарисовал домик. Ах, наш Костя читает стихи». Что бы он ни сделал — все в восторге. А если делаю я — сразу кривятся: небось, брат подсказал.

Ух как я его ненавидел! Мы с ним всё время дрались. Лупили друг друга по мордам. А что делать? Без этого никак. Но и тут родители всегда за него были. Макар у нас хулиган, а Костя — пай-мальчик. Бывало, задумаюсь о чем-нибудь или сижу, в тарелке ковыряюсь, а он р-раз — и ткнёт меня в бок исподтишка. Я подпрыгиваю, а ему весело, с-суке… Смеётся… Помню, нам ещё семи не исполнилось, а уже тогда было ясно: не уживёмся мы с ним. Ну а когда у него голос открылся, мне и вовсе житья не стало. Начали таскать по разным студиям, записи делать, на конкурсы отправлять… Тут я вообще взвыл. Все ему хлопают, тискают, цветами закидывают: «Ах, как способный мальчик! Ах, какой чудный голос!». М-мрази, перестрелял бы всех… Ко мне, понятно, тоже подскакивали с разными вопросами: «Каково вам быть братом такого таланта? Вас не путают друг с другом?». Я было хотел им сказать: «Отвалите», да мать жалел. Ей-то радости было! Прямо чуть сопли не текли. Крепился, короче. Отвечал как по писанному: «Нормально. Всё пучком. Рад за брата». А сам чуть не орал от обиды. Ну каково это: чувствовать, что ты — просто довесок! Думал руки на себя наложить. Оно ведь несложно. Чик по горлу — и всё. Да потом сообразил: зачем на себя-то? Уж лучше брата полоснуть.

И нечего на меня так смотреть! Думаете, если он песенки разные пел, так уж и ангелочек? Как бы не так! Каждый день на меня наезжал: «Зачем ты такой нужен? Какой с тебя прок? Под ногами только путаешься. Лучше б сдох». Прямо так и говорил. Мать, конечно, его осаживала: мол, кабы не братец твой, может, и не было бы такой славы. Дескать, по лицу вы одинаковые, а по сути разные. Это, мол, зрителей восхищает. В этом вся фишка. Костика от таких слов аж переклинивало. Тут же начинал вопить: «Я сам по себе. Не хрен нас сравнивать». Ну, я тоже за словом в карман не лез… Короче, не могли мы вместе, понимаете? Не могли. Надо было что-то делать. Не я его, так он меня. Потому как обрыдли друг другу хуже горькой редьки. Он меня даже утопить пытался, ага! Я башку мыл, нагнулся, а он — хвать руками и давай меня в таз окунать. Хорошо, отец услышал, как мы плещемся, зашёл, разнял, иначе б меня уже откачивали. Костик сказал: пошутить хотел. Ну да, конечно! Знаю я его шутки. Потом, как спать укладывались, я ему говорю: «Отомщу». А он только ухмыльнулся. Не поверил, значит. Думал, не рискну. Он же меня всю жизнь презирал. Всю жизнь. Вечно я у него в неудачниках ходил. Ну вот и получил своё.

В тот день мы опять расплевались. Из-за еды, кажись. Он сказал, что я слишком много жру. Дескать, выгляжу рядом с ним не очень. Ну, я ему, понятно, ответил, что не его это собачье дело. А он мне в ответ: «Кабы не я, ты бы с голоду сдох». Ну, я не выдержал, схватил хлебный нож (на кухне дело было) и пырнул его в грудь. Он даже пикнуть не успел. Вытаращил глазёнки свои поросячьи и завалился на пол. А вслед за ним и я. Паршиво, когда у тебя общее бедро с братом. Лучше б мы чем другим срослись. Руками там или пятками. А тут он упал — и я тоже. Родителей дома не было, работали, а я растянулся на полу, смотрю, из брата кровь сочится, и думаю: «скорую» вызывать или нет? Тут он шевельнулся, повернул ко мне голову, зенки выкатил и весь аж затрясся. Вот после этого меня и накрыло. Не помню, сколько раз я в него нож всадил, наверное — не меньше двадцати. Меня будто наркотой накачали — ничего не соображал. Оттащил его к мусорному ведру (там у нас топор лежит) и давай ему ногу рубить, чтоб освободиться.

Рублю-рублю, а сам думаю: как же я с его культёй ходить-то буду? Она ж никуда не денется. В общем, размахнулся и шарахнул по своей. Боль адская. Будто огнём всего прожгло. Или штырь вставили от макушки до задницы. А потом уже ничего не помню. Отрубился, кажись. Очухался уже в палате. Странное ощущение — когда лежишь, а рядом никого нет. Вам не понять, у вас же не было сиамского близнеца. Свобода, чёрт побери!

Пусть я теперь без ноги, мне плевать. Ради этого стоило её отсечь. Говорите, двадцать лет дадут? Ну и хрен с ним. Зато без него. Да вы представить себе не можете, что это такое: быть хозяином своему телу! Захочу — в туалет схожу, захочу — телек посмотрю. Свобода, едрить твою!.. Восемнадцать лет таскался за этим козлом как привязанный. Чувствовал себя балластом. А теперь я — один. Один! Никто больше не будет капать мне на мозги. Не будет сравнивать с братом. Говорите, мать убивается? Ещё бы! Нет больше её любимчика… Ладно, устал я что-то. Дайте полежать в одиночестве. Хочу насладиться этим чувством. Мне его так не хватало…
♦ одобрила Инна
30 мая 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: esh8pey8zhuy

Как-то давно мама рассказала мне, какой страх терпела на протяжении 3 лет.

Мне было лет 5, когда это случилось впервые. У меня была своя комната, а мать с отцом спали в зале. Их диван был в суженной части зала, где помещался только он и шкаф сбоку, получался спальный такой закуток, подход к которому оставался только с одной стороны, остальные были окружены стенами без окон. Не суть, короче, лунный свет от окна как раз падал на край дивана. Глубокая ночь, свет от полной луны заливает комнату. Жили на 7 этаже, напротив дома не было никаких построек и нужды зашторивать окна не было.

Мама вспоминает, что проснулась ни с того, ни с сего, просто открыла глаза, лежа на спине, и поняла, что как-то темновато. Повернула голову к окну и увидела, что свет заслонен тенью. Спросонья стала разглядывать силуэт невысокого роста, он стоял в полуметре от ее лица. Почувствовала, как руки-ноги окаменели, язык прилип к небу и выступил холодный пот, и в этот момент тень качнулась в ее сторону и сделала беззвучный шаг, встав ближе, совсем рядом.

Какое-то время мама лежала не шелохнувшись, оцепенев полностью и не в силах оторвать взгляд от тени. А поскольку свет бил ей в лицо, как бы в спину силуэту, то разглядеть что бы то ни было кроме черноты было невозможно. Ей казалось, что тень раскачивается, отчего мама испытывала непередаваемый ужас, а любые слова застревали в горле. Рядом заворочался отец, от этих шорохов тень медленно повернулась, сделала шаг и исчезла за шкафом, в сторону выхода из комнаты. И тут, видимо, мозг мамы окончательно проснулся, или свет лёг иначе, но она узнала в этом силуэте меня.

И так продолжалось почти 3 года!

Примерно раз в два месяца, может, чуть чаще, в самую неожиданную ночь, когда она уже забывала об этом моем приколе и не ждала его — за полночь я неизменно на посту, раскачиваюсь у изголовья минут 5-10, иногда час, а потом иду спать к себе. Она пыталась говорить со мной в эти моменты, но бесполезно — в ответ полная тишина, а будить меня она не хотела.

До сих пор, когда мама рассказывает эту историю, ее пробирает холодок, ведь поутру после первой ночи она нашла у себя пару седых волос. Даже если знать, что это твой ребенок стоит возле спящего тебя глубокой ночью в темноте и молчит — все равно страшно.
♦ одобрила Инна
27 мая 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Щёголев

Больше всего Оксана Павловна боялась умереть на занятии, перед детьми. По субботам в Клубе кроме неё — никого; вот так окочуришься, а ученики останутся брошенными, сами по себе. Чудовищная ответственность.

Поэтому, очнувшись, она подумала с кислым юмором: «Ну, дождалась». Сидела Оксана Павловна в кресле, до которого доползла, когда заболела голова. Такая боль была, терпеть невозможно. А ведь она совсем молодая ещё: двадцать один год, только-только после училища. Обмороки уже бывали раньше, как и головные боли...

Возле кресла стоял Кириллов. В руках — зажигалка, тиснутая с учительского стола. Ангельского вида мальчик, тоненький, беленький, с огромными и совершенно круглыми глазами. Выражение лица, словно он вечно чему-то изумлён. Сын хозяйки, у которой Оксана Павловна снимала комнату. По договорённости с матерью она приводила после занятий мальчика домой, — это здесь, на Лермонтовском, Египетский мост перейти.

«Положи на место», — хотела сказать она и не успела. Кириллов спрятал зажигалку за спину и убежал. По натуре он был подстрекателем: чего только не совершалось с его подачи.

— Да подожди ты! — вскочила Оксана Павловна.

Из класса доносился гомон и топот. Группа была — семи-восьмилетки, ни на секунду отвлекаться нельзя, а тут...

Филиал Дома школьника, именуемый «Клубом полезного досуга», располагался в полуподвале на набережной Фонтанки. Тесное и тёмное пространство: два класса, две подсобки, холл с вешалкой, санузел, учительская. Низкие окна забраны решетками, за окнами — ноги редких прохожих. Три педагога сменяли друг друга, ведя разные кружки. Оксана Павловна давала начальное техническое моделирование. Это поделки из бумаги, картона, коробочек, проволоки; это ножницы, клей и фантазия. В субботу — она одна на весь подвал.

К детям относилась спокойно, а родителей временами ненавидела. Приводили своих чад в разгар занятия, забирали, когда уже работала другая группа. Не предупреждая, посылали за детьми знакомых или, хуже того, прибегали за ребёнком, а того уже забрал кто-то другой. В такие моменты у Оксаны подкашивались ноги. За детей отвечала она. Это тяжкая ноша.

Из класса донёсся вопль.

Кавунский крутился волчком и орал, закрыв лицо руками. Прибор для выжигания по дереву, включённый в сеть, валялся на полу, раскалённое жало упиралось в пол. Плавился линолеум, наполняя комнату вонью. Иванов плакал:

— Это не я, он сам!

Понятно — не поделили игрушку. Запретную, кстати. Только бы не в глаз, взмолилась Оксана Павловна, бросаясь к пострадавшему:

— Дай, посмотрю!

Попробовала оторвать его руки от лица и не смогла. Будто стальные скобы из бетонной стены вытаскивать. Наверное, страх придал малышу такую силу? Или у неё слабость после приступа?

С этим предательским обмороком ситуация определённо вышла из-под контроля. Рассолкин включил в розетку клеящий пистолет и жал на спуск, наблюдая, как горячий клей вытекает на стол. Красавица Снежко на пару с Молодцовой открыли кладовку. Молодцова, поднявшись по стремянке, доставала коробки с эталонами, оставшиеся от упразднённого химического кружка, — запрятанные и пролежавшие здесь много лет. Эталоны — это запаянные с двух концов пробирки, в которых хранились разные химреактивы, в том числе кислоты и щёлочи. Кириллов, голубоглазый ангелочек, уже передал оксанину зажигалку Бочкину и что-то ему втолковывал, — тот внимал с просветлённым лицом.

— Все по местам! — скомандовала Оксана Павловна.

Никакого эффекта.

С ума дети посходили, подумала она. Обычно — что? Мальчики задирают девочек. Те хихикают между собой, цепляют друг друга или выбирают одну из учениц и издеваются над ней. Границу никто не переходит, включая Бочкина с Кирилловым. Сейчас было что-то невиданное. Даже три девочки, прилежные и правильные ученицы, хаотически мотались по классу. И никто, никто больше не мастерил Петрушку — не вырезал по шаблону руки, ноги и лицо, не вставлял всё это в разрезы цилиндра из-под туалетной бумаги, не скреплял внутри проволокой. Не готовил для игрушки волосы и шапочку...

Что-то грохнуло. И сразу — визг. Рассолкин, скотина, кинул в Молодцову автомобиль, сделанный из нескольких сигаретных пачек (колёса из пуговиц), обклеенный картоном и цветной бумагой, и та от неожиданности опрокинула коробку. На пол посыпались эталоны. Стекло — вдребезги. Концентрированная химия брызнула Снежко на беленькие колготки.

Рассолкин гаденько заржал:

— Вибратор Волжского автозавода! Триппер входит в базовую комплектацию!

В своём репертуаре мальчик. Зациклен на вопросах секса, несмотря на малый возраст. Везде пририсовывает гениталии, выдаёт при девочках всякую похабень.

— По местам сию секунду! — гаркнула Оксана Павловна во всю глотку.

Класс её игнорировал. Кавунский и Снежко выли на два голоса, прилежные девочки дружно визжали. Децибелы зашкаливали. Дурдом. Учительница заметалась в отчаянии, разрываясь между детьми: химический ожог — не шутки, пострадавшую надо было тащить в учительскую, снимать колготки, промывать кожу...

Бочкин — ребёнок гиперактивный, постоянно взвинчен. Не может усидеть и пары минут, даже во время подвижных игр совершает множество лишних движений. Коротко стриженый с хвостиком сзади — по моде. С роскошными театральными бровями — кустиком вверх. Прирождённый шкодник, находка для таких, как Кириллов. Взяв наизготовку баллончик с краской, он выщелкнул из зажигалки огонёк — и («Пли!» — пискнул Кириллов) пустил из баллончика струю аэрозоля.

Самопальный огнемёт — это круто! Не просто круто — фантастически красиво.

Пылающее облако долетело до шторы; синтетика вспыхнула, пламя стремительно поползло вверх, перекидываясь на вторую штору. Ученики остолбенели, завороженные.

Оксана Павловна рванула к окну, сметая столы. Сдёрнула горящие тряпки на пол, чтоб накрыть их брезентом; брезента в кладовке было полно. Слегка не рассчитала. Одна из штор рухнула на стеллаж с классными журналами и кипами бумаг, стоявший вдоль стены. Огонь получил новую пищу. Загорелись шторы на втором окне, потом — подвесные потолки...

Детей вымело прочь, за спинами остались недоделанные Петрушки, сброшенные на пол и раздавленные. Все столпились в предбаннике — у выхода на улицу. Стальная дверь была заперта. На время занятий Оксана Павловна закрывала Клуб, чтоб никто не шастал в самоволку. Где же ключ, панически вспоминала она, шаря по карманам. Оставила на рабочем столе?

Она уже бежала в учительскую, когда её настигла истеричная реплика, брошенная кем-то из девчонок:

— Надо разбудить Палковну!

— Палковна, по-моему, умерла, — буднично произнёс Кириллов. — Я будил. Она не встаёт с кресла.

И Оксана вдруг зависла...

«Я — не встаю? С кресла? А где же я сейчас?»

Схватилась за пульс — на запястье, на шее. Не нашла. Посмотрела на себя в зеркало... и закричала.

...Дети бились в дверь на улицу. Бились в окна, прилипая лицами к стёклам. Снаружи не обращали внимания, не слышали вопли. Молодцова, скорчившись под столом в холле, кашляла в мобильник:

— Мама, мне нечем дышать, забери меня скорей!

Потом оконные стёкла были разбиты, но решётки преградили путь к спасению. Свежий воздух ворвался в подвал, и огонь встал стеной... Всё кончилось быстро. Через несколько часов из подвала вынесли девять чёрных трупиков, застывших в характерной «позе боксёра».

...Тело учительницы лежало в кресле, неловко обвиснув на подлокотнике. Сама ещё девчонка, приехавшая из Новгорода и сумевшая в Питере зацепиться. Она отвечала за детей — никто, кроме неё. Такая ответственность мёртвого поднимет.

Значит, надо подниматься.

Это тяжело, невозможно... чувство невыполненного долга пылало, как пламя в домне. Что сказать им всем — которые прибегут вскорости к этим окнам?

И что, что сказать матери Кириллова, сына которой она обязана вернуть домой?!

Я отведу ребёнка, чего бы это ни стоило...

Она вспомнила, наконец, где оставила ключи — в кармане куртки. Оставалось только встать и шагнуть в пламя.

...Дым выползал из окон, сочился через ограждение, стелился по грязно-тёмной воде. Пожарные ещё не приехали. Стальная дверь «Клуба полезного досуга» открылась, из дыма явились двое: женщина держала за руку мальчика. Никто их почему-то не видел, хоть набережная Фонтанки и была полна зевак. Может, потому что они были по ту сторону этого мира? И хорошо, что не видели, ведь парочка своим обликом шокировала бы даже гримёра из фильма ужасов. Никем не замеченные, они побрели через Египетский мост на другую сторону реки, — мимо сфинксов, окаменевших в своём безразличии.

Домой.
♦ одобрила Инна