Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

25 февраля 2016 г.
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

— Вы неправильно смотрите.

Аспирант Аннушкин неловким движением поставил диктофон на паузу и с опаской посмотрел на декана. Профессор Кибиц не спешил бросать явно тонущему практиканту спасательный круг в виде наводящих вопросов.

— Лазарь Базираэлевич, тут… — заминка, которая обычно влечет за собой пересдачу, на этот раз был встречена на удивление терпеливо.

— Не торопитесь, Игнатий. Случай особый. Подбирайте каждое слово. От этого зависит сейчас ваша дальнейшая судьба.

Выходит, это бы не совсем очередной отчёт по практике. Или бред пациента заинтересовал профессора гораздо больше, чем возможность в очередной раз устроить своему подопечному муштру.

— Я думаю, здесь мы видим…

— Слышим.

— Слышим классический случай отказа от общения через навязчивое повторение. То есть персеверацию.

— Классический?

— По форме, — мгновенно нашёлся Игнатий.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
19 февраля 2016 г.
Первоисточник: zh-an.livejournal.com

Автор: Прохожий

Первая пенсионная неделя Малькова протекла тяжело, как начало серьезного заболевания. Мальков просыпался рано, маялся отсутствием необходимости спешить на работу, бестолково крутился в постели, комкая подушку и сбивая простыню. Вставал смурной, почти разбитый, умывался, садился за стол, вяло жевал завтрак, оттягивая момент, когда нужно было решать, чем занять пугающее свободой время.

Нащупывая верное средство от тоски, Мальков отлежал бока на диване, перечитал стопу старых газет, сложенных про запас для хозяйственных нужд, и до одури наразгадывался кроссвордов. Пробовал он и смотреть телевизор, но увиденное лишь добавило ему смуты в душу. Прежде Мальков не имел возможности созерцать экран в столь ранние часы, и потому решил было даже, что стал свидетелем розыгрыша для зрителей — до того глупыми и нелогичными выглядели дневные будние программы. Сериалы и разговорные передачи усугубили хандру. Мальков попробовал выбираться из дома, но выяснил, что разучился гулять. Ходить по улице без цели у него не получалось — казалось, что встречные люди косились на него неодобрительно, будто на человека, вылезшего на всеобщее обозрение в то время, когда ему там нечего делать. Мальков вспомнил, что испытывал похожее ощущение в детстве — когда в одиночку забредал в квартал за два переулка от своего двора и становился чужаком на опасной территории.

От всех этих переживаний Мальков ошалел и едва не потерял связь с реальностью. Ему требовалось общение. Немногих своих товарищей он сейчас стеснялся — не хотел быть объектом для сочувственных или нарочито-бодрых утешений, вроде: «Ничего, и на пенсии есть жизнь!»

Наконец, у него родилась идея: парк. Это представлялось удачным выбором — в парке можно было потоптаться по аллейкам, посидеть на лавочке или даже — была ни была! — попытаться сблизиться со стаей пенсионеров, облюбовавших закуток с беседкой на отшибе для разговоров, шахмат и домино.

На десятые сутки изнурительного отдыха Мальков собрался. День был посреди недели. Мальков запер дверь квартиры, вышел из дома и пешком направился в сторону парка.

Когда Мальков миновал распахнутые ворота из кованых прутьев, в животе у него стало пусто, будто он, в действительности, спрыгнул с высокой ограды. Мальков старательно изобразил беззаботный вид, отчего лицо его приняло вымученное выражение, и выбрал курс, нарочно не желая идти к пенсионерам сразу.

В парке было по-летнему зелено. На дорожках, освещенных солнцем, плавали кляксы теней от косматых крон. Ближние к входу скамейки были заняты бабушками, присматривавшими за пестрой мелюзгой, обнимавшей игрушки в свой рост. Мальков двинулся вдоль центральной аллеи.

— Э, а-а! — выдул слюнявый пузырь какой-то карапуз, когда Мальков прошел рядом.

— Дедушка, дедушка! — подтвердила, умильно кивая, сидевшая тут же старушка. — Дедушка тоже гуляет.

Мальков втянул голову в плечи и заспешил прочь. Слово «дедушка» неприятно поразило его.

Глупая бабка с ее сопляком отбила у Малькова желание искать пенсионерскую резервацию. Вместо того он повернул в противоположную сторону, прошел вперед, вновь свернул, попав на дорожку поуже, протопал до самого ее конца и двинулся дальше уже наобум. Листва шелестела, из-за деревьев то и дело доносились крики ребятни, чирикали пичуги. Солнце грело Малькову темя. Мальков умерил шаги и огляделся. С обеих сторон поднимались кусты, за ними что-то шуршало.

Мальков остановился в тени дерева. Отсюда вбок уходила узкая тропка, ветви почти смыкались над ней, и солнечные лучи, процеженные сквозь листву, словно были погружены в зеленое марево. Мальков долго стоял вовсе без движения, наблюдая за игрой света, отрешившись от окружающего. Коридор среди растительности чем-то заворожил его.

Резкий вопль заставил Малькова вздрогнуть. Он ошалело покрутил головой. В парке не было тишины, но этот крик, прозвучавший болезненно, вызвал неприятное ощущение. Малькову почудилось, что кричали из ближних кустов. Помявшись, Мальков решил узнать, что случилось — могло статься, что поранился ребенок, и ему нужна была помощь.

Мальков сошел в траву. Стебельки кололи ему щиколотки сквозь носки. Ветка зацепилась за сорочку и царапнула руку возле локтя.

За кустом лежал пацан в клетчатой рубашке и темных шортах. Лицо у него было белое и опавшее, будто сброшенная резиновая маска. На пузе расплылось красное пятно, материя в центре была взрезана, и между краями разреза проглядывало мокрое, блестящее, нехорошее.

— Это… Это что же?.. — пробормотал Мальков.

Он беспомощно стоял и смотрел, обращая внимание на бесполезные детали — царапины на коленках пацана, один носок сбился ниже другого, и ногти на руках — с грязными каемками. Кровь на траве. Кровь на земле под травой.

— Эй! — зачем-то выдохнул Мальков сипло.

Веки пацана не дрогнули.

Наверное, нужно зажать рану… или, наоборот, не трогать пострадавшего до прибытия врача? Мальков растерянно крутился на месте и не мог заставить себя приблизиться к телу. Неожиданная мысль появилась с опозданием: а кто это сделал? Не подкрадывается ли он теперь сзади, чтобы расправиться с лишним свидетелем?

— Я… это… за помощью, — объяснил Мальков убитому пацану и не выдержал, ломанулся назад, на дорожку.

Он промчался с десяток метров и встал. Колени дрожали, ноги отказывались бежать.

— Милиция, — прохрипел Мальков.

Птички по-прежнему чирикали, детские голоса звенели где-то.

Мальков припомнил, что за все время пребывания в парке не повстречал ни одного милиционера. До ворот было далеко.

На негнущихся ногах Мальков вернулся к кустам, за которыми лежало тело. Задержав дыхание, словно боясь почуять запах смерти, Мальков проковылял сквозь живую изгородь.

Под кустом никого не было. Не валялся на спине пацан, не была испачкана кровью трава.

Мальков присел. Протянул руку, пощупал дерн. Со вздохом, похожим на подвывание, поднялся и уставился перед собой.

— Голову напекло, — сказал Мальков вслух.

Кусты и трава не возражали.

Озираясь, Мальков пошел к тропе. Напоследок он еще раз кинул взгляд за спину. Никого.

Сутулясь, он потащился к выходу. Путь предстоял долгий — Мальков основательно углубился в парк.

За кустами хрустнула ветка. Не соображая, зачем он это делает, Мальков ринулся на звук и едва не сшиб маленькую девчушку в желтом костюмчике и панамке, натянутой на уши. Девчушка косолапо скривила коротковатые ножки и, прижав к грудке сложенные горстками одну поверх другой ладони, подняла на Малькова огромные глазищи.

— Это мое сокловище, — пропищала она строго.

Мальков пожал плечами.

Двое мальчишек подбежали откуда-то из-за деревьев.

— Мое, — повторила девчушка.

У Малькова заныло сердце — один из мальчишек был в клетчатой рубашке.

Девчушка отступила на шаг.

Мальков мигнул и глупо спросил, глядя на клетчатого пацана:

— А это не тебя только что убили?

Пацан шмыгнул носом и не успел ответить — его напарник заголосил, подскочил к девчушке и, высоко взмахнув рукой, вонзил ей под ключицу что-то вроде широкого кинжала. Девчушка всхлипнула и завалилась навзничь.

— Ты что творишь? — прошептал Мальков и тут же заорал: — Ты что творишь?!

— Девчонок нельзя убивать, — укоризненно произнес пацан в клетчатой рубашке.

— У нее золото! — возбужденно плясал его товарищ.

Желтый костюмчик стал спереди наполовину красным. Из рук девчушки высыпались золотые монеты. Хозяин кинжала опустился на корточки и принялся обирать свою жертву.

Мальков схватил мальчишку за плечо:

— Ты же ее зарезал!

Тот дернулся, обернулся и проканючил:

— Я же понарошку!

— Это — понарошку?! — Мальков тряхнул мальчишку и развернул его к девчушке.

— А что я?.. А что я?.. — зачастил тот.

Мальков хотел скрутить негодяя — и оторопел.

Закатившиеся зрачки девчушки выскользнули из-под век. Девчушка заскребла руками и ногами, неловко поднялась с земли. Выдрала из себя клинок, швырнула его в сторону и разревелась:

— Это… мое.. сокловище.

Панамка косо сидела на ее голове.

Рыдая, девчушка побрела к дорожке.

Мальков отпустил мальчишечье плечо и выпрямился.

— Значит, понарошку?

Испуганный мальчишка закивал. Из рук его посыпались старые листья и земляные комочки, и он вытер ладони о штаны.

— Вот они!

Ватага ребят возникла поблизости и бросилась к ним. Пацан в клетчатой рубашке выбросил по направлению к ним руку и выкрикнул:

— Пах!..

Возле его кисти сверкнуло, грохнуло, и один из появившихся кубарем покатился по траве.

— Бей! — закричал другой.

Ребята на ходу замахали руками. Закашляла автоматная очередь, мимо Малькова что-то просвистело.

— Ложись!..

Оба соседа Малькова повалились на землю, и сам он, повинуясь стадному чувству, тоже брякнулся в траву.

— Не боись, отобьемся! — возбужденно свистел клетчатый пацан. Пистолет в его ладони бахал отрывисто, скупо, но два выстрела из трех сопровождались воплями пораженных противников.

На всех троих сверху сыпались перебитые пулями ветки.

Внезапно мальчишка, лишившийся кинжала, вскочил, метнул что-то вперед и присел, закрыв голову руками.

Между деревьями громыхнуло, воздушная волна толкнула Малькова.

— Ага! — торжествующе выкрикнул мальчишка, поднявшись на ноги.

Снова щелкнуло, и на спину Малькову упала тяжесть. Мальков стряхнул ее с себя — мальчишка без кинжала скатился на бок, во лбу его была дырка, а затылок отсутствовал вовсе.

— Ах, так! — возмутился клетчатый и сунул Малькову пистолет: — Держи!

Мальков машинально сдвинул пальцы.

Мальчишка выпростал из-под клетчатой рубашки длинную трубку с нелепым прикладом.

— Вот вам!

Из серебристого ствола с рубиновым набалдашником вырвался шипящий луч и покосил траву. Пацан привстал на одно колено и принялся водить своим оружием, посылая луч веером.

— Ааааа!...

Потом вдруг стало тихо.

— Все, — сплюнул пацан и почесал царапины на коленке.

Мальков поднялся с земли. Лужайка, на которой произошло сражение, была усыпана телами. Некоторые были посечены так, что распались на части.

— Понарошку? — хихикнул Мальков.

— Ну.

Шатаясь, Мальков покинул поле брани. Когда он ступил на аллею, позади лязгнуло, и детский голос запротестовал:

— Так нечестно!

У ворот парка Мальков осмотрел себя: одежда его была перепачкана. Зеленым.

На лестничной площадке, доставая из кармана ключи от квартиры, Мальков обнаружил, что держит в руке кривой сучок.

Войдя внутрь, он разулся, снял с себя, перекладывая сучок из ладони в ладонь, грязные брюки и сорочку, повесил их на крючок в ванной комнате и осторожно положил деревяшку на край стола лишь тогда, когда намерился вымыть руки.

Вытершись полотенцем, Мальков лег на диван и, свернувшись калачиком, свалился в сон.

Он проснулся, когда солнце уже уползало в щели между крышами.

Мальков потряс тяжелой головой, встал, отрешенно походил туда-сюда и приготовил себе немудреный ужин. Поставив тарелку на стол, он коснулся сучка и невольно взял его в руку. Щепка уколола ладонь.

Мальков усмехнулся и, оставив еду напрасно стыть, выбрался на балкон. Небо над ним было темно-синим, а впереди, над крышами — красным, с блеклой полосой, отделившей красное от синевы. В некоторых домах уже горели бледные окна. Воздух был теплым и пах летним вечером.

Мальков вспомнил вдруг, как давным-давно его, пострела, звали такими же летними вечерами с балкона домой, ужинать, а он кричал «Иду!» — и не шел.

Он посмотрел на сучок в руке, повертел его так и сяк. Ветка как ветка. Чтобы она превратилась во что-то другое, нужно… нужно… Но что именно нужно, Мальков не сумел придумать.

Мальков задумчиво почесал деревяшкой висок и пробормотал:

— Понарошку…

Обломок ветки стало неудобно держать, он едва не выскользнул из руки. Мальков сжал его крепче, холодный крючок подался под пальцем, гром рявкнул оглушительно, от соседних домов прянуло звонкое эхо, и на сине-красное небо мгновенно упала кромешная ночь.
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Прохожий

К. был владетелем поистине неразменного железнодорожного билета — этот именной документ, полагавшийся ему по службе, не являлся пропуском непосредственно в вагон, но был оправданием в кассе для получения плацкарты без внесения оплаты. Иной мог бы ему позавидовать, однако К., чья непоседливая жизнь заставляла его проводить изрядное время в поездах, мало ценил свою привилегию. Маршруты были многочисленными, но расписанными; крупные и небольшие города, цели перемещений К., были одними и теми же, и никакой радости путешественника он не испытывал, относясь к поездкам так же, как другие относятся к ежедневному пути на службу. Используя документ, К. вполне мог бы совершить вояж для собственной надобности, однако не злоупотреблял возможностью по единственной причине — железная дорога и без того приелась ему.

Очередная поездка предвиделась не слишком удачной: отправление в четыре пополудни, слишком раннее, чтобы скоротать время в ночном сне, а прибытие — значительно после полуночи. К. шагал по выпуклому перрону вдоль состава, загадывая: кто окажется ему попутчиком? Дневное путешествие предполагало неминуемое развитие дорожной беседы, чьи немудреные темы были К. давно изучены и заранее навевали тоску. Хуже того могло стать соседство пожилой дамы, страдающей от самой необходимости куда-то ехать и находящей утешение в жалобах и просьбах о помощи, сколь многочисленных, столь и противоречивых. Самым же гадким вариантом была семья с ребенком — шумным егозой с вечно перепачканными снедью губами и ладонями.

Проводник на входе в вагон приветствовал К., изучил его билет и ненужно назвал вслух прописанное место. К. поблагодарил его скучным кивком и двинулся по коридору, рассматривая таблицы на дверях. Несмотря на близость отправления, вагон был почти пуст, и у К. родилась надежда, что ехать ему придется в одиночестве. Впрочем, чаяниям этим не суждено было осуществиться — в купе К. уже ждал попутчик.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 февраля 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Проxожий

Умоляев сидел на скамейке в сквере и читал газету, когда чей-то огромный пес, вынырнув из кустов, приблизился и положил к его ногам замурзанный мячик. Умоляев выглянул из-за газеты, как дотошливая соседка — из-за занавески. Пес смотрел на него, распахнув пасть и вывесив язык между желтыми нижними клыками. Откуда-то донесся приглушенный расстоянием свист, и уши пса шевельнулись. Развернувшись, пес ринулся назад, в кусты. Подношение осталось лежать на асфальте.

Мячик, оказавшийся теннисным, был старым и драным. Умоляев зачем-то наступил на него носком туфли, и мячик ухмыльнулся прорехой, внутри которой показалось что-то ярко-синее. Заинтересовавшись, Умоляев придавил сильнее. Жесткая резина разошлась; в теннисном мяче лежала маленькая пузатая подушечка — прозрачный пакетик, заполненный жидкостью сапфирного цвета. Умоляев удивился: назначение пакетика было для него совершенно непонятным. Разбираться с собачьей игрушкой Умоляев побрезговал, однако загадочная штуковина запала ему в голову.

Весь день Умоляев, покинувший сквер, возвращался мыслями к содержимому мяча. Под вечер, чертыхаясь, Умоляев направился в магазин и с нарочитой небрежностью купил новенький теннисный мяч. Показное спокойствие далось Умоляеву нелегко — ему казалось, будто продавец догадывается о причине приобретения и оттого смотрит с насмешкой.

Вернувшись домой, Умоляев занялся мячом. Для начала он потряс пронзительно-салатовым колобком рядом с ухом, но этот опыт мало что прояснил. Решив идти до конца, Умоляев взялся за нож. В первый раз острие соскользнуло с выпуклого бока, но затем Умоляев приспособил его в ложбинку, обегавшую сферу извилистой кривой. Текстильное покрытие поддалось, в разрезе показалась бледно-серая резина. Нож выгрызал из мяча катышки опилок. Когда две трети поперечника было пройдено, Умоляев развернул лезвие боком и вскрыл мяч. Внутри нашелся уже знакомый пакетик с синим содержимым. Умоляев задумался.

На другой день он обзавелся в магазине детским мячом, красным, с широким полосатым пояском. Дома он взрезал его, точно арбуз. В мяче скрывалась мягкая резиновая лента, завитая в кольцо. Умоляев недоуменно повертел ее в руках и выбросил в мусорное ведро, отправив следом за ней две половинки ненужного мяча.

После Умоляев полез в книжный шкаф и, будто зуб, выдрал из плотного книжного ряда толстый энциклопедический словарь, шепеляво отлепившийся от соседних обложек. При этом с полки упала нечаянно задетая локтем фигурка — фарфоровый аист, перешедший к Умоляеву от бабки. Умоляев был равнодушен к старой безделушке, однако привык видеть ее в шкафу и поэтому раздосадовался — тем более, что осколков получилось много. Оставив словарь, он смел осколки в совок. Внимание его привлекли три плоских костяных крестика — они желтели среди блестевшего глазурью фарфора. Умоляев присел на корточки и, выковырнув мизинцем один из крестиков, осторожно взял его двумя пальцами, стараясь не оцарапаться острой крошкой. То, что крестики с закруглениями на концах перекладин прежде скрывались в бестолковой пичуге, представлялось несомненным — им больше неоткуда было взяться. Однако как они туда попали и для чего предназначались — эта тайна не имела простого объяснения. У Умоляева заныл висок.

В энциклопедическом словаре не нашлось никакой информации о том, чем начиняют теннисные мячи. По поводу костяных крестиков в фигурках из фарфора тоже не было ни слова.

Умоляев побродил по квартире, скользя взглядом по предметам. В голове его неуклюже топталась смутная мысль. Встав на табурет, Умоляев заглянул на антресоли. С табурета он слез, держа в руке пыльное пресс-папье, сделанное из светлого дерева. Сомнамбулически положив его на стол, Умоляев сходил в кладовку за инструментами. Он вернулся с молотком-гвоздодером, щербатой стамеской, двумя отвертками и тронутым ржавчиной лобзиком. Вздохнул, отвинтил от пресс-папье ручку и снял планку, служащую для прижимания промокательной бумаги. Основание, полукруглый брусок, состояло из двух деталей — на стыке застыли белесые капли твердого, как само дерево, столярного клея. Умоляев вогнал в щель стамеску. Он долго мучился, пропихивая и раскачивая стальное жало — извлекал его, вонзал снова, стучал по стамеске молотком, пытался помочь отверткой, используя ее как клин. Когда он почти отчаялся, дерево вдруг звонко лопнуло, от бруска отскочила часть. Внутри запыхавшийся Умоляев узрел небольшую выдолбленную нишу — в ней лежало мраморное колесико.

Спал Умоляев плохо.

Два дня он мрачно размышлял о своих чудных находках. У него появилась привычка недоверчиво рассматривать обыденные предметы, особенно те, которые числятся неразборными. Наконец, Умоляев решился действовать. В солидном магазине он придирчиво выбрал себе дорогой швейцарский нож с красной рукояткой. Нож тоже хранил в себе секреты, но для извлечения их на свет не требовалось ничего ломать — из корпуса, поворачиваясь на осях, легко возникали пара опасных лезвий, плоское шило, добротная пилка, щуп и еще несколько приспособлений.

Умоляев начал наобум. В распоротой им дома диванной подушке среди слоев синтепона скрывалась аморфная тряпичная кукла без рта и с одним глазом. Она вызвала приступ гадливости — Умоляев немедленно выбросил ее, но класть на оскверненную подушку голову с того момента не мог.

В жестяном флаконе с пеной для бритья, разрезанном ножницами, обнаружилась крохотная пластиковая коробочка с притертой крышкой — Умоляев сперва даже решил, что это штампованный кубик, но затем все же сумел подцепить крышку, едва не сломав ноготь. Коробочка была пустой.

Вскрытый ножом тюбик с зубной пастой, на первый взгляд, не имел посторонних вложений. Однако, промыв его под струей воды, Умоляев прочел на внутренней поверхности невероятное слово «ЫЙРЛЖ», вплавленное в изнанку большими красными буквами.

Четыре книги погибли впустую, а пятая выронила из распластанной лезвием коленкоровой обложки треугольный кусок фольги, с рядами дырок, словно дважды проколотый вилкой.

Из-под подкладки зимней меховой шапки Умоляев выпростал невесть кому принадлежавшую косточку, а из каблука старого ботинка — голубой шарик: когда из этого шарика, расколовшегося под ударом молотка, выпали две серебристые пирамидки разного размера, Умоляев едва не повредился рассудком.

Умоляев сражался с предметами, как с засланными к нему врагами. Сюрпризы множились. Между двумя фанерными плоскостями, составлявшими полку в шкафу, хранилось бумерангом изогнутое зеркальце. Из перерубленной пальчиковой батарейки высунулась бумажка с нарисованной стрелкой. В воротник куртки, как выяснилось, была вшита трубчатая спиралька с бусиной на конце.

Коллекция находок росла. Узкий пузырек без пробки, наполненный застывшим цементом. Разномастные цилиндры, конусы и параллелепипеды, некоторые — с отверстиями. Две склеенные прозрачные пластинки, между которыми медленно перетекало что-то густое, темное, тягучее. Кусочки резного пергамента, подходившие друг к другу по линиям кромок.

Умоляев потерял покой, сдал с лица. Знакомые приставали с сочувственными расспросами, коллеги по работе настоятельно рекомендовали взять отпуск, отвлечься от проблем. Женщина-сотрудница, из тех, кто обожает проявлять заботу о ближних, презентовала Умоляеву упаковку капсул: «Замечательное средство, восстанавливает нервную систему! Пью сама — и сплю, как младенец!» Умоляев вынужденно взял лекарство, но не выдержал, украдкой рассек три капсулы — из одной вместе с порошком выкатилась зеленая горошина. Упаковка полетела в корзину под столом.

Умоляев не верил никому и ничему. Дом его больше не был крепостью — всюду таились лазутчики. Однажды утром, проснувшись, Умоляев прошлепал в ванную и воспаленными глазами уставился на собственное отражение в зеркале. Разинул рот, высунул язык, попытался рассмотреть горло. Задумчиво сунул в ухо мизинец. Опустив голову, Умоляев глянул на грудь, на белый дряблый живот. Вышел из ванной комнаты и вновь вернулся в нее с швейцарским ножом. Поколебавшись, выбрал точку над пупком, приставил к телу острие. Кожа непроизвольно втянулась под колким металлом. Умоляев повернулся так, чтобы лучше было видно в зеркале — он боялся пропустить что-нибудь необычное. Вздохнул — и решительно ткнул лезвием.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Так уж сложилось, что «по долгу службы» я часто бываю в разных, зачастую достаточно глухих, местах. Но благодаря этому у меня появилось хобби — в свободное время я езжу на мотоцикле по окрестностям и рассматриваю округу. Иногда мне попадаются «достопримечательности» весьма необычные и интересные. Впрочем, случившееся со мной не так давно происшествие полностью отбило охоту к такому времяпровождению.

Было это в Алтайском крае, в местах, где начинается Горный Алтай. Когда я несколько разгреб завал рабочих дел и решил посвятить немного времени своему хобби. Меня уже давно интересовало одно направление — это была грунтовая дорога, отходившая от трассы неподалеку от поселка, где я остановился. Она была довольно укатанной, но при том я проезжал мимо неё по нескольку раз каждый день — и ни разу не видел, чтобы кто-то на неё съезжал. Около въезда на дорогу лежал в траве старый дорожный знак — «Деревня Светлая, 1,5 км». Никто даже не удосужился его заменить или хотя бы поставить на место. Вела эта дорога к хвойному леску, и в нем и терялась, разглядеть, куда она ведет дальше, было невозможно. Короче, туда я и отправился, решил посмотреть на эту Светлую.

Какие-то нехорошие ощущения у меня появились, еще когда я проезжал лесок: хотя погода была пасмурная, было довольно светло, среди деревьев же царил полумрак, при том, что неба они не закрывали. По выезде оттуда, впрочем, обратно стало светло — но предчувствие чего-то не того осталось. Невдалеке виднелось несколько строений, я направился к ним.

Увиденное меня не особо воодушевило — заросшие травой кирпичные остовы, наполовину ушедшая в землю ржавая детская карусель, а также довольно большое, но недостроенное здание. Стройка явно уже несколько лет как прекратилась, уже возведенное так и осталось на растерзание стихиям. Но тревожащим было не это. А несколько брошенных здесь автомобилей, включая самосвал. Стояли машины тут уже пару лет, серьезно заржавели и развалились, все, представлявшее ценность, из них явно уже давно извлекли. Но что заставило людей бросить тут свои транспортные средства? Узнать это на собственной шкуре мне как-то не захотелось, так что, хотя та деревня уже виднелась невдалеке, решил я пока вернуться в поселок.

Вернувшись, я расспросил нескольких людей об этом странном месте. Отвечали они неохотно, впрочем, как и всегда — особым дружелюбием местные жители не отличались. Выяснилось, что деревня Светлая практически заброшена, осталась там всего пара стариков. А та стройка и развалины — когда-то здесь, еще при советских временах, был небольшой санаторий. Потом, в начале девяностых, он был заброшен, а недавно один бизнесмен решил на той же территории построить пансионат. Но в один прекрасный день рабочие со стройки собрались и спешно уехали на одном микроавтобусе, побросав остальные машины, вещи и оборудование. Попыток возобновить стройку почему-то не было.

Ответы, в общем, мало что прояснили, но зато наполнили ситуацию некой мистикой. Стоит признаться — у меня всегда была слабость к мистике, так что это добавило той деревне прелести в моих глазах, и я решил обязательно вновь попытаться посетить её, когда будет время.

Через несколько дней у меня снова появилась возможность предаться своему хобби — и я немедля отправился обратно к деревне. Погода стояла прекрасная, солнечная и теплая, ничего плохого она не предвещала. Но при проезде через лесок и возле развалин санатория у меня снова появилось какое-то странное чувство — ненормальности происходящего, что ли? Хотя, казалось бы, ничего странного и сверхъестественного не было.

Когда я подъехал к деревне, мне уже явно стало не по себе, безо всякой видимой причины. Ну деревня, ну почти заброшена — бояться все равно было нечего. И тут мое предчувствие начало оправдываться. Около въезда мне попался человек. С лицом, покрытым толстым слоем земли. Он посмотрел на меня и глупо улыбнулся. Я подумал: «Ну, ненормальный, бывают такие». Но когда следующий встреченный мною человек вдруг упал в траву и начал рвать её и кусать зубами, это уже заставило меня серьезно усомниться в нормальности происходящего — про множество сумасшедших в деревне никто из моих собеседников не упоминал.

А дальше начался натуральный кошмар. Помнится, я увидел нескольких бабок, сидящих на лавочке возле одного из немногих относительно целых домов. Я что-то хотел у них спросить, и когда подъехал к ним — они синхронно улыбнулись. Ровными белоснежными улыбками. И начали поднимать с земли камни. Тут я сразу понял — нужно сваливать, и поскорее бы. Вот только, оглянувшись, я увидел, что въезд в деревню перекрыло неведомо откуда взявшееся упавшее дерево. Полетели первые камни со стороны «бабок», один больно ударил меня в спину. Я тронулся и поехал к противоположному краю деревни — там виднелся еще один въезд. Наперерез мне рванул человек в смирительной рубашке, но я успел свернуть в сторону. Сзади полетел еще один залп камней, но я уже уехал достаточно далеко оттуда. Деревенская улочка внезапно наполнилась людьми, и каждый пытался помешать мне. Но я уже был почти возле выезда.

Вот только когда я до него доехал — никакого выезда там уже и в помине не было.

Впрочем, исчезли и люди, а в придачу — прежний выезд. Деревня, которая вначале была совсем маленькой, теперь серьезно выросла — а я, очевидно, был в самом её центре. Меня охватила паника, я начал судорожно ездить по деревне, пытаясь найти выход, но везде были только улицы и заброшенные деревянные дома. Каждый силуэт, каждая тень казались мне людьми, готовыми наброситься на меня. По прежнему был день, ясное небо, но напоминало это какой-то ужасный ночной кошмар.

В одном из окон мне привиделся силуэт ребенка — я посмотрел и увидел манекен. Когда я начал от него отворачиваться, он показал на меня пальцем и засмеялся. На цепи возле дома сидела собака, но, когда я подъехал ближе, это оказался лежащий на земле гниющий труп. Уезжая, я слышал лай с его стороны. Несколько человек шли по улице, смеясь и разговаривая, а у их ног ползали по земле голые, покрытые слизью тела, откусывая плоть с их голеней.

Когда я в очередной раз притормозил, за мной последовали те бабки, с которых все и началось. Мотоцикл же как назло заглох и отказывался ехать. Я бросил его и побежал...

И тут я очнулся. Я сидел на мотоцикле, рядом с въездом в деревню. Ко мне шел человек. Его лицо было покрыто толстым слоем земли, и на нем красовалась глупая ухмылка.

После чего я погнал назад и не останавливался, пока не доехал до трассы. Не знаю, что это со мной произошло возле въезда в деревню, но, кажется, я осознал, почему рабочие так спешно покинули стройку — если им привиделось примерно то же, что и мне..

И, думаю, вы вполне понимаете, почему я больше не испытываю желания изучать окрестности очередного места, в которое меня занесла моя профессия.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
12 февраля 2016 г.
Автор: Роберт Шекли

Они жили в этом районе всего неделю, и это было их первое приглашение в гости. Они пришли ровно в половине девятого. Кармайклы их явно ждали, потому что свет на веранде горел, входная дверь была слегка приоткрыта, а из окон гостиной бил яркий свет.

— Ну, как я смотрюсь? — спросила перед дверью Филис. — Пробор прямой, укладка не сбилась?

— Ты просто явление в красной шляпке, — заверил ее муж. — Только не испорть весь эффект, когда будешь ходить тузами. — Она скорчила ему гримаску и позвонила. Внутри негромко прозвучал звонок.

Пока они ждали, Мэллен поправил галстук и на микроскопическое расстояние вытянул из нагрудного кармана пиджака платочек.

— Должно быть, готовят джин в подвале, — сказал он жене. — Позвонить еще?

— Нет... подожди немного. — Они выждали, и он позвонил опять. Снова послышался звонок.

— Очень странно, — сказала Филис через пару минут. — Приглашение было на сегодня, верно? — Муж кивнул. Весна была теплой, и Кармайклы распахнули окна. Сквозь жалюзи они видели подготовленный для бриджа стол, придвинутые к нему стулья, тарелки со сладостями. Все было готово, но никто не подходил к двери.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
12 февраля 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Пятую неделю идёт комбриг Остенберг по следам банды атамана Юдина. От Елизаветграда до Старого Оскола мотается за ним. И всё никак, всё мимо. Война ревёт вокруг, реет сотнями флагов, а Остенбергу чудится ночами, что он сквозь войну за Юдиным идёт, будто бы мимо всего прочего.

Он, Остенберг, не лыком шит, он такую лють нюхал, не описать. В Бессарабии сражался, румын бил, он орден получил от самого Котовского. Донбасс брал и по мелочи разное. А нынче, как на очной ставке, он и атаман, и между ними смерть.

Иных народных мстителей, мелкобуржуазных «робин гудов», махновщину позорную, несознательные граждане крестьяне прятали от справедливой красной кары. В погребах прятали, под скирдами. Однако Юдин был не из тех, кого прятать захотят. Столько душ крестьянских он на тот свет отправил — страшно сказать. Это вам не гуляки пьяные, не разряженные в меха анархисты. Зверем был Юдин, как есть зверем, и прозвище за ним закрепилось: Упырь. А для такого прозвища трудиться надо, не покладая рук. Целый год Юдин-Упырь трудился. В Елизаветграде, в Новочеркасске, в Воронеже, но больше по сёлам.

И, вот оно что, атаманов-то тогда развелось видимо-невидимо. Кто царьком местным стать пытался, кто — пожировать да заграницу уйти, кто присасывался к большим дядям: к Петлюре, к белым. Да что греха таить, и в Красную Армию шли, случалось. А Юдин будто бы для одного жил: чтоб его боялись, чтоб Упырём называли да детей им пугали. Грабил — и то не обстоятельно, как не в деньгах счастье. Но уж кровушки пролил — на сто Григорьевых хватит. Врывался в село с упырятами своими и давай резать. Детей, стариков, женщин. Красные на пути — красных. Белые — белых.

Сунулся к нему хваленый атаман Михась, погутарить, мол, ты — зверь, я зверь, давай в стае бежать. А Юдин Михасю ответил по-своему: в церкви запер да сжёг с церковью. Любил он церкви палить, почерк у него такой был. Ежели вместо села — бойня, а вместо церкви — пожарище, к гадалке не ходи, кто гулял.

Церкви, оно-то, конечно, пережиток прошлого и ловушка для неученого народа, но с имуществом-то зачем?

Остенберг до Октября в Одесском сыске работал, насмотрелся уродов. Эсеров видел, шантрапу, и террористов-безмотивников, которым всё равно, кого взрывать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Гэхан Уилсон

У меня было ощущение, что мы омерзительно противоречим тихой безмятежности, окружавшей нас. На чистой синеве неба не было ни единой тучки или птицы, ничто не нарушало тишины широко раскинувшегося пляжа, где мы были одни. Море, сиявшее в лучах восходящего солнца, манило своей чистотой. Хотелось броситься в его волны и умыться, но я боялся его испачкать.

Мы — грязь и больше ничего, подумал я. Мы — стайка уродливых липких жучков, ползущих по чистой и гладкой поверхности мрамора. На месте Бога я бы глянул вниз, увидел, как мы тащим на себе дурацкие корзинки для пикников да яркие нелепые одеяла, наступил бы на нас ногой и раздавил всех в лепешку.

В таком месте надо быть влюбленными или монахами, но мы были всего лишь кучкой скучающих и скучных пьяниц. Когда находишься рядом с Карлом, невозможно не напиться. Добрый, прижимистый старина Карл — великий провокатор. Он использует выпивку, как садист использует кнут. Он пристает к тебе с предложением выпить до тех пор, пока ты не начинаешь рыдать, сходить с ума или же, напившись, падаешь замертво; этот процесс доставляет Карлу величайшее наслаждение.

Мы пили всю ночь, а когда наступило утро, кому-то из нас — кажется, Мэнди — пришла в голову блестящая идея устроить пикник. Естественно, все нашли эту мысль превосходной, все были в прекрасном настроении, быстро упаковали корзинки, не забыв о выпивке, набились в машину и вскоре уже были на пляже — кричали, размахивали руками и искали место, где можно устроить нашу идиотскую пирушку.

Отыскав широкий плоский камень, мы решили, что это будет стол, и выгрузили на него наши запасы — наспех подобранную коллекцию пакетов с едой и бутылок со спиртным.

Наряду с прочими продуктами кто-то сунул в корзину банку колбасного фарша. При виде этой банки на меня внезапно нахлынула волна странной тоски. Я вспомнил войну и себя, молоденького солдатика, марширующего по Италии. Вспомнил, как давно это было, и как мало я сделал из того, о чем мечтал в те годы.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
8 февраля 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Оляна

В этом доме всегда мало света. Даже с наступлением сумерек, когда оживают тусклые лампочки. Мне не нравится их болезненное моргание, иногда я их разбиваю. Во тьме гораздо легче ориентироваться — меня ведут ощущения, какая-то внутренняя уверенность.

Вижу я в основном стены, потому что чаще всего смотрю на них, а люди меня не интересуют, хотя на них невозможно не наткнуться в этом скопище грязных комнатушек. Здесь много детей, они шумные и бестолковые, но я, бывает, наблюдаю за ними, когда взрослых нет поблизости. Некоторые дети, увидев меня, пугаются, многие игнорируют, как их родители. Возня детёнышей мне быстро надоедает, я не задерживаюсь рядом с ними.

В одной из квартир живёт женщина с двумя сыновьями, у неё пустые глаза и обвислые щёки. Оба её мальчика — один бледный, другой с желтоватой кожей — худы и молчаливы. Они редко играют с другими детьми, их наблюдательный пункт — на подоконнике, откуда они тоскливо обозревают окрестности. Кажется, телевизор им смотреть не позволено. Я так много о них знаю, потому что временами захожу к ним, как сегодня. Младший мальчик, жёлтый, робко мне улыбается, за что мать его ругает. Она притворяется, что злится на жёлтого мальчика, и я знаю — она не хочет меня видеть. Бледный мальчик забирает брата на кухню. Женщина открывает рот, глядя на меня, но ничего не говорит и стоит так какое-то время, её глаза снуют по мне, а руки мелко дрожат. Выхожу в подъезд, по пути случайно сталкивая чашку с края стола.

На последнем этаже живёт одинокий мужчина, который приходит домой раз в несколько дней. По не зависящей от меня причине я хочу ему навредить. Кажется, это моё единственное желание. Когда я встречаю его в подъезде, всё, что в моих силах — сверлить его взглядом. Он не обращает на меня никакого внимания и проходит в свою квартиру, где спрятана небольшая вещица, которая не даёт мне покоя.

Эту вещь принесла темноволосая девушка и оставила её в укромном месте. При этом она позвала меня. Именно её действия стали для меня отправной точкой существования в этом доме. Или существования вообще. И смысл его в том, чтобы мужчина с последнего этажа перестал дышать. По крайней мере, так сказала девушка. Я не могу её ослушаться, как не могу причинить никакого вреда мужчине. Из-за этого на меня накатывают волны неописуемой боли, от которой ничто не спасает. Небольшое облегчение приносит блуждание по квартирам. Когда я нахожусь рядом с людьми, боль немного утихает. Но поскольку люди мне не нравятся, я стараюсь смотреть на стены.

Во время очередного визита к женщине с рыбьим взглядом я застаю всё семейство за ужином. Жёлтый мальчик машет мне вилкой, его брат вздрагивает и шикает на него. Мать стеклянно смотрит сквозь меня и молча жуёт. Она ест прямо со стола, без тарелки. Мёртвый свет из-под пыльного абажура на кухне немилосердно показывает возраст женщины, но мне её не жаль. Издыхающая лампочка раздражает меня, я сжимаю её в руке, и несколько горячих игл впиваются мальчикам в кожу. Они с воплями вскакивают и начинают плакать, им больно. Мать, зажмурившись от вспышки, медленно открывает глаза и направляется к раковине за веником. Безмолвная, она идёт по осколкам, шлёпая босыми ступнями. Дети со страхом смотрят на неё, размазывая слёзы. Мне пора идти — мужчина с последнего этажа хлопает дверью в подъезде.

У меня не получается проскользнуть к нему — в его квартире находятся люди в золотом, пока они там, я не могу войти. Их изображения стоят у него на полке, иногда он смотрит на них, взмахивая перед собой рукой, и подолгу читает какую-то книгу. Я будто вижу всё это сквозь стену. Один человек, похожий на портрет на полке, постоянно его сопровождает, и когда я пытаюсь прикоснуться к мужчине, присутствие его спутника делает меня слабее настолько, что привычная боль многократно усиливается. Я не нахожу себе места и начинаю метаться по дому, распугивая кошек.

Я не веду счёт дням и не могу определить, сколько времени уже нахожусь здесь. Мне нужно выполнить желание темноволосой девушки, хотя она мне не хозяйка — я просто знаю это. Пару раз она приходила в дом и проникала в квартиру мужчины, проверяя, на месте ли оставленная ею вещица. Она злится, что у меня ничего не получается, но взять обратно сказанные тогда слова ей не по силам. И я не могу, да и не хочу, ей помочь.

Снова направляюсь в квартиру, где живут мальчики с белоглазой матерью. В последнее время я чувствую её мысленный зов. Вот и сейчас она монотонно бормочет что-то сыновьям, но в извергаемом ею словесном потоке я улавливаю адресованную мне мольбу. Странно. Из прихожей иду в ванную, откуда доносится шум воды и детский плач, прерываемый истеричными возгласами матери. Останавливаюсь у запертой двери и вижу, как женщина с обоими сыновьями сидит в ванне и одной рукой крепко держит старшего, бледного, за плечи. У шеи жёлтого мальчика она держит кухонный нож. Мне кажется, она смотрит прямо на меня, и когда наши взгляды встречаются, женщина судорожно вздыхает и чиркает ножом. Бледный мальчик заходится в крике и пытается вырваться, но женщина сильна и быстра. Нож вгрызается ещё в одно горло. Вода напополам с кровью переливается через край ванны, в которой тесно от троих.

Теперь мне понятно — она всегда меня видела. И то, что она сейчас делает — для меня. Но мне это не нужно, и я покидаю безумную мать, тщетно пытающуюся уложить на дно наполненной ванны маленькие тельца.

В квартире на последнем этаже во время уборки мужчина только что нашёл спрятанную вещицу, я это чувствую. Сначала он молча её разглядывает, потом аккуратно сжигает и долго что-то шепчет, поглядывая на портреты людей в золотом. Мне становится невыносимо плохо, хочется кричать, но я не могу издать ни звука, поэтому бью лампочки во всём доме. Мужчина дёргается, но не столько от моей выходки, сколько от внезапного грохота — к нему стучится темноволосая девушка, которая, как и я, ощутила, что он сделал, и тут же прибежала к нему. Они яростно ругаются через дверь, а я понимаю, что боль понемногу отпускает меня.

Хлопнув напоследок подъездной дверью, девушка со злостью шагает по двору. Я с лёгкостью расстаюсь с домом и следую за ней — это нетрудно, рядом с ней нет враждебных мне спутников. Теперь у меня новый смысл существования.
♦ одобрила Инна