Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

История, которую я расскажу, многим покажется очередной выдумкой. В общем-то, многим она не покажется такой уж и страшной, потому что действительно смахивает на сюжет дешевенького голливудского триллера. Да и плевать — меня это зло миновало. Я вас предупрежу и вроде как от чувства вины избавлюсь. Пишу анонимно — ни названий городов, ни имен, ни даже времени действия назвать не могу. Там поймете, почему.

Начало истории вполне безобидное — я познакомился с девушкой. Познакомился случайно, в клубе. Это была красивая брюнетка, явно одинокая, с пышной грудью и прелестными карими глазами. Мы познакомились и стали встречаться. Назовем ее Ирой.

Она работала в какой-то небольшой фирме — вроде бы в клининговой компании. Ей на момент нашей встречи было уже около тридцати, мне же всего двадцать два. В какой-то момент она предложила мне переехать к ней. Кто бы отказался?

Итак, мы стали вместе жить. Скажу сразу и без купюр — секс у нас был просто потрясным. Должно быть, у соседей холодильники размораживались и текли, когда мы предавались своим ночным утехам. И все это происходило с приятной стабильностью. Прошел месяц, я и забот не знал. Ирина не только отлично умела ублажать, но и при этом неплохо зарабатывала в своей компании. Она не настаивала на моем трудоустройстве, денег хватало, и жизнь казалась сказкой. И лишь спустя этот самый месяц я заметил одно «но». Мое здоровье.

Я никогда не был особым хлюпиком, старался исправно ставить все прививки, периодически занимался спортом, не перебарщивал с вредными привычками. Однако здоровье мое подорвалось, и подорвалось серьезно. Откуда-то взялся хронический насморк, стали побаливать суставы, ухудшилось зрение. Я не придал этому значения, походил по больницам, полечился, да так и забил. Но забить надолго не получилось. Ежедневные скачки температуры, слабость, тошнота — все это могло свалить с ног любого спортсмена. Ирина заботилась обо мне как могла, доставала все лекарства, преданно ухаживала за мной каждую свободную минуту, всегда звонила, беспокоилась... Потом стали болеть почки, посещение туалета не вызывало былого облегчения, черт возьми — да на меня как проклятие обрушилось! Так и предположили некоторые шутники из круга моих друзей, но я только отмахнулся.

Прошел еще месяц. Желудок то и дело скручивали невыносимые спазмы и, в довершение всех бед, стало побаливать сердце. Не иначе как на фоне всего происходящего. По всему моему телу высыпал отвратительный псориаз — этакие язвочки, постоянно покрывающиеся некой субстанцией, более всего смахивающей на перхоть. Ирина уже не знала, что делать. Сколько денег она потратила на лекарства!.. Я уже и сам на себя не походил — бледный, исхудалый, весь покрытый отвратительными язвами. Но даже тогда Ирина не отказывала мне в заботе и отличном сексе.

Больница стала моим вторым домом. Лекарств в день употреблялось больше, чем простой еды. В отчаянии я поплакался матери, и она по секрету рассказала мне об одной — вы не поверите — колдовской фирме. Таких причуд от своей матери я не ожидал, попытался отмахнуться, но она настойчиво продолжила убеждать меня. Дескать, деньги они берут немалые, гораздо больше, нежели любые другие шарлатаны, используют методы «темной» магии, и никто из ее знакомых (имена которых она оставила за кадром даже для меня) не ушел от них больным. Из уважения к матери я внимательно выслушал, а внутренне уже предался настоящей панике — знать, совсем все хреново, коль скоро мама моя (бухгалтер и атеист в третьем поколении) такие советы давать стала.

Тянул я еще неделю. Ел только уже чтобы выжить, почти все съеденное делил с унитазом через пять минут после трапезы, лежал в каком-то коматозе и грешным делом стал подумывать о том, чтобы разом покончить со всем этим. Но вот позвонила мама и сказала, что оплатила мне сеанс у той самой «колдовской фирмы». В ходе диалога выяснилось, что они с отцом для этого продали машину. Сил хватило только на то, чтобы недолго поругаться и принять предложение. Мама кратко объяснила мне, куда и во сколько я должен подойти. Я и сам, честно говоря, понадеялся на чудо. Паника делает с трезвомыслящими людьми страшные вещи.

В назначенное время я пришел по нужному адресу. Вошел в неприметное здание (на входе сидел самый обыкновенный охранник ФГУПа), протопал по коридору, постучал в нужную мне дверь и вошел. Каков был конфуз, когда в кабинете я обнаружил Ирину!

Это была поистине неожиданная встреча. Ирина, не менее удивленная, смотрела на меня. Первый вопрос, самый глупый из всех возможных:

— Ты зачем пришел?

— Лечиться, — не задумываясь ответил я, хмуро взирая на свою любовницу.

На том диалог временно был завершен. Я медленно осознавал происходящее (пусть и невероятное, более чем книжное), а Ирина, подобравшись и насупившись, ждала моей реакции. И действительно, сложить сейчас два и два не составляло труда даже для моего измученного болезнями рассудка. Наше неожиданное знакомство, ее предложение о сожительстве, скорая череда всяких хворей и, наконец, вуаля — ее непосредственное отношение к «колдовской» фирме, практикующей «черную» магию в лечебных целях.

— Ты занимаешься черной магией? — задал я самый бредовый вопрос в своей жизни.

— Да, — глухо ответила Ирина.

Осознать происходящее за те несколько минут было непростой задачей, но я справился. Не нужно быть великим детективом, чтобы понять ее причастность к моим бесконечным заболеваниям. Иначе она своими методами уже давно избавила бы меня от всех болезней. К этому выводу я пришел легко, промежду прочим уверовав в магию (бывает).

— Что будем делать?

Своим появлением я застал Иру врасплох. Она явно не ожидала меня здесь увидеть и теперь молчала.

— Это из-за тебя я болею?

Она продолжала молчать. Я уже догадался и без слов, что она с помощью каких-то своих обрядов перекидывала на меня чужие болячки. Я же вскоре должен был отправиться в землю, как контейнер с радиоактивными отходами.

Ира настойчиво продолжала молчать, нервно вращая в изящных пальцах карандаш. Я отметил, что в комнате помимо стола есть еще и просторная софа. Молчание длилось минуты. Мне хотелось в туалет, у меня болело... все.

— Хватит молчать.

— Хорошо, — сказала Ира. — У меня есть предложение.

— Какое? — не задумываясь, спросил я. Здоровье мучило меня настолько, что я готов был принять предложение даже этой ведьмы.

— Я все исправлю, — ответила она. — Я даже верну твои деньги. Ты, правда, не должен был ничего узнать. Я все исправлю, и через неделю ты будешь как новенький. Разумеется, на этом наши отношения закончатся.

«Отношения?!» — воскликнул я мысленно, но сдержался.

— Ты же никому и никогда не расскажешь о том, что случилось между мной и тобой. А если расскажешь, — она недвусмысленно блеснула глазами, — я найду способ, чтобы тебя наказать.

Как бы ни было это противно, но я согласился без промедления. В двадцать два года особо сложно терпеть серьезные проблемы со здоровьем. Старики подготовлены к этому целой жизнью, а молодые нет.

— Тогда располагайся, — улыбнулась она, указав на вышеупомянутую софу.

— Так ты еще и шлюха, — сморщился я.

— Такие уж методы...

И между нами случился секс. Такой секс, которого не было никогда ни у меня, ни у вас, я уверен. Да и еще бы — если от одного-единственного полового акта зависит твое здоровье и твоя жизнь, то ты сделаешь это так, что загремят трубы и закипят реки, и ангелы свалятся со своих облаков на грешную землю!

Когда с сексом было покончено (а удовольствие я от него, как ни крути, получил сомнительное), я спешно оделся и собрался уйти. Ира тоже оделась. Извиняться она не собиралась, только сказала еще раз:

— Ты не должен был узнать.

— Да пошла ты...

Уже на выходе во мне проснулась совесть, и я обернулся к своей недавней сожительнице:

— Одна просьба, передай это все какому-нибудь... плохому человеку.

— А я только таким и передаю...

Эти ее слова я вспоминаю особенно часто.

В тот же день я покинул дом ведьмы. Она сдержала свое обещание. Вскоре я выздоровел, и о недавних хворях напоминал лишь потерянный вес, оставшиеся пигментные пятна от псориаза да изрядно опухшая медицинская карточка. Деньги Ирина выслала обратно моей матери. Та радовалась, как маленькая, и буквально боготворила чудесную контору. Она бы так не радовалась, если б знала всю правду.

А я знаю. И потому я стал ходить в церковь. И потому я каждый вечер думаю о тех, кто по воле Ирины и подобных ей лежат сейчас в земле. Я стараюсь представить масштабы этой организации. Их может быть всего несколько человек или несколько сот, а может, и каждая третья шлюха (или жигало) являются одними из них. Я поклялся себе, что моя невеста будет непременно девственницей и того же желаю вам. Искренне надеюсь, что мой совет кому-нибудь поможет.

Хочется верить, что этот анонимный рассказ не нарушил данного мной обещания.

Берегите своё здоровье.
♦ одобрил friday13
15 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Бывает, что, засыпая, мы не надеемся проснуться. Просто так — не возникает в нас эта, простая на первый взгляд, мысль: «Хочу проснуться завтра утром». Мы будто бы не хотим, чтобы наступило завтра, чтобы наше существование перевалило из сиюминутного «сейчас» в завтрашнее. Никогда мы не задумываемся над такими мелочами, и почти никто не придает значения этому малюсенькому желанию — прийти в мир снова с первыми лучами солнца…

Дача у Витьки была что надо — дом в два этажа, с электричеством, чердаком, гаражом в подвале, плюс участок с деревьями и удобства во дворе. Мебель была старая и свозилась в дом то от бабки из деревни, то из городской квартиры витькиных родителей, будучи заменена новой.

Роман лениво потянулся, ощущая неприятную ломоту в теле. Голова слегка гудела от выпитого вчера, а пружины старого продавленного дивана неприятно впивались в бок сквозь сбившуюся в колтун простынь. Глаза открывать не хотелось — даже сквозь веки он ощущал неприятное, промозглое осеннее утро, наступившее, к тому же, вдали от его уютной квартиры с новеньким матрасом на двуспальной кровати и умиротворяюще бормочущим телевизором.

Диван под Ромой неприятно заскрипел, когда парень сел, опустив ноги на холодный пол. Ани рядом не было, равно как и его свитера, который он отдал девушке, чтобы та не замерзла ночью. Сквозь незашторенное окно пробивался тусклый солнечный свет. Небо покрывали облака, и солнце скорее слепило, пробуждая тупую боль в и без того тяжелой голове. Нужно было умыться и где-то разжиться кипятком, сделать кофе, чтобы хоть частью восстановить человеческий облик. Роман стряхнул с себя ветхое одеяльце, сел, выдавив из дивана с десяток разноголосых скрипов, и нащупал мобильник в кармане сброшенной на пол куртки. Часы показывали 8.43, связи не было, впрочем, как и вчера.

Кое-как, наощупь восстановив порядок на голове и натянув кроссовки, Роман открыл дверь комнаты. На полу у лестницы лежала пара спальных мешков и туристических ковриков, в углу стояла старая кровать со сбившимся матрасом. «Попросыпались пораньше и на реку свалили», — Подумал Рома, и, пожав плечами и тряхнув головой, чтобы сбить остатки сна, не спеша начал спускаться по скрипучим деревянным ступеням.

На первом этаже тоже никого не оказалось. Ни Витьки, уснувшего вчера на стуле в углу, ни Вари, ни даже Миши, которого разбудить до полудня было обычно невозможно. Никого. Рома открыл дверцу печи — внутри все ещё тлело несколько угольков. Он принёс из поленницы дров, раздул огонь и нашел под столом завалившийся туда неведомым образом советский алюминиевый чайник. Вода нашлась тут же, в пятилитровой канистре, а пакетики с противным на вкус растворимым кофе Рома научился постоянно носить с собой еще в институте — в конце концов, просыпаясь сегодня, не всегда знаешь, где придётся просыпаться завтра, верно?

Вкус кофе был, как и ожидалось, скверным, но отрезвляющим, и мир потихоньку стал приобретать очертания. На бетонированном крыльце стоял мангал, тонкая струйка дыма от него устремлялась, влекомая слабым ветерком, в сторону леса. К земле всё еще жались клочья тумана. От такой тоскливой картины Роме сделалось дурно — хотелось поскорей перенестись домой и забросить эти пару дней на Витькиной даче в копилку однообразных пьянок под номером, скажем, 366 или около того. Где-то в лесу закаркала ворона, добавив унылости воскресному утру.

— Друзья, бля! — В сердцах сплюнул Рома, лениво вороша пепел в мангале засаленным шампуром, и поковылял в сторону припаркованных машин. Они стояли там же, где их оставили хозяева. Варин жёлтый «Гольф» стоял чуть позади Витиного «Ланоса», а за ним, в свою очередь, была припаркована болотная «копейка» Андрея. Рома подергал водительскую дверь «Ланоса» — машина была закрыта. «Ну, не уехали, и то хорошо», пронеслась в его голове утешительная мысль.

Дорога к воде была не менее уныла, чем его утреннее пробуждение. С веток на ежащегося от холода и сырости парня пялились черно-серые птицы, под ногами шуршали опавшие листья, а до реки еще было шагать и шагать. Отсутствие свитера сказывалось, и всю дорогу его била мелкая дрожь, вызывая раздражение. Наконец послышался плеск воды и шуршание сухого камыша, и Рома вышел на маленький пляжик рядом с насосной станцией. От осенних дождей река разлилась, и дощатый пирс частью ушел под воду, и до него теперь нужно было добираться вплавь. Над рекой туман стоял плотный, будто кисель.

— Эй, придурки! — С деланным весельем крикнул Рома, надеясь услышать в ответ хоть какой-то отклик. Желудок уже неприятно заворочался, а в голове начинали роиться тревожные мысли. Куда все подевались? Почему его не разбудили? Почему машины на месте? — Вить! Миш! Аня! Варька! Эээээй!

Никто не отвечал, в воздухе висела тишина, сливаясь с клочьями утреннего тумана, перемежаясь лишь с плеском воды и шелестом камыша.

Оставалось вернуться к дому и посмотреть там, где ещё не искал. Туалет на участке, гараж, чердак… Мест, где могли прятаться, посмеиваясь над ним, его друзья, оставалось достаточно.

Отворив покрытую выгоревшей зеленой краской калитку, Рома обследовал ворота гаража. Судя по всему, их не открывали лет пять, а то и больше. Наплывы тёмно-бурой ржавчины кое-где скрепляли створки ворот, будто слой клея. Он подергал их для верности, но лишь убедился, что в гараж попасть нельзя никак. С силой пнув на прощание ворота, и нагородив от досады несколько этажей отборного мата, Роман пошел к туалету, где тоже оказалось пусто. О вчерашнем празднике свидетельствовала подсохшая лужица рвоты на полу, да пластиковая бутылка с остатками пива, оставленная кем-то в уголке. Дрожащими от раздражения и переживания руками, молодой человек поднял бутылку. Пиво было выдохшееся и кислое на вкус, но на время помогло собраться среди всего этого затянувшегося балагана.

Рома всхлипнул и поднял взгляд к оконцу чердака. В дом возвращаться не хотелось, но особо выбирать не приходилось.

— Либо они там, либо хрен с ними. — Вслух подумал Рома, делая очередной глоток из зеленой пластиковой бутылки. — Возьму машину и уеду домой, пошли они в жопу, пусть потом сами тачку забирают, а мне похер.

У окончательно потухшего мангала Рома допил пиво и зашвырнул бутылку вглубь участка. Внутри всё так же никого не было. Первый этаж пустовал, и только печка приятно обдавала теплом. Рома завёл известную песню о коне и поле — отчасти, в надежде выманить ребят из укрытия, отчасти — чтобы унять подползающий к горлу страх. Второй этаж тоже не изменился — всё те же пустые спальники и пара кроватей.

Рома взглянул на узкую металлическую лесенку, ведущую на чердак. Проём люка закрывало старое, проеденное мышами красное ватное одеяло, напоминавшее начинавшую подгнивать тушу какого-то животного. Когда Роман отбросил его в сторону, в воздух поднялось плотное облако пыли, сквозь которое бледным пятном виднелся ромб окошка. Чердачное помещение было большим, пустым и пыльным — не из тех мест, которые представляешь себе при слове «чердак». В дальнем углу стоял торшер без абажура, рядом с ним стояли опертые о стену вилы с загнутым зубцом. Посреди помещения навалом лежали доски, накрытые грязным брезентом и покрытые слоем пыли толщиной в палец, такая же пыль покрывала пол. Прямо под окошком что-то блестело. На полу лежал нож. Странно знакомый нож, подумал Рома. Таким же ножом вчера вечером Аня нарезала апельсин, а позже Миша пробовал шашлык на готовность.

Роман поднял нож — пыли на нем не было, а рукоятка и лезвие были в чем-то жирном и пахли специями. Нет. Это просто не вписывалось в рамки Ромкиного сознания: ночью нож как-то с первого этажа перекочевал на пыльный чердак, но как? Сердце бешено заколотилось, парню показалось, что за спиной кто-то стоит, но, обернувшись, он никого не обнаружил. Рома перекрестился, голова разрывалась от обуревающих его мыслей, суставы казались чугунными, а кровь — холодной и густой, будто желе.

Буквально свалившись с лестницы, Рома с ножом в руке пулей вылетел из дома и ринулся к машинам. Дрожащими руками, остервенело дергал он дверцы Витькиного «Ланоса». Дверцы, как и раньше, не открывались. Сплюнув, парень попытался открыть «Гольф». Противно завизжала сигнализация, угрожающе клацнула блокировка, и Рома от неожиданности шлёпнулся задом на землю, нервно оглядываясь по сторонам. На глаза наворачивались слезы, в висках стучало, во рту стоял отвратительный привкус утреннего кофе и выдохшегося пива. Рома взвыл и поднялся на ноги, умудрившись порезать ладонь кухонным ножом, который всё так же сжимал в руке. Швырнув проклятый нож на грунтовую дорогу, Рома метнулся к «копейке», будто голодный пёс к краюхе хлеба. Дверца была открыта, и парень истерично рассмеялся, найдя в замке зажигания ключи. Только поворот маленького серебристого ключика отделяет его от свободы, а эту замутненную туманом и ядовито-белым солнцем дьявольскую действительность от суеты и многоголосия привычного городского мира. Один поворот... И ничего… Только тихий щелчок, за которым — непробиваемая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем птичьих крыльев где-то над головой.

Нет, не может быть. Рома потянул за тросик, и капот чуть подпрыгнул, открываясь. Перед выходом из машины молодой человек сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. «Это всего лишь машина, я всего лишь в десятке километров от города, вокруг дачный поселок, а ребята просто на время пошли куда-то, забыв обо мне. По грибы, например. Ну, бывает, ну сами же потом посмеемся» — мысли едва успокаивали, но даже такие, они были лучше животного страха и отчаяния, охвативших Романа.

Под капотом явно не хватало аккумулятора. Слева, где он должен был быть, осталось пустое место, болты крепления и аккуратно отсоединенные клеммы. Глаз задергался, ноги подкашивались, желудок сжался, и его содержимое залило двигатель старенькой машины. Рому рвало от страха, от досады и от сюрреалистичности окружающего его мира. Сигнализация на Варином «гольфе» визжала, вороны перекликались где-то в лесу, а по порезанной правой руке Романа стекала кровь, смешиваясь с рвотой на земле.

Парень облокотился о задок Варькиной машины и разрыдался, утирая слёзы рукавом куртки. Это было нечестно. Непонятно — да, нелогично — конечно, но в первую очередь — нечестно. Он ехал сюда с хорошо знакомой компанией отметить последние тёплые деньки осени, а теперь сидит, кажется, один во всём поселке, во всем мире, чёрт возьми. Где они сейчас, его друзья? Как теперь выбираться? «Жигули» без аккумулятора, Варина машина заблокирована, к тому же, ни её, ни «Ланос» без ключа он не заведет. Жизнь вертелась у него перед глазами, словно калейдоскоп в серо-черных тонах.

Парень глубоко и прерывисто втянул носом прохладный сырой воздух, и внезапно просиял. Мобильный! Рома похлопал руками по карманам, вымазывая куртку кровью из раны на ладони, отчаянно пытаясь нашарить спасительный кусочек серебристого пластика. Наконец пальцы сомкнулись вокруг телефона, и воспаленные, затуманенные слезами Ромины глаза увидели ровные цифры на тусклом экране. 12.22. Прошло больше трёх часов с момента пробуждения. Заряд был на минимуме, зато сеть ловилась! Рома лихорадочно соображал, кому позвонить. В милицию? Маме? Отцу? Армейскому товарищу, бесшабашному здоровяку Степке Науменко? Что сказать? Где я? Как называется этот сраный поселок?

Ответ пришел сам собой. Рома нашел в адресной книге телефон Витькиного отца, с которым работал когда-то на одном предприятии, и нажал кнопку вызова. Каждый гудок был как удар кувалдой по ребрам. Каждый гудок ещё больше разряжал батарею, и с каждым гудком все больше рвалась ниточка, на которой в этот момент держались все Ромины надежды. После четырёх гудков в трубке послышался голос Фёдора Алексеевича:

— Да, слушаю!

— Дядя Федя, это Рома! — Парень почти кричал, голос его дрожал от страха и слез. — Я на вашей даче! Заберите меня, дядя Федя, пожалуйста!

Молчание в трубке будто ржавой пилой прошлось по Роминому сердцу.

— Аллоооо? — Наконец протянул знакомый голос Фёдора Алексеевича. — Говорите! Алло, кто это?

— Яаааа!!! — Во всё горло крикнул Роман, спугнув стаю ворон в лесу, и те взвились с веток, подняв ужасный гвалт. — Федор Алексеич, это я! Я на вашей даче, заберите меня отсюда! Алексеич!

— Паша, ты что-ли? — Хрипловатый голос по ту сторону эфира начал прерываться. — Алло! Кто…

Задорно тренькнув на прощание, телефон погас. Вороны каркали, сигнализация надрывно визжала, а Роман выронил телефон и обмочился…

Стропила на чердаке были невысокие, и не представляло труда повязать на них свитую из обрывков простыни веревку. Петля на её конце покачивалась из стороны в сторону, повинуясь сквознякам, гулявшим в доме. Моча на брюках давно высохла, а на обоях второго этажа угольком были записаны все его злоключения, начиная с того самого момента пробуждения. Должно было пройти уже много времени. Шесть часов, восемь, двенадцать — кто его разберет. Солнце не двигалось. Обрывки тумана ползли по траве, будто бледные ленивые слизни, а на ветках опавшего серого леса сидели чёрно-серые вороны, с любопытством разглядывая блекло-желтый дом, в котором, поджав под себя ноги, на чердаке сидел парень, красными немигающими глазами следя за серовато-белой тканевой петлей, медленно покачивающейся среди пролетающих сквозь нее пылинок.

Внизу раздался скрип открывающейся двери. Кто-то медленно входил в дом, ступая по половицам. Рома моргнул, и сквозь веки проступила слеза. Кто-то поставил ногу на ступеньку лестницы, и та скрипнула под тяжестью тела. Топ... Скрип… Топ… Скрип… Топ…

Рома встал, и, пошатываясь, сделал три шага до петли. Голова легко прошла в неё, как и с десяток раз до этого, только теперь Рома знал, что время пришло. Он улыбнулся, и губы его задрожали. Скрип и звук шагов прекратились. Кто-то смотрел на него сквозь люк, ведущий на чердак, прямо ему в спину.

— Я хочу проснуться. — Жалобно пискнул Рома, и ноги подкосились, унося его сознание в темноту.

Рома перевернулся на правый бок, и пружина матраса больно уперлась в рёбра. Простынь смялась, а подушка была, будто каменная. Руки и ноги замерзли, горло болело, а голова была тяжёлой и ватной. Язык казался сухим и колючим, как шерстяной носок.

Он открыл глаза. За окном стояло утро, но небо было затянуто облаками, сквозь которые светило бледное солнце. «Нет, не может быть, только не это!» — Рома затрясся и закатил глаза. Снизу послышались голоса и смех друзей, но разобрать слов он спросонья не смог. Это точно были их голоса. Звонкий Варькин смех, гулкий Мишин голос, звон посуды — наверняка Аня хозяйничает. Рома облегченно вздохнул и нервно засмеялся — приснится же всякая дрянь! Вразвалочку ступая по лестнице, он спустился на первый этаж и прокашлялся, чтобы привлечь внимание.

— Доброе утро! — прохрипел Рома, протирая глаза.

— Утро добрым не бывает! — ответил голос Вити, отчего-то слабый и далекий. Рома сморгнул, уставившись на друга. Виктор сидел на стуле — бледный, с запавшими глазами, в правой руке он держал блестящую нержавеющую кружку-«гестаповку», а в левой — тот самый кухонный нож, найденный Романом на чердаке. Рукава изрядно поношенной Витькиной олимпийки были закатаны, джинсы покрывали пятна пыли. Успевшие побуреть раны тянулись вдоль внутренней стороны Витькиных предплечий, а пальцы покрывали хлопья засохшей крови.

Рома обвел присутствующих полным ужаса взглядом. Лицо Вари пересекали глубокие борозды, оставленные её длинными акриловыми ногтями. Один из них, отломившись, так и остался во влажной, блестящей ране. На месте светло-карих глаз зияли кровавые провалы, а по плечам деловито расхаживала ворона, не обращая внимания на содрогающееся в истерическом хохоте тело. Ноги девушки были по колено грязными, с налипшими желто-серыми листьями, её волосы слиплись, и из светло-русых превратились в красновато-черные.

Миша сидел на табурете лицом к Варе, и что-то бормотал. И без того тучный, теперь он казался просто необъятным, его одежда промокла насквозь, а с каждым его словом на пол лилась вода. К правой ноге ржавой проволокой был примотан аккумулятор.

Рома отвернулся к печке и ноги его подкосились. Парень сел на пол, мучительный стон вырвался из его лёгких. Аня стояла у печи, то ставя чайник на чугунную конфорку, то снова снимая его, будто запрограммированная для этой цели машина. Обугленная кожа струпьями свисала с предплечий, щеку украшал жёлтый пузырь ожога. На Ане был его синтетический свитер, частью оплавившийся на плече, спёкшийся с влажной, обожжённой плотью под ним. Обнаженные бледные ноги девушки покрывали синие полоски вен, её взгляд был устремлен в одну точку — на проклятущий алюминиевый чайник, крепко сжатый в тонких холодных пальцах.

Рома с усилием поднялся на ноги.

— Что, плохо тебе, да, Ром? — Тихо спросил Виктор. — Ты попей, сразу поправишься.

Как зачарованный, Рома принял протянутую Витей кружку и, закрыв глаза, стал пить. Густая, чуть теплая жижа потекла по его саднящему горлу. Вкус был соленый, горький и сладкий одновременно, и хотелось допить как можно скорее, будто от этого зависела судьба если не Вселенной, то, по меньшей мере, всего мира. Глотнув последние капли, Роман стал разглядывать кружку. Не было в нем ни мыслей, ни желаний. Даже страх исчез. Он смотрел, не мигая, на собственное искаженное отражение в отполированной поверхности Витиной кружки. На шее болталась петля из простыни, язык бесформенным куском плоти вывалился изо рта, а лицо приобрело темно-сизый цвет.

Раздался стук в окно, и все разом обернулись. Варя перестала смеяться, ворона, захлопав крыльями, слетела с её плеча и уселась на подоконник. Миша прекратил бормотать, но глухой стук капель, стекающих с его подбородка на пол, никуда не исчез. Чайник с лязгом упал, и Аня сделала шаг к окну, неестественно запрокинув обожженную голову. Рома отвел взгляд от оконного стекла и закрыл лицо ладонями. За окном, спрятав руки в карманы, стояла фигура в грязном желтом рыбацком плаще и старой фетровой шляпе, обутая в тяжелые сапоги. Голова незнакомца была повернута в профиль, чёрные перья растрепались, маленький чёрный глаз, похожий на стеклянную бусину, с интересом рассматривал компанию. Его клюв раскрылся, но незваный гость не издал при этом ни звука.

— Ну, вот ты и проснулся. — Холодная рука Виктора легла на плечо Ромы, и парень провалился в темную пропасть забвения, на дне которой его измученное сознание, надрывая горло в кровь, кричало: «Хочу проснуться! Хочу проснуться! Хочу проснуться!..»
♦ одобрила Инна
13 февраля 2015 г.
Расскажу вам одну историю, которая в моей жизни была, пожалуй, самой мистической, и после которой я навсегда и безоговорочно поверил в существование потустороннего и не объяснимого здравым смыслом. Рассказ будет длинным, но всё до единого слова в нём правда и реальность в самом суровом своем виде. Возможно, кто-то скажет, что мистика в нем сомнительна и все мои доводы лишь впечатление гнетущей обстановки того места, которое я вам опишу, но, я думаю, прочитать это повествование стоит хотя бы для расширения кругозора.

Было это в 2005 году. Годом раньше я закончил школу и, как многие молодые люди и девушки, намеревался поступить непременно в институт, не сомневаясь в своих знаниях, коих оказалось мало, и вместо института пошел я в ПТУ, что тоже, конечно, неплохо. Благополучно отучившись почти до экзаменов, я неожиданно (это всегда неожиданно) получаю повестку, где меня приглашают пройти медкомиссию для службы в армии. Недолго думая, я твердо и уверенно решил «косить», во что бы то ни стало. До медкомиссии оставалось несколько дней, и решение я принял простое, но самое верное и минимально вредное для меня: «косить по дурке». Можно было откупиться, но семья небогата, а «косить по наркоте» вообще не то: все равно ложиться придется на обследование, а лучше с идиотами, чем с наркоманами. Так думал тогда я — как выяснилось позже, совсем не лучше. И вот порезал я аккуратно себе вены, чуть-чуть, чтобы ничего не повредить, а на следующий день с гордо поднятой головой пошёл в военкомат. Комиссию описывать не буду — кто был, тот знает. У психиатра я, конечно, получаю втык от военкома, так как испортил им всю статистику, и получаю вожделенное направление на обследование в психиатрический диспансер, в котором предстояло провести мне 21 незабываемый день.

Приходя на поступление, я был благополучно принят в ряды больных и обследуемых. У меня забрали тут же телефон и всю верхнюю одежду и проводили в палату. Первое же впечатление поразило меня до изумления — палата была на 40 человек (!), я-то наивно предполагал, что будут 3-4 соседа в палате... Отделение было не буйное, но все же веселого мало. Был тут разный люд: такие же молодые «косари», как я, заводские мужички, поймавшие «белку», психи, которые жили тут всю жизнь с детства, имевшие в паспорте прописку с адресом этой психушки и даже ходившие на какую-то работу (не высокооплачиваемую, но все же), откровенные шизофреники, но не буйные, тихие идиоты, жившие в таком состоянии всю жизнь, научившиеся держать ложку и не ходить под себя, но в остальном не осознававшие даже своего существования, наркоманы, сошедшие с ума... Все эти разновидности я узнал позже, в первый же момент они все показались мне вполне обычными людьми: кто-то разговаривал с соседом, кто-то с собой, кто-то ковырял в носу. Врач оказался нормальным человеком и поселил меня в углу с призывниками — их было человек шесть примерно моего же возраста.

Но приключения только начинались. Сюрприз ожидал меня в столовой — то, что там давали, едой можно было назвать с большой натяжкой, к тому же она была сдобрена успокоительным, в том числе понижающим сексуальную функцию. После каждого приема пищи чувствуешь себя вялым и депрессивным. Но и это было еще не все — следующий сюрприз ждал меня в туалете. После обеда с другими призывниками и психами мы пошли курить в туалет. Это было помещение площадью примерно 16 квадратных метров. У крайней стены напротив окна была расположена бетонная плита с осыпавшимся кафелем и пятью дырками, в которые были впаяны по самый верх допотопные унитазы. Никаких перегородок не было. Но это еще полбеды — психи справляли нужду кто-то под себя, кто-то с увлечением ковырял в заднице, весело смеясь, а один, отвернувшись в угол, мастурбировал. Воняло ужасно, хотя и в палате пахло не цветами.... Мои «коллеги»-призывники объяснили, что сигареты не надо давать никому (хотя я уже успел одному дать три сигареты, которые он выкурил, наверное, за две минуты). Кстати, о невоздержанности — шизофреники, как я позже узнал, отучившись на психолога, не имеют чувства меры. Через несколько дней после прибытия ко мне пришел друг, принес кое-что поесть, а предбанничек этот был на два стола. За соседним был больной с быстро прогрессирующей шизофренией — такие больные превращаются в «овощ» за какие-то полгода. Этого привезли из дома и поселили к нам, считая его болезнь наркотическим психозом, родственники же, не понимая всей серьезности, считали его все тем же человеком: принесли ему жареную курицу и салат в контейнере. И вот он съедает это все, не разговаривая, в течение пяти минут (!), потом желудок его, конечно, не выдерживает, и все съеденное он благополучно выблевывает на пол. Родственники в шоке, и я с товарищем в шоке...

Потом были серые и скучные дни в вони и прочих мерзостях (кстати, хочется сказать, что за последние сто лет психиатрия не продвинулась ни на шаг, все то же, как и тогда), но вот тут-то и началась мистика. Хотя по моим ощущениям сами корпуса еще дореволюционной постройки, коих в комплексе больницы было 27, и так были наполнены мистикой, так как психушке этой больше 100 лет.

Рядом со мной на соседней койке лежал парень лет тридцати, не призывник явно, адекватный, но молчаливый. В первую же ночь — а уснуть было страшно — я заметил, что мой сосед спустя минут 10 после отбоя начал с кем-то разговаривать. Из его слов я понял, что «на той стороне» ему отвечают. Таким образом, я слышал только половину диалога. Вопросы были разные, от просто бытовых до расспросов и спора с доказательствами. Так продолжалось ночей семь, и я уже привык засыпать под его голос. Это было хорошо по сравнению с теми ночами, когда кто-нибудь начинал буянить: во вторую ночь один начал бегать по кроватям и чуть не наступил мне на голову, его потом скрутили, вкололи галоперидол и все. Галоперидола и аминазина боялись все психи как огня, и кололи его только наказанным, от них человека крючило и ломало, текли слюни, и он не мог даже мычать. Призывникам же, как обследуемым, ничего не давали.

Все эти дни меня подмывало спросить соседа, с кем он говорит, а для начала хотя бы познакомиться — слишком уж он был молчалив, хотя видно, что адекватный. Тем утром я решился. Как оказалось, это вполне приличный человек, учитель, 32 года, женат, редкостный интеллектуал. А история его попадания в дурку была очень странной — из-за нее я и пишу этот рассказ. Полтора месяца назад он нашел рядом со школой небольшой предмет, который он принял за пенал, потерянный кем-то из учеников. Он заглянул внутрь, но нашел там только 100 рублей и больше ничего, отдал это на вахте и забыл. Этой же ночью к нему пришел черт (или что-то подобное, как он сказал). Человек испугался и закричал, проснулась жена, но не увидела ничего. Решила, что страшный сон, а он продолжал его видеть всю ночь. Утром черт исчез. На следующую ночь все повторилось, жена была на работе в ночь, а черт просто стоял невдалеке или присаживался на край кровати. На следующую ночь было то же самое, потом ещё, и ещё...

На этом моменте я подумал, что ошибся, разговорившись с ним — решил, что он все же больной. Так или иначе, спустя четыре дня он решил заговорить, вернее, прогнать его, на что черт начал с ним разговаривать. Это удивило учителя, подозрения о собственном сумасшествии крепли. Так он разговаривал с чертом неделю подряд, и эти разговоры нравились учителю. Черт раскрывал ему совершенно несусветные тайны и вещи, о которых этот человек знать не мог. Их общение заметила его жена и предложила обратиться к врачу. С тех пор он и был здесь.

Я, естественно, не верил, что черт является чем-то большим, чем плод больного воображения, но учитель говорил, что черт точно предсказывал даже будущее. Я не знал, что думать, и предложил сыграть в такую игру: днем я что-то спрячу, а ночью он спросит у черта, что я спрятал, и утром покажет, где и что. В столовой я тайком очень хорошо запрятал сигаретную пачку. Уверен, что никто не видел, как я это сделал. В это сложно поверить, но во время завтрака на следующий день он сказал, где и что я спрятал. Я был в шоке, хотя, конечно, имел представление и раньше, что такое может быть — бабка у меня колдовала, но чтоб вот так в жизни... Я сказал ему, что он бы мог пользоваться этим во благо хотя бы себя, на что он ответил, что черт ему открыл столько тайн, что нет и смысла доказывать кому-то что-либо, что он уже знает всё наверняка, и то, что он скоро умрет... Это ему тоже, мол, черт сказал. Я не поверил и даже не стал интересоваться, когда и как это было. Я пытался что-то узнать у него из вопросов, на которые не знаю ответа. Он говорил, что мне не надо пока узнавать то, что узнал он — сказал только, что Бог определенно есть.

Неделю мы с ним общались и сошлись очень близко, так как с ровесниками мне было скучновато. А на восьмой день после подъема он просто не встал, умер во сне. Оставшиеся дни я находился в шоке. Не верилось во все это, но это было на самом деле...

Отбыв положенный срок, я купил у врача за часть накоплений нашей семьи приличный диагноз (на самом деле я, естественно, оказался здоров, как сказал врач — «симулянт»), с которым меня не взяли в армию. А сам до сих пор удивляюсь этой истории, произошедшей со мной, так как даже отучившись в институте и повзрослев, я не могу это себе объяснить. Бабка моя умерла ещё до этого, и спросить ответа не у кого. Хотя может ли человек хоть как-то это объяснить, не знаю.
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Первоисточник: scientific-alliance.wikidot.com

Автор: Механик (в соавторстве)

С ответом на то, что такое душа,
Болотный священник идёт не спеша.
Он в шляпе из веток и в рясе из ряски,
Глядят из карманов лягушечьи глазки,
Нос вымазан илом и плесень везде,
Запуталась рыба в густой бороде.
В руках держит чётки из старой коряги,
Живёт, очевидно, в каком-то овраге.
Общается жестами, давши обет,
Хоть ногти не стрижены семьдесят лет,
Возносит молитвы богам-мухоморам,
Что спят, но, конечно, пробудятся скоро,
А раем зовёт он трясину и слизь.
Ведь все, как-никак, из воды родились!

С. Леврант, «Росар, Безаль и Пансобан»

1

Домишко Никодимыча притаился на окраине посёлка. Скособоченное строение, которое никто не ремонтировал уже лет эдак десять, а то и больше, давным-давно стало частью сельского пейзажа. Стены поросли мхом и ещё какой-то дрянью, крыша перекосилась, даже потемневший от времени флюгер казался сидящей на ветке вороной. Кроме того, с одной стороны кривоватое жилище очень удачно прикрывало от чужих взглядов здоровенное дерево, а крыльцо старательно маскировалось колючими кустами шиповника.

То ещё местечко, короче говоря.

Петрович миновал незапертую калитку, прошёлся по тропинке и постучался. На первый стук, однако, никто не ответил. Мужик почесал подбородок и недовольно нахмурился.

— Без нас начал, что ли?.. — он постучал ещё раз, прислушался и гаркнул, — Хозяин, открывай, гости пришли!

На сей раз за дверью послышались шаги, и из недр домика высунулась физиономия хозяина — тощая, удивительно неопрятная, заросшая сизой щетиной. Испещрённый жилками нос торчал, как дуб среди степей, под глазами виднелись отчётливые мешки... Однако сами глаза были на удивление ясными и адекватными. Глянув по сторонам, Никодимыч пожал плечами.

— Врёшь, Петрович, ты тут один. А говоришь «гости»… Ладно, заходи.

Дверь открылась шире.

— А что, Леопольдыча нет ещё? — спросил Петрович, перешагнув порог.

— Нету. Будем ждать.

Они уселись за видавший лучшие времена стол, укрытый клеёнчатой скатертью, где сиживали уже не раз, и принялись лениво переговариваться, изредка поглядывая на стрелки часов. Третий запаздывал.

Наконец, минут через пять, внутрь протиснулся грузный Леопольдыч, облачённый в неизменную клетчатую рубашку. Он почесал бакенбарды и тяжело вздохнул — одышка давала о себе знать. Тем не менее, с его появлением потрёпанный домик словно бы проснулся. Разговор зазвучал живее и естественнее, глаза заблестели, беседа потекла привольнее. Хозяин ненадолго отлучился в другую комнату, а затем вернулся с банкой малосольных огурцов и массивной бутылью, под завязку наполненной какой-то мутной жидкостью.

Пришло время для самого главного.

Никодимыч был единственным в посёлке самогонщиком, но своё хобби не особенно афишировал. Товар он толкал очень редко, из-под полы и только на сторону, предпочитая вместо этого квасить со старинными приятелями. Те, как и сам Никодимыч, из всех достоинств напитка ценили прежде всего градус, а потому такая бормотуха их более чем устраивала. Собиралась компания нерегулярно, опасаясь, как бы кто из соседей не настучал куда следует. Визитов в обычное время Никодимыч не опасался — всё предосудительное оборудование тщательно маскировалось, и опознать предмет поисков становилось чрезвычайно сложно.

Самогон наполнил стаканы, и все трое дружно выпили, а затем столь же в унисон крякнули. Захрустел на чьих-то зубах огурец.

— Слышь, Никодимыч, — вдруг подал голос Леопольдыч, — А чего это вдруг сегодня у выпивки вкус какой-то странный?

— Кстати да! — оживился Петрович, тоже обративший на это внимание.

Самогонщик почему-то замялся.

— Ну, понимаете… В общем, дело было так…

2

Ранним туманным утром Никодимыч отправился за ингредиентами. Возле железнодорожного полустанка как обычно толпились бабульки, распродававшие нехитрые дары своих огородиков по редкостно смешным ценам. Товарец, конечно, чаще всего был не ахти какой, корнеплоды и яблоки в основном попадались скромные, невзрачные, но на самогон они вполне годились.

В этот раз мужику повезло — подвернулся один из самых выгодных поставщиков. Сухонькая востроносая старушонка брала за свой товар сущие копейки, причём, помимо овощей, она продавала шампиньоны и ягоды, набранные в ближайшем лесу. Порой Никодимычу казалось, что гиперактивная бабулька появляется здесь не ради заработка или обмена новостями, а просто для удовольствия — людей посмотреть, говор послушать. Смешливый характер пенсионерки эту теорию только подтверждал.

По причине дешевизны Никодимыч затаривался здесь практически оптом — совал одну купюру и получал едва ли не половину товара. Вот и сейчас ему достались несколько пакетов, набитых овощами и ягодами, а также большая связка сушёных грибов. Распрощавшись с продавщицей, мужик двинулся прочь.

От железной дороги до посёлка было примерно полкилометра по ухабистой дороге. Затариваться близ дома подозрительный Никодимыч опасался — пару раз его едва не накрыли. Туман, висящий пластами, медленно истаивал — солнце поднималось всё выше, разгоняя белёсую хмарь. Мужик что-то тихо насвистывал себе под нос, глядя, как впереди вырисовываются островерхие крыши.

Через несколько минут он уже сортировал покупки. Подосиновики... Немного малины… Чуть помявшиеся помидоры… Баклажаны… Стоп.

— Это ещё что за хрень такая? — ошалело пробормотал Никодимыч.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
30 января 2015 г.
Первоисточник: creepypastaru.blogspot.ru

Автор: Terror Tortellini

Сначала раздался кашель. Потом какие-то шорохи. Затем голоса.

— Связь установлена.

— Связь установлена.

* * *

— Вы на месте?

— Да. Похоже, сегодня будет сильный сигнал. Посмотрим, надолго ли.

— Все неполадки были исправлены еще несколько месяцев назад.

— Нет, правда. Мне сказали, еще один или два цикла, и случайных разрывов связи уже не будет.

— Хорошо.

— Уже установлен неполный физический контроль.

— Что?

— Нет, правда. Вам надо попробовать.

* * *

— Я не смог даже дернуться.

— Я же сказала, неполный.

— В любом случае, даже если разрывов не будет, у нас мало времени. Доложите о ситуации.

— Ну, прежде всего, мы разработали точную стратегию для этого сектора. Все произойдет, конечно же, ночью.

— Как быть с полицией?

— К тому времени она будет у нас под контролем.

— Хорошо. А армия?

— Никто ее не вызовет.

— Хорошо. Потери?

— По нашим расчетам, одна или две. С нашей стороны. И не меньше половины с их. К счастью, мы знаем отличия, а они нет.

— Конечно. Вооружение?

— У половины из них есть оружие. Но у нас и здесь преимущество.

— Вы скоро сможете мобилизоваться?

— В течение одиннадцати циклов.

— Правда? Вы опережаете расписание. Физический контроль будет?

— Полный.

— Будет превосходно, если программисты сработают по плану.

— Сработают. У нас есть другая проблема.

— Какая?

— Генетические ответвления начинают проявлять любопытство.

— Маленькие?

— Ну, да, только они уже не маленькие. По крайней мере, двое старших. Это началось совсем недавно

— Когда именно?

— Совсем недавно. Преобразование происходит не слишком гладко. Они способны свободно передвигаться и замечать, что что-то не так. К тому же, по-моему, они подслушивали.

— А нельзя их просто...

— Они еще слишком маленькие.

* * *

— Итак, дело за малым. Непостоянный контроль, так?

— Да, я хорошо тренировалась. И я постараюсь при первой же возможности нейтрализовать ту, что побольше.

— Это рискованно.

— Риски невелики. Превосходство на моей стороне. Я ведь ее мать, не забы— СВЯЗЬ ПРЕРВАНА

* * *

— Еще один или два цикла, и— СВЯЗЬ ПРЕРВАНА.

Снова шорох. Потом храп.

* * *

Мы слушали еще секунд тридцать, не в силах сказать ни слова. Потом Энджи выключила запись цифрового диктофона.

Вдруг она засмеялась. Это был неестественный, пронзительный смех. Когда она повернулась ко мне, ее глаза были мокрыми. Моя рука быстро, как будто сама по себе, дернулась и выхватила у нее диктофон. Она не сопротивлялась, а я был просто не в силах сопротивляться.

— Вот видишь? — сказала она со странной дрожью в голосе, пока я смотрел, как мой большой палец, вопреки моей воле, нажимает на кнопку «Удалить». — Я... я же говорила, что ты храпишь по ночам.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: barelybreathing.ru

Автор: Добромир Волков

— Лед хрустнул, — прошептала Сима.

Я вглядывался в темнеющее небо позади нас. Фиолетовой тканью упали на него облака — и небрежный бог не расправил складки. Они провисали вниз — и, качаясь на ветру, скрипели, иногда задевая головы огромных исполинов. Их неподвижные силуэты, окутанные дымкой, едва виднелись на горизонте.

Мы проходили мимо двух или трех. Покинутые — они стояли посреди ледяной пустыни — покосившиеся и уставшие. Я бы сказал, что лучше всего их видно издалека — настолько они большие — когда подходишь вплотную, рассмотреть удается лишь ступни. Сима несколько раз говорила мне, что ей кажется, будто бы гиганты двигаются. Но я не уверен — двигались ли они вообще когда-либо.

Среди ржавых пластов металла — мы не нашли ни дверей, ни рычагов, ни кнопок. Пытались даже простукивать — но, судя по звукам — возможно там не было никакой полости вообще.

Некоторые из них женщины, но все-таки больше мужчин. Женщины особенно интересные — статные, молодые, с вытянутыми скулами, прямым и длинным носом без каких-либо намеков на крючок или горбинку. Глаза открыты — спокойно смотрят вперед. Будто бы — не бредят, но спят — среди снежного воя.

Вся маска из бежевого камня — огромная, если попытаться описать — не меньше футбольного поля. Остальное тело — судя по цвету — пластины металла, выпирающие шестерни, какие-то трубки.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
20 января 2015 г.
Вот уже почти десять лет как мой отец покончил жизнь самоубийством. Сделал он это 19 января 2006 года, на Крещение Господне. Подвигло его залезть в петлю наше бедственное на то время положение. Много долгов, мой брат — героиновый наркоман, попавший в тюрьму, болезнь матери... Отец был падок на алкоголь, а потому напился, вернувшись с вахты. Напился, закрылся в ванной и влез в петлю, сделанную из провода от лампы. Мать с ним тогда поссорилась и не обратила на это внимания — ну закрылся, да и чёрт с ним. Я в этот момент сидел у своего друга в гостях. Мать в тот вечер забрала меня оттуда, вызвала такси, и мы поехали в нашу квартиру в области. В такси я вдруг начал рыдать, причем рыдать взахлёб и во всю глотку, хотя причины на то не было, как тогда казалось.

Переночевали в той квартире, утром поехали обратно. Мать зашла в квартиру и обнаружила дверь ванны запертой. Меня оставила у соседей. Сосед выломал дверь и обнаружил моего отца, висящего в петле. Повесился он таким образом, что левая часть его лица была прислонена к очень горячему полотенцесушителю и вся до кости оплавилась. Поганая смерть. Мама от меня факт смерти отца скрывала, сказав, что они просто поссорились и он уехал.

Этот месяц был переломным в моей жизни. Все изменилось. Но я не собираюсь сейчас плакаться, да и суть моей истории не в этом.

В следующем году 19 января я пытался себя задушить кухонным полотенцем. Делал это неосознанно — о смерти отца в тот день ещё не знал. Ещё через год того же числа выкинул вещицу поинтереснее: вырезал канцелярским ножом себе на лбу большой такой крест. Точно так же, как и в прошлый раз, не знал о смерти отца именно в этот день. Шрам остался до сих пор, благо не сильно выделяется — кожа у меня смугловатая.

Потом несколько лет всё было спокойно. Наконец, в тринадцать лет изрезал себе всё лицо канцелярским ножом, стоя перед зеркалом. Мать к тому времени ударилась в религию, а поэтому сочла своим долгом сказать, что во мне сидят, мол, бесы и это связано с Крещением и смертью отца. Сказала: «Отца твоего на Крещение вечно крутило, и тебя крутит!». Я этим словам тогда не придал значения.

Спустя год, в довольно сложное время, когда я жил один (долго рассказывать, почему, да и не суть), я сломал свой бритвенный станок, вытащил лезвие и им изрезал в кровавое пюре всю левую руку. На плече и предплечье остались внушительные шрамы, а девушки на вечеринках теперь интересуются — откуда они у меня взялись. Резал сильно, резал больно. Мать и об этом узнала. Опять упомянула Крещение, и я призадумался.

И вот сейчас, спустя почти год с того момента, как я изрезал свою руку, меня начинают посещать тревожные мысли. Во-первых, сейчас далеко не самые яркие моменты в своей жизни переживаю, во-вторых, узнал много неприятных новостей. Какое-то состояние апатии вперемешку со странной уверенностью в себе. Не нормальной, а какой-то... апатичной, отрешённой, что ли — не знаю, как это описать. Я стараюсь трезво оценивать ситуацию, понимаю, что причин наносить себе телесные повреждения нет. Но я чувствую что-то очень нехорошее. Не могу это описать, не выходит. Вот буквально сейчас, когда выходил курить в подъезд, испытывал сильное чувство страха за свою жизнь. И у меня в голове был диалог с кем-то. Я не слушал его слова, велел ему скорее заткнуться, проклинал, материл... Возможно, это было самовнушение и диалог с самим собой. Я не суеверен, не религиозен, особо впечатлительным себя тоже не считаю. Я боюсь оставить свою жизнь, которая, в общем-то, неплоха, и мне есть куда стремиться. За свою не слишком длинную жизнь я повидал немало, особенно в совсем малом возрасте, особенно то, что детям видеть не стоит. И да, знаете, что я заметил? Многие мои знакомые, родственники, люди, которых я просто регулярно вижу, умирают. Многие сильно больны и явно видно, что проживут недолго. Навскидку — я слышал примерно о пятнадцати-двадцати смертях людей, которых я так или иначе знал.

Может быть, я вкладываю слишком много смысла в этом, ищу то, чего нет. Связываю вещи, совершенно не имеющие друг к другу никакого отношения — может, и так. Я надеюсь на это. Но создаётся впечатление, что смерть ходит вокруг меня, наступает на пятки и дышит в затылок. Очень много раз я мог просто взять и умереть. Но мне всегда везло — такой уж я скользкий тип. Но ведь везение когда-нибудь кончается...
♦ одобрил friday13
12 января 2015 г.
Это очень простая штука. Часть естественного процесса сна. Сонный паралич, или, как его еще зовут, синдром старой ведьмы. Ничего страшного в нем нет. Тело во время фазы быстрого сна погружается в состояние паралича, чтобы ты случайно не поранился, двигая конечностями.

Я открыл глаза и обнаружил, что не могу двигаться. Это всё моё тело. Могу попытаться согнуть пальцы ног, но ничего не выйдет. Забудь. Просто расслабься. Это само пройдет.

А теперь мне что-то давит на грудь, да так сильно, что аж дышать трудно. Бог знает, что там у меня на груди, но оно тяжелое, очень тяжелое. Естественный процесс. Это все естественный процесс. Не надо пытаться кричать, не сработает. Голосовые связки тоже парализованы. И все еще трудно дышать.

Я смотрю на потолок, ведь больше смотреть некуда. По комнате порхают тени, собираются в фигуры, о которых я пытаюсь не думать. Когтистая рука, челюсть с кривыми зубами, мелькающая во мраке. Это все образы из моего подсознания. Надо мной появляется лицо, зловещий взгляд пустых черных глаз. Я слышу свистящий шепот. Злобное шипение, как у змеи, которую побеспокоили.

Вдруг за окном проносится машина, и комнату озаряет вспышка яркого света. Тени рассеиваются. На грудь больше ничего не давит. Я снова могу нормально дышать и сжимаю руками одеяло.

Мне кажется, что прошла вечность, но на деле все случилось за секунду. Я двигаюсь, просто чтобы доказать себе, что могу. Я сажусь, делаю глубокий вдох и посмеиваюсь над собой. Сонный паралич. Ерунда какая-то.

Я поворачиваюсь к жене, чтобы все ей рассказать, и снова чувствую онемение в конечностях. Но на этот раз сонный паралич тут ни при чем.

Кровь. Неровная дыра в ее горле. Широко раскрытые глаза и рот, застывший в беззвучном крике.

Я пережил свой синдром старой ведьмы.

Она — нет.
♦ одобрил friday13
Автор: Клиффорд Саймак

Долгое время я был деревенским дурачком, но теперь я уже не дурак, хотя меня до них пор обзывают болваном, а то и почище.

Я теперь гений! Но об этом я никому не скажу. Ни за что. Если узнают, станут остерегаться.

Никто не догадывается и не догадается. Я все так же шаркаю ногами, мой взгляд все так же пуст, и речь бессвязна, как и прежде. Порой нелегко бывает помнить, что надо непременно шаркать, смотреть бессмысленным взглядом и бормотать чепуху, а иногда, наоборот, с большим трудом удерживаешься, чтобы не переиграть. Главное — не вызвать подозрений!

Все началось в то утро, когда я пошел на рыбалку.

За завтраком я сказал маме, что собираюсь порыбачить, и она не возражала. Она знает, что я люблю ловить рыбу. Когда я рыбачу, со мной не случается никаких неприятностей.

— Сходи, Джим, — сказала она. — Хорошо бы отведать рыбки.

— Я знаю, где ее ловить, — сказал я. — В яме, что сразу за домом Алфа Адамса.

— Сынок, не затевай ты ссоры с Алфом, — предупредила меня мама. — Если ты невзлюбил его...

— Он надул меня. Заставил работать больше, чем положено, а сам ничего не заплатил мне за это. Да еще смеется.

Не надо было мне говорить этого. Мама очень расстраивается, когда слышит, что надо мной смеются.

— Ну и пусть, не обращай внимания, — ласково сказала она. — Вспомни, что говорил проповедник Мартин в прошлое воскресенье. Он сказал...

— Я помню, что он сказал, но все равно не люблю, когда надо мной смеются. Я не позволю смеяться надо мной.

— Ладно, — с грустью согласилась мама. — Не позволяй.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
30 декабря 2014 г.
Автор: john

— Шестьдесят пять пятьдесят, — уставшая кассирша попыталась улыбнуться, — пакет нужен?

— Да, пожалуйста, — Владимир покопался в кармане, пытаясь извлечь монетки. Пальцы замерзли, а мелочь закатилась в самый уголок кармана, под кошелек, так что пришлось расплачиваться купюрами. Все так же натянуто улыбаясь, кассирша положила сдачу в лоток, игнорируя протянутую ладонь. Владимир ссыпал сдачу в карман, зная, что в следующий раз он снова не сможет достать монеты. «Ну и пусть» — подумал он, забирая пакет с покупками и направляясь к выходу. Он слишком устал, чтоб следить за мелочами.

Выйдя из магазина, он неторопливо направился к дому.

Был декабрь, и вечерний город отпускал людей по домам. Они толпились на холодных остановках, неуклюже залазили в промерзлые машины и прятались от ветра в метро, шустро семеня по скользким ступеням. Все смотрели под ноги, все держались за поручни, потому что успели отвыкнуть от снега. Владимир тоже смотрел вниз. Идти ему было недалеко, но тропинку, ведущую к его подъезду, замело почти полностью. Он поморщился, в очередной раз оступившись, и шмыгнул замерзшим носом. Почти дома.

Сняв ботинки и дубленку, он направился прямиком на кухню, чтобы приступить к готовке более чем скромного ужина. Поставил кастрюлю с водой на плиту, посолил, выложил продукты и устало опустился на стул. Снег уже растаял на его седых волосах и теперь стекал капельками по лицу. Владимир не обращал на это внимания. Он думал, уставившись в одну точку. Думал о чем-то своем, глубоком, важном. О Фреде.

После того, как ужин был приготовлен и съеден, мужчина перешел в свою единственную комнату, которая была одновременно и гостиной, и кабинетом, и спальней. Хотя нет, гостиной она как раз не была, по причине отсутствия гостей. Не включая свет, он сел за компьютер. Следующая дата была назначена на завтра, поэтому ему следовало проверить все в последний раз. Браузер со множеством открытых вкладок отобразил страницу социальной сети. Открыв «закладки», Владимир, выбрал одну из многих находящихся там страниц. Клик, и на экране появилась страничка молодой, симпатичной девушки: длинные светлые волосы, большие темные глаза, аккуратный носик, овальное лицо, красивые руки пианистки. Удовлетворенно хмыкнув, он начал перечитывать информацию: учится, подрабатывает, занимается музыкой. Переключив вкладку на карты Гугл, он еще раз перепроверил маршруты, по которым она, предположительно, должна была передвигаться по городу. Оля, скорее всего, очень удивилась бы, если бы узнала, как легко можно предугадать, каким автобусом она добирается до университета и по какой улице идет домой. И она удивилась, но позже.

Все было спланировано. Стандартная жизнь, стандартный маршрут, стандартная встреча. Фред будет доволен.

— Тебе понравится, — прошептал Владимир.

— Понравится… — донесся едва различимый шепот из темного коридора. Тихо, но очень явно, и настолько неоспорим был этот звук, что на лбу мужчины выступил пот. Он не обернулся. Встал, закрыл дверь в свою комнату, стараясь не скрипнуть петлями, и только потом выключил компьютер.

Он лег спать, и сны его были неспокойны. Он часто просыпался от того, что кто-то тянул с него одеяло под диван или стучал по ножкам стула. Страшно не было, боятся того, чего не знают, а Фреда Владимир знал хорошо. Он сам нашел его и сам впустил, но самой большой его ошибкой было то, что Фред получил имя. Нельзя просто так отмахнуться от собственных детей, которых ты называл и растил. Даже если дети обладают дурным нравом и заставляют тебя делать отвратительные вещи. Чем дальше, тем чаще.

Утро не принесло облегчения. Шторы в квартире Владимира были закрыты наглухо. Света должно быть минимум — так нужно было ЕМУ. Умываться приходилось на кухне — в ванной было до сих пор не убрано после последнего праздника Фреда. В этот раз он превзошел сам себя, и Владимир содрогался от мысли о том, ЧТО ему придется убирать. А убирать, рано или поздно, придется. Но не сегодня. Сегодня последняя ночь цикла. Перетерпеть ее, значит, прожить еще полгода, в относительном спокойствии.

За бытовой рутиной и приготовлениями прошел день. Все было готово, и в десятом часу Владимир вышел из квартиры. Перед тем, как закрылась дверь, мелькнула мысль — захлопнуть ее и бежать, бежать без передышки куда-то, где тепло и светло, где можно открывать шторы и не нужно выковыривать протухшие волосы из забитых сливов. Но он знал, что убежать не получится. Знал, что его найдут. И накажут. Тяжело вздохнув, он тихо просвистел незатейливую мелодию — зов. Теперь у него будет спутник, а у той девушки — любовник, как бы ужасно это не звучало.

На улице было безветренно, но очень морозно. Владимир ждал уже около часа. Оли все не было. Волнение о том, что она все же выбрала другой маршрут, или что-то случилось, например, сломался автобус, переходили в панический страх. Он не хотел объясняться с чудовищем, не хотел расплачиваться за неудовлетворенный голод этого чужого существа.

Как всегда в такие моменты он начал думать о самоубийстве, но тут в конце улицы мелькнула копна светлых волос. Это была она. Мужчина поглубже вжался в стену дома, у которого притаился, и приготовился. Когда девушка приблизилась настолько, что стали различимы серьги в ее ушах, Владимир вышел из своего укрытия и пошел прямо на нее. Внезапное появление незнакомого мужчины в узком темном переулке испугало Олю, но он вынырнул настолько близко, что у нее не осталось времени на маневр, а просто повернуть назад и убежать она не хотела, так как боялась показаться глупой. Вместо этого она улыбнулась и кивнула ему. Она надеялась таким образом установить «контакт» и обезопасить себя. Но ошиблась. Как только они поравнялись, мужчина вскинул руку с зажатым в ней чем-то белым и прижал ее к лицу девушки. Движение было хорошо отработано, поэтому Ольга незамедлительно отключилась. Отключился и Владимир. С этого момента и до времени, когда пора будет убирать ванную, у руля должен быть Фред. Так должно было быть, так было восемь раз до этого.

Открыв глаза, Владимир осмотрелся. Он был у себя на кухне. Здесь царил полнейший беспорядок: перевернутые стулья, разбитая посуда, клочья одежды, разбросанные повсюду — атмосфера развлечений и ужина его спутника. С трудом поднявшись, мужчина налил себе воды и трясущейся рукой попытался поднести ее ко рту. В его планах было отойти минут десять, а потом пойти в ближайший магазин и купить много водки. Цикл окончен, он свободен на полгода и он заставит себя забыть, какой ценой он добился этой свободы.

Его мысли прервал звук. Ничего конкретного, просто звук донесся из его комнаты. Не веря своим ушам, Владимир отодвинул уголок занавески и выглянул в окно. Там было светло, следовательно, Фред должен спать, не говоря уже о том, что спать он должен еще полгода. Звук повторился. Медленно, стараясь не дышать, мужчина двинулся в комнату. То, что он там увидел, заставило его вскрикнуть от удивления. На полу лежала девушка. Та самая, которую он намедни словил для Фреда. Ее руки и ноги были связаны за спиной. В комнате не было света, но даже в тех нескольких лучах, выбивавшихся из-под штор, можно было заметить, в каком плачевном состоянии она находится. Волосы местами вырваны, местами сбиты в тугой колтун, множественные порезы и царапины, один глаз подбит, а бедра с внутренней стороны темнели, скорее всего, от крови.

Увидев Владимира, девушка испуганно дернулась и застонала.

— Не подходи, — вырвалось у нее, — уйди, убей меня, не трогай, пожалуйстааа… — последнее слово сорвалось на стон, и она принялась повторять, как хныкающий ребенок, — пожалуйста, пожалуйста.

Все еще плохо соображая от пробуждения и шока, Владимир подошел и склонился над ней. Ему было очень жалко девушку, но еще больше ему хотелось узнать ответ на свой вопрос.

— Как он выглядит? — спросил он, приближая свое лицо к лицу Ольги.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Я отпущу, как он выглядит?

— Пожалуйста, пожалуйста.

Влепив ей пощечину, он повторил вопрос, обещая помочь ей во всем и отпустить, как только она ответит. Отпускать ее, конечно, он не собирался, садиться в тюрьму ему не хотелось, но, как показывала практика, ложь — это не самый серьезный из его грехов.

— Как?! Как он выглядит? — не в силах сдерживаться, он заорал на нее.

— Кто? — наконец-то спросила она хриплым шепотом.

— Кто? Тот, кто сделал с тобой это, то существо, которое мучало тебя всю ночь.

— Здесь не было никого, кроме тебя, — девушка теперь смотрела ему в глаза, — это был ты.

— Нет! — Владимир не мог в это поверить, — Фред, Фред сделал это, зачем ты врешь мне? — ища в ее глазах ложь, он придвинулся ближе.

— А вообще, — девушка, казалось, слегка улыбнулась, чего не могло быть в подобной ситуации, — это довольно самокритично.

Смысл сказанного долго доходил до него. Слишком долго он не мог поверить, что она... шутит? Связанная, изнасилованная, на грани смерти — и шутит.

— Ну, стерва! Я тебе покажу, как мне грубить! — контролировать себя становилось все сложнее. — Я тебе покажу! Фред покажет, тебе конец.

Его руки задрожали, головная боль усилилась, он был готов задушить ее прямо сейчас.

— Я Фред, я тут главный, — засмеялся он.

— Перед тем, как убить меня, — ее голос опять перешел на шепот, — наклонись поближе, я скажу тебе…

— Что? — не в силах сдерживаться, он наклонился к ее лицу и повернул голову.

— Твой Фред выдуманный, — она прогнулась, что б шепнуть ему в самое ухо, — а мой настоящий.

Раздался хруст, и ее рот открылся почти на сто восемьдесят градусов, обнажив кривые и острые клыки. Длинный, мускулистый, раздвоенный язык хлестнул Владимира по лицу, оставляя след из вонючей липкой слюны. Руки с длинными, почти в два раза больше положенного, пальцами, без труда разорвали веревки и обняли его, одновременно врезаясь в кожу и выламывая позвоночник из спины. А потом ее пасть захлопнулась. Обед начался.
♦ одобрила Инна