Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕХОРОШИЕ ДОМА»

29 января 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Tiamat

До 1986 года моя семья жила в частном секторе. Наша улица была запланирована под снос и постройку многоквартирного дома. Все мы ожидали получения квартир в доме, который достраивался неподалеку.

Была у нас соседка баба Дуся по прозвищу Сороконожка. Баба Дуся присмотрела себе квартиру в строящемся доме еще до распределения жилплощади и спаивала строителей, чтобы они «ее» квартирку отделали получше. Старушка не знала, что те вино ее пили, а делали все так же, как и в остальных квартирах.

На распределении жилплощади «ее» квартира досталась мне, за что я и была проклята Сороконожкой в каких только можно выражениях и на веки вечные.

Я не особо обратила на это внимание и далеко не сразу поняла, что мне нужна помощь. Домашние растения в этой квартире, даже при грамотном уходе, погибали, животные болели. Мой любимый кот, которого мы принесли на вселение, спокойно вошел в мамину квартиру и стал умываться, перед моей же уперся, орал диким голосом и царапался. Когда я забросила кота в квартиру, он спрятался в кладовке и подвывал. После этого своего Рыжика я больше никогда не видела.

Женщина, к которой я обратилась за помощью, не могла ничего сделать, так как баба Дуся вдруг умерла, что почему-то затрудняло очищение квартиры. А мои неприятности переросли в настоящие беды. Муж загулял, связался с темными дельцами, наделал долгов и сбежал. На меня и дочь в этой квартире было совершено разбойное нападение. Ребенка били по селезенке на моих глазах. У нас забрали все, что было заработано тяжелым трудом. Из-за мужниных «подвигов» я несколько месяцев отбивалась от рэкетиров и прятала дочь.

Все эти события свели маму в могилу. Я плакала всю неделю, не переставая. В ночь перед девятым днем мне приснился сон: отчим принес маму обратно с кладбища в мою квартиру и положил на кровать в маленькой проходной комнате. Я присела на край кровати и взяла маму за руку. Она была теплой, и мама в этот момент сказала: «Не волнуйся, дочечка, я всегда буду с тобой». Со счастливой улыбкой я огляделась и увидела, что это не моя квартира, но мне здесь нравится. Так и проснулась с улыбкой. Сон был очень четкий. Больше я не плакала.

Через девять месяцев моя соседка по лестничной площадке предложила обменять квартиру на полдома, в котором жила ее мать. В то время я еще не оправилась от ограбления и долгов мужа, поэтому отказалась.

Но соседка, которой очень хотелось переселить свою престарелую мать поближе, продолжала уговаривать меня. В конце концов я решила: пойду посмотрю, скажу, что не понравилось, и наотрез откажусь. Но когда я вошла в этот дом, меня будто током поразило! Это была квартира из моего сна. Даже цвет и рисунок обоев совпадали! Я «изыскала резерв» и начала готовиться к обмену.

После переезда было такое впечатление, что я здесь всю жизнь жила, о бывшей квартире даже воспоминаний не осталось. Единственное, что тревожило меня на новом месте — неглубокий сон.

Обычно стоило мне положить голову на подушку, я засыпала сразу и крепко. Здесь же я долго ворочалась в постели, просыпалась ночью, вставала уставшая. Однажды ночью я почувствовала, что меня кто-то трогает за плечо. Открыла глаза. В комнате стояла высокая женщина с темными, как у мамы, волосами и как бы размытым лицом. Она показала на диван, стоящий перпендикулярно к моей кровати. Я поняла и перешла на него. Теперь сплю как младенец, просыпаюсь отдохнувшей.

Как-то моя дочь призналась, что иногда видит по ночам бабушку, которая сидит на краешке ее кровати и улыбается:

— Мамочка, мне после этого так хорошо, и все получается...
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Yarrr

С Романом мы познакомились в одной столичной редакции, где я работала после института. На мою долю в те времена выпадало немало ночных дежурств, а Роман жил в Подмосковье и порой, когда его работа на каком-нибудь мероприятии поздно заканчивалась, приезжал «ночевать» в редакцию. Тут он спокойно работал 2-3 часа, составляя репортаж, а потом брал банку кофе и приходил ко мне, и мы болтали до открытия метро. Его такой график вполне устраивал, наше начальство тоже ничего против не имело.

В одну такую ночь речь зашла о загадочных, «населенных духами» домах с жутковатой репутацией, коих, как известно, в столице великое множество. Тогда-то Роман и поведал мне историю, случившуюся непосредственно с ним. Дальше рассказ будет от его лица.

------

В девяностых годах я работал в одной недавно появившейся газете. Не буду называть, она и сейчас еще выходит. Мы писали обо всём — о спорте, эстраде, путешествиях, духовных практиках и загадках истории... Своего помещения у нас поначалу не было, и мы арендовали «угол» у одного кондового советского журнала. Условия были так себе. В те годы недавно открывшиеся организации обычно размещались в наспех приспособленных для работы помещениях: в перестроенных детских садах, гостиницах и так далее.

Потом дела наши пошли в гору, и мы переехали в новенький, только-только отстроенный офисный центр. Наверное, один из первых. Располагался он на севере столицы и был по тем временам неимоверно крут. Представь — раньше мы ютились в тесных кабинетах с вечно мигающими лампами, рассохшимися оконными рамами, скрипучим паркетом. Нам не хватало места под принтеры и ксероксы, не хватало телефонов, розеток... А там, куда мы переехали, там было, как в зарубежном кино! Общий зал, разделенный на маленькие кабинки для сотрудников, у каждого свой стол, к которому были подведены провода для телефона и компьютера; пластиковые окна с тонированными стеклами во всю стену; шикарный зал для совещаний... И всё это еще пахло ремонтом! Мы занимали целый этаж, а кроме нас еще и никого не было. Всем очень понравился новый офис, особенно мне, ведь от него до дома, где я снимал комнату, было ровно семнадцать минут пешком. Ну, восемнадцать, если приходилось ждать на светофоре. Но в редакции у меня был собственный компьютер и интернет, а дома — сильно пьющая хозяйка. Неудивительно, что я частенько ночевал в офисе, благо ни охранники, ни шеф не были против.

Первый тревожный звоночек прозвучал месяца через два после нашего вселения. Меня вызвал к себе главный и сказал, что уборщицы на меня жалуются: прихожу по ночам в офис в грязной обуви, ковролин после меня не отчистить. Я удивился. Образ жизни я, конечно, вел довольно напряженный — случалось мне в поисках сюжетов для репортажей и в заброшенные вентиляционные шахты спускаться, и в депо, и по чердакам высоток лазить... Случалось и угваздаться, но на этот случай я брал с собой в рюкзаке сменку. А кроме того, уборщицами у нас работали две тихие узбечки. Они безо веской причины жаловаться бы не стали.

Я пошел посмотреть, где «я» наследил. Оказалось, в вестибюле, перед лифтом, действительно были отпечатки ног, словно кто-то прошелся в ботинках, испачканных свежим бетоном. Но той ночью, когда следы появились, я в редакцию не приезжал, и охрана это подтвердила. Мне бы тогда обратить внимание на странность этих следов — были они обращены пятками к колоннам (было в вестибюле нашего здания два ряда колонн). Но голова моя была занята другим.

Второй звоночек — мой давний знакомый, йогин Руслан. Он практически круглогодично жил в Индии, на родину приезжал редко и ненадолго. В один из таких приездов я его «выцепил» для консультации по одной моей статье о йогических практиках. Договорились встретиться в редакции, я ему рассказал, как меня найти. Руслан позвонил из автомата (сотовых тогда практически ни у кого не было, зато почти у каждого были карточки для телефонов-автоматов) и попросил выйти. Сказал, что не будет переступать порог этого здания. Меня это немного удивило и позабавило, но я давно привык к руслановым странностям, поэтому мы сели в кафе и поговорили. На прощанье я спросил его — чем ему не угодил наш офисный центр?

— А ты не чувствуешь? — спросил он.

— Нет. А что?

Руслан только улыбнулся снисходительно и пробормотал что-то про мою всегдашнюю «тупость». Это было не обидно: я действительно не способен чувствовать какие-то эманации, которые без труда различал мой приятель. В журналистике высокодуховным и тонко чувствующим людям не место, тут нужен совсем иной нюх. К тому же его образ жизни с постоянными медитациями и разными духовными практиками слегка «подвинули» его и без того «шаткую» крышу — я так думал.

Был и третий звоночек, прямо как перед началом пьесы. Дело было солнечным утром, в самом начале работы. Я сидел на своём месте, просматривал «светскую хронику», как вдруг в другом конце зала раздался истошный крик, то есть визг. Очень громкий женский визг, тотчас же оборвавшийся.

Все сразу повскакали с мест, ринулись туда, откуда он донесся. Визжала молодая сотрудница. Я с ней работал — вполне адекватная и смелая девушка сейчас сидела перед компьютером с зажмуренными глазами и вся белая. Мы стали тормошить ее. Она молча показала на экран. На экране ничего особого не наблюдалось — загружалась какая-то древняя «Винда», то ли 95, то ли 3.11. Девушка разревелась, но глаз не открывала — слезы текли из-под зажмуренных век. Ее повели в туалет успокаивать, что-то ей капали в пластиковый стаканчик с водой. Наконец, она отошла настолько, что смогла все рассказать:

— Я включила компьютер, и он сперва загружался, как обычно. А потом перестал, и на меня глянула... страшная такая рожа. Во весь экран, как живая! Только... мёртвая...

Тут она затряслась, и слезы снова закапали.

Позвали «компьютерщика», как мы тогда называли человека, выполнявшего обязанности сисадмина. Он принес какие-то дискетки и долго ими шуршал — искал вирусы. Сказал, что про такое слышал и читал: вирус, у которого заставкой служит неожиданно вылезающая страшная картинка. Не помню уж, нашел он что-то или нет, но несколько раз перезапустил компьютер — всё было благополучно. Потом прошелся по нашим «машинкам» со своими дискетами и в обед прочел нам небольшую «лекцию» по просьбе генерального о том, как не словить вирус.

Я по-прежнему приходил время от времени в офис по ночам. Наверное, я и в самом деле «туповат», но мне это было только на руку: ведь мне доводилось общаться с самыми разными людьми и бывать в самых разных местах. Я контактировал с диггерами, спелеологами, любителями «заброшек» и сумасшедшими искателями правды, я бывал в самых жутких и мрачных местах столицы и области. И всегда спокойно наблюдал и запоминал всё, что вокруг меня происходило. Но в какой-то момент происходящее в редакции начало меня тревожить.

Сперва появились запахи. Сильнее всего они были в вестибюле: запах сырого бетона и... словно бы неделю кто-то не выносил отходы. Слабый такой запах гнильцы. Я немного поудивлялся — вроде и уборщицы у нас добросовестные, и запах бетона давно должен был выветриться... Днем он был почти незаметным, только вечерами, когда в здании никого не было.

Потом пошли вразнос «коммуникации»: то лампочка мигнёт или совсем погаснет, чтобы через некоторое время самопроизвольно загореться; то телефон в дальнем конце зала неожиданно тренькнет. Не зазвонит, а именно тренькнет. Я старался не прислушиваться и не приглядываться. Обычно я был погружен в работу так, что пальцы заплетались и за стуком клавиатуры ничего не замечал: мысли обгоняли одна другую. Но случались и пробуксовки. Во время одной такой я услышал звуки. Тихие то ли постукивания, то ли похлопывания по чему-то твердому. Мерные, и в то же время это была не мерность машины или метронома. В этой мерности была неровность, словно источником звуков был кто-то живой. Они были очень тихими, сперва почти неслышными. Но иногда я застывал за компьютером в поисках подходящей фразы и чувствовал, как от этих звуков ползут мурашки у меня по спине. Видимо, не такой уж я и тупой.

И я решил — всё, больше в редакции не ночую! Естественно, никому об этом не объявлял. И, как назло, почти сразу же получил задание на один «срочный» репортаж, который нужно было сдать уже в верстающийся номер. Времени оставалось в обрез, и я решил выйти в ночь — в последний раз.

Материал, что называется, «шел сам», пока я шагал к редакции, я придумал завязку и как организую текст, осталось только настучать его. Слова и фразы так и летели у меня из-под пальцев, и я отвлекался лишь для того, чтобы сохранить написанное. Я увлекся настолько, что забыл про звуки и запахи. И вдруг компьютер мигнул и перезагрузился.

Я успел подумать только про несохраненный кусок текста — придется набирать заново. Потом тупая иголочка беспокойства вдруг кольнула под сердце, и тревога сжала горло. Мне ужасно захотелось бросить всё и удрать поскорее отсюда. «Доделаю завтра», — решил я и уже потянулся, чтобы нажать кнопку питания. Но не успел.

Побежали белые таблицы на чёрном фоне, а потом вдруг появилась страшная рожа. Из уважения к покойнику надо говорить «мёртвое лицо», но первая мысль была именно такой, врать не буду. Это был не «скример», не картинка, хотя лицо не двигалось. Словно камера наблюдения, установленная в морге, показывала мне это. Оно буквально отпечаталось в моей голове: мужское, вздувшееся, с вытаращенными мутными глазами, с потеками крови, с кончиком черного языка между оскаленных зубов. И мне, леденеющему от ужаса, показалось, что оно тоже меня видит, что сигнализирует мне о чем-то.

Я подхватился и бросился вон. Не помню, как скатился по ступенькам (к лифту я даже сворачивать не стал), в несколько прыжков пересек вестибюль и пулей вылетел на улицу. Уже за дверьми замер, прислушиваясь.

Тихонько шелестел ветер в липах за оградой, невдалеке, по шоссе, проносились машины. Рядом со мной раздался негромкий электронный писк, и я вздрогнул. Но это оказались мои часы, которые сигналом отмечали начало каждого часа. Это подстегнуло меня, и я рванул на предельной скорости к дому. Это был единственный случай, когда я преодолел расстояние от работы до дома за двенадцать минут. Каким-то чудом, спасаясь из офиса, я подхватил свой городской рюкзак. Видимо, это сказалась привычка, доведенная до автоматизма — без верного друга-«захребетника» я никуда. А то куковать бы мне остаток ночи в подъезде: в рюкзаке были ключи.

Наутро я пришел в редакцию позже всех — умышленно, хотя и рисковал репутацией и деньгами, если не сдам репортаж вовремя. Всё было буднично, только мой компьютер светился скринсейвером. Не без боязни я подошел к нему. Ничего необычного, страшного или странного — просто рабочий стол «Винды». Я быстро достучал текст и успел-таки его впихнуть в верстающийся номер.

В обеденный перерыв мы с сисадмином проверили мой компьютер на наличие вирусов (их не оказалось, как я и предполагал), и я шепотом поведал ему о кошмарном видении. Поскольку в редакции делать больше было нечего, я отпросился домой, но вместо этого поехал к одному знакомому. Вместе мы силились узнать что-нибудь про место, на котором стоял наш офисный центр (само здание было вне подозрений). Ничего — никаких мрачных историй, никаких оскверненных кладбищ, домов с кровавой историей... Я копал и так, и эдак — глухо.

Разгадка пришла сама через пару недель. Придя в обычное время на работу (ночевал я теперь исключительно дома), я застал всю нашу редакцию до последнего человека на площадке перед дверьми. Здание было оцеплено милицией, внутрь никого не пускали. Оказалось, застройщик наш был крупной «криминальной акулой». На строительстве он просто отмывал деньги, заработанные наркотиками и рэкетом. Подвалы строящихся зданий он и его «бригада» использовали как застенки и пыточные для должников и конкурентов, а тех, кто не мог расплатиться, убивали тут же и прятали тела в бетоне. Незамысловатые колонны в вестибюле не были несущими — этот, с позволения сказать, «декоративный элемент» хранил в себе трупы тех, с кем у застройщика, как бы помягче сказать, «вышли крупные разногласия». Позже мне конфиденциально назвали имена тех, чьи бренные останки были замурованы в бетон: всё это были такие же преступники и уроды, как и их палач. Хотя, боюсь, порядочные люди среди его жертв тоже были.

«Лихие девяностые». Страшное и буйное время моей молодости.
♦ одобрил friday13
Я русская, но детство мое прошло в другой стране. Мама вышла замуж за иностранца, и мы уехали из России. Мой отчим любил мою маму, да и ко мне относился хорошо. Сначала. А потом все пошло наперекосяк.

Чтобы нам было легче привыкнуть к стране, к правилам и порядкам, да и к самим людям, он продал свою квартиру и купил небольшой коттедж в русскоговорящем квартале. Он заботился о нас. Где-то с год все шло хорошо. Я изучала язык, который мне давался с очень большим трудом — мозг ну никак не хотел обрабатывать полученную информацию. Я старалась контактировать только с детьми, говорящими на русском, так как с местными я чувствовала себя ущербно. К чему я все это рассказываю?... К тому, что с этого все и началось. По крайней мере, я так запомнила. Для меня это является отправной точкой моего личного ада. Первый скандал с мамой был именно из-за этого. Я была свидетелем ссоры, но мало чего понимала. Говорили они не на русском. Все, что я запомнила и перевела со своим скудным запасом знаний, сводилось к тому, что я тупая. Что я не хочу учиться и общаться с людьми не моей национальности. Что надо меня отправить обратно. А потом он ее ударил. Сильно. Я запомнила этот хруст навсегда. Маму увезли в больницу — отчим сломал ей челюсть. В ту ночь я не могла уснуть, плакала и все звала маму. А потом вдруг резко все прекратилось. Я не знаю, как это описать. Как будто мир замер, время остановилось. Я не могла ни дышать, ни двигаться. Даже слезы замерли на моих щеках. Не было ни шума ветра, ни какого-либо движения на улице. Не было ничего. В этот момент, именно в этот, я поняла, что в доме есть какая-то угроза. Как и откуда я это поняла, для меня загадка до сих пор. Я просто это знала. Я знала, что за моей дверью кто-то стоит. Я жутко боялась, что она откроется. Я боялась того, что могу увидеть. И я ничего не могла сделать. А потом с меня резко слетело одеяло, и все прекратилось так же, как и началось — внезапно. Надо сказать, что в доме никого не было: отчим уехал с мамой, и со мной осталась наша соседка Анелька. Ей было 16 лет тогда. И спала она со мной в комнате на раскладушке. Я завизжала так, что, наверное, проснулся весь район. Анелька вскочила и стала меня успокаивать, а я не могла ничего сказать. Меня колотило так, как будто на улице минус двадцать, а я в одних трусах. Это не детская выдумка — всё было было на самом деле. Я помню это до сих пор в мелких деталях. Я помню одеяло, валяющееся прямо у двери, отлетевшее на пять метров. Мне было шесть, я физически не могла это тяжелое одеяло швырнуть с такой силой. И Анель не могла — она спала.

Отчима я увидела только на следующий день вечером. Он принес много сладостей, всячески возился со мной. Сейчас я понимаю, что он хотел извиниться передо мной таким образом. Дети легко покупаются. И может быть, я бы тоже купилась, если бы не события прошедшей ночи. Я о них не забыла и весь день пребывала в страхе. Я перенервничала, и мне было не до вкусностей. Мне хотелось к маме. Я закатила истерику, плакала, топала ногами, кричала и визжала. Мне почему-то казалось, что мамы нет больше, что я ее никогда не увижу. И что этот монстр за дверью сегодня меня сожрет. Почему именно сожрет — я не знаю. Я была уверена, что он питается исключительно маленькими детьми, поэтому и Анельку не тронул. В общем, мой воспаленный, замученный последними событиями мозг выдал такую вот реакцию на все заискивания отчима. Он в шоке убежал. Пришел с Анелькой. И только после того, как она посадила меня к себе на колени и прижала к себе, он рассказал, что мама жива-здорова, и что завтра я смогу ее увидеть.

Вы же знаете, что если ребенок устал за день, спит он без задних ног. Я практически не спала прошлой ночью и весь день переживала из-за мамы и ночных приключений. По идее, я должна была вырубиться, но... Глаза закрываться не хотели, и все тут. Страх заставлял слушать все, что происходит в доме и на улице. Впрочем, ничего примечательного не произошло. Уснула я к утру, а проснувшись, поехала к маме. Она не могла говорить — просто обнимала меня, и все. Стало легче. Скоро она вернулась домой, и все пошло так, как прежде.

Но недолго это длилось. Примерно через полгода ситуация накалилась. Отчим пришел с работы. Наверное, с час он пребывал в своем обычном настроении — они о чем-то общались с мамой, шутили. Я помню, как они смеялись. А потом мама разбила тарелку. Я не знаю, что произошло в тот момент с отчимом, но он резко переменился и начал орать. Мама стояла и ничего не могла сказать. Просто стояла и смотрела. А он все орал и орал. Да так, что окна звенели. Он успел замахнуться, но мама схватила меня, вывернулась и убежала со мной в комнату. Дальше ничего особенного не происходило. Прошло некоторое время, отчим постучал в дверь, извинился. И весь конфликт вроде бы сошел на нет.

А вот ночью снова началось необъяснимое. Я не помню, почему я проснулась. Не успела я слезть с кровати, как снова пришло то же чувство, будто все замерло. Времени нет, пространства нет. Я не знаю, как это описать. Я не могла двигаться и как будто даже не хотела, навалилась какая-то апатия и только после случившегося — неимоверный ужас. Дверь распахнулась. Я не видела, что там, не могла повернуть голову. Распахнулось окно, слетели шторы, причем я видела, что их как бы тянут снизу. Карниз упал на мою подушку и на комод, где стоял старый советский будильник. Он начал звенеть, как сумасшедший. На минуточку, он был сломан всегда, сколько я его помнила. На шум будильника прибежала мама, я взахлеб начала ей все рассказывать — и про эту ночь, и про ту первую. Мама меня обняла и посмеялась, начала успокаивать. Она осталась спать со мной, и все снова стало тихо.

Прошел, наверное, год. Ситуация в доме ухудшалась. Постоянные скандалы и постоянные ночные приключения. Мои игрушки разбрасывались сами собой, двери и окна отрывались, падали вещи. Один раз даже свалился комод. Я уже не удивлялась и не боялась. Я привыкла. Такова человеческая натура. И я сделала вывод: это случалось тогда, когда отчим злился. Причем перепады его настроения ни от чего не зависели. Была ли это разбитая тарелка, или двойка, мною принесенная, или соседка не дала денег в долг, или на работе неудача, или... или... Миллион причин. И еще я заметила, что вне дома он нормальный. Вне дома на него не влияли все эти мелкие неурядицы. Сам по себе он всегда был добродушным. С этих пор я начала чувствовать угрозу в доме постоянно. Днем, утром, вечером — всегда. А потом я заговорила с мамой про ее сломанную челюсть. Я сидела с ней рядом на диване. Она вязала, а я смотрела мультик. Как сейчас помню — диснеевскую «Русалочку». И в тот момент, где ее гладит принц по щеке, я вспомнила, что маме отчим сломал челюсть. Я начала маму гладить в том месте и спросила, больно ли ей было и зачем отчим ее ударил. Она очень удивилась и сказала, что ее никто не бил, она упала сама. Я начала говорить, что я все видела — ее ударил отчим. Она сказала мне, чтобы я не говорила глупостей. И все. И, что самое интересное (забегу вперед), она до сих пор говорит мне, что в тот день он ее не бил — она мыла пол и поскользнулась. Не то, что мама не хочет это признавать — она до сих пор считает, что я несу ересь. Сейчас мне двадцать пять, и мы с мамой довольно откровенны друг с другом. Говорили об отчиме много раз, но она все это отрицает, впрочем, как и многое другое.

И вот в один прекрасный день, точнее ночь, я проснулась и услышала внизу звук работающего телевизора. Я спустилась и увидела маму. Я хотела подойти к ней, и в эту минуту открылась дверь. Пришел отчим. Я видела его улыбающееся лицо, во мгновение ока оно исказилось злобой. И снова все замерло. ВСЕ. Мама, телевизор, отчим. Все. Мое тело тоже. И знаете, что я увидела? Как некая субстанция, напоминающая туман, окутывает отчима. И да, я все поняла в тот момент — что весь этот ужас, в котором мы живем, не от отчима, а от этой вот хрени. Я не знаю, как это назвать. Это «что-то» делало его злым. На тот момент мне было где-то восемь. Взрослый человек наложит в штаны — а ребенок? А ребенок воспримет почти как должное. Особенно после ночных приключений с падающим комодом. Я не удивилась, во мне не было той апатии, что раньше. Я просто все поняла. Поняла, что надо бежать. Как только вот это вот ощущение потери времени, мира и пространства прошло, когда я смогла пошевелиться, то побежала к маме, схватила ее за руку и начала тянуть, кричать и вопить, как только может восьмилетний ребенок. И правильно сделала, потому что отчим с порога сразу накинулся на мать. Уже не орал, просто молча бил. В чем мы были, в том и побежали к нашей соседке. Она была мамой той самой Анельки, что когда-то ночевала со мной. Потом мы уехали к дяде моего отчима. Там прожили еще года четыре, иногда возвращались, но для меня это было каждый раз чем-то ужасным. Со временем я поняла, что то, что я вижу, не видит никто. Что нет ни для матери, ни для отчима этого ощущения «потери пространства». Что отчим просто так вот становится зверем. И мать моя до сих пор не помнит тех вещей, которые знаю и видела я. Для нее их просто не было. Как он ломал ей челюсть, как она с лестницы падала. Она помнит лишь скандалы, из-за которых они развелись.

В последнюю ночь в этом доме (мне было около тринадцати — уже тот возраст, где на детскую фантазию не спишешь) я вышла на улицу, потому что услышала мяуканье котенка. Я налила молока и пошла его накормить. И когда я стояла в двух метрах от дома, то увидела, что дом полностью в том белом тумане, что когда-то окутывал моего отчима. Я слышала ругань моих родителей в ту ночь, но не пошла в дом. Я не знаю, почему. Мне было просто страшно. Я простояла так до рассвета, пока туман не рассеялся. Мама вышла искать меня, а за ней отчим уже в привычной позе «извини-я-больше-так-не-буду». Мама забрала меня, и мы снова уехали к дяде, а потом и обратно в Россию.

Я, честно говоря, не знаю, о чем эта история — о домашнем насилии или об этом тумане непонятном. Знаю только, что мой отчим не такой плохой человек, как здесь описано. Сейчас на протяжении десяти лет он живет с другой женщиной. У нее двое своих детей и один от него. Я встречалась с ними просто для интереса. Разговаривала о поведении отчима. Никакого насилия в их семье не было никогда. Может, потому что они живут в другом доме?
♦ одобрил friday13
12 декабря 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Мы были детьми. Самыми обычными детьми — во времена нашего детства еще не было мобильников, компьютеров и планшетов, поэтому все свое время мы посвящали обычным развлечениям дворовых детишек — целыми днями где-то пропадали, строили секретные штабы из старых досок и мокрого рубероида в дальнем углу двора и, конечно же, просто обожали лазить по стройкам и заброшенным домам — умудряясь обходить запреты родителей и предупреждающие надписи красным мелом на заборах (кто-то из взрослых очень хорошо постарался и оставил в подобных местах множество зловещих надписей вроде «Не влезай — убьет!», как будто это могло нам помешать).

Ничем плохим это обычно не заканчивалось — максимум ободранными коленками и домашним арестом на пару вечеров, если случалось попасться на глаза кому-то из родителей. Поэтому мы были неприлично смелыми и безбашенными, и сейчас, будучи уже взрослым, я поражаюсь, какими смелыми мы были — большую часть того, что мы вытворяли на этих заброшках, я не решился бы повторить сейчас даже за большие деньги — например, у нас была любимая игра — на спор нужно было пройти по узкой балке с одной бетонной плиты на другую, на высоте примерно восьмого этажа. А внизу — арматура и обвалившийся корпус старого недостроенного еще в советские годы завода.

Таким образом мы облазили почти все интересные места в нашем микрорайоне. И только один дом не давал нам покоя. Это был старый-старый заброшенный театр, про который ходили местные легенды о том, что там водятся призраки, по ночам в пустых окошках мерцают синие огоньки, о людях, пропадающих по ночам в окрестностях этого здания... Нельзя сказать, что кто-то всерьез верил в это, но в каждом уважающем себя дворе были свои легенды, которые передавались из одного поколения местной шпаны в другое. У нас был театр. И никто туда не заходил только потому, что это было практически невозможно: двери были намертво заварены металлическими пластинами, а единственные доступные окна были слишком высоко. Привлекали нас в этом театре не неведомые привидения, а совершенно конкретная выгода, которую мы могли из этого места извлечь — поговаривали, что весь реквизит, костюмы, аппаратура и еще черт знает что остались прямо в театре — как его прикрыли в один прекрасный день, так больше никто туда за этим хламом не возвращался.

Однажды мы решили-таки туда пробраться. Скооперировавшись, мы обдумали, как это лучше сделать, и сошлись на том, что собираться нужно ночью, даже нашли два неплохих фонаря. Лезть придется в окна, потому что открыть заваренные железом двери нам было явно не под силу, а днем это привлекло бы очень много внимания — фасадом театр выходил прямо на улицу, где обычно было очень оживленно.

В назначенный день мы втроем, с большим рюкзаком, фонарями и крепкой веревкой, стояли перед театром.

— Легенду все придумали? — громким шепотом спросил Антон, старший из нас.

Я только кивнул. Мне и думать было не о чем: сказал родителям, что буду ночевать у друзей — они даже не спросили, у кого.

— Меня сестра прикроет, — поежилась Лера, единственная девчонка в нашей компании.

Антон удовлетворенно кивнул.

— Значит, так. Я лезу первый — тут крепкий козырек прямо над дверью, будет несложно на него влезть. Оттуда, по выступам, наверх — тут главное не сорваться — и в окно. Дальше Лера, я дам ей веревку, а ты подстрахуешь снизу, — он посмотрел на меня и я снова молча кивнул, — последним лезешь ты, старайся не шуметь. Это не должно быть сложно.

На деле все, конечно, выглядело не так радужно. Козырек оказался деревянным и насквозь прогнившим, поэтому, когда Антон наконец залез на него, пара досок проломилась под его ногами, и он чуть не сорвался вниз с высоты второго этажа. Чертыхнувшись, он осторожно пошел по краю. До окон было еще далеко, а стена снизу казалась абсолютно ровной. За спиной у Антона был прицеплен фонарь и какой-то сверток — как самый предусмотрительный, он всегда таскал с собой аптечку и ножи. Наконец, прикинув, он решил сделать ход конем и прошел по козырьку вдоль стены к другому окну — с той стороны примерно на середине торчала большая арматурина, за которую можно было уцепиться. Убедившись, что она выдержит его вес, он, опираясь на нее, залез, наконец, на вожделенный подоконник. Возиться с окном долго не пришлось — гнилая рама поддалась легко и с мерзким скрипом открылась внутрь.

Следующая проблема возникла с Лерой, которая, пока Антон пытался залезть, порядком струхнула и начала упираться, что никуда не полезет и вообще не хочет переломать себе ноги с нашими сомнительными идеями. Под угрозой оставить ее внизу, она все-таки решилась. Антон спустил ей веревку, она обвязала ее вокруг пояса для подстраховки и с большим трудом, периодически чуть ли не срываясь, матерясь под нос и проклиная нас и наши безумные идеи, полезла наверх. Наконец, и она была внутри — теперь они оба стояли за окном с другой стороны и поджидали меня. Я, как самый худой и ловкий, преодолел эти препятствия почти играючи.

Итак, мы были внутри. Удивившись, что никто до нас так и не додумался залезть сюда, мы пошли обследовать помещение. Судя по тому, что нас окружало, мы попали в фойе театра — окна были большими, от пола до потолка, между ними стояли кадки с давным-давно засохшими цветами, по центру полукруглой комнаты стояло несколько колченогих советских банкеток, а между ними были облупленные декоративные колонны, привлекающие своей белизной. Сразу показалось, что здесь что-то не так. Мы не сразу поняли, в чем дело — на стенах и колоннах не было ни одной надписи. Обычно такие места, даже не очень исследованные, пестрели надписями на стенах, а тут здание стояло заброшенным уже добрый десяток лет, а все равно оставалось девственно-чистым, хотя попасть на него было не так уж и сложно, как мы уже поняли. Тогда мы не придали этому значения и, перешептываясь, пошли обследовать помещения. Театр был построен по типичному советскому образцу — из фойе был вход в сам зал, с двух сторон были две лестницы, ведущие вниз, судя по всему, к гардеробу и главному входу.

Естественно, первым делом мы ломанулись в зал. Двери были открыты, поэтому мы сразу же попали в большое помещение, с рядами кресел и сценой. Окон в нем не было, поэтому мы освещали себе путь фонарями. Дошли до сцены, где обнаружили покосившуюся декорацию со схематично нарисованными то ли холмами, то ли лугами — она была пыльной и затянутой паутиной, побитый молью занавес, криво свисавший сбоку и старый разбитый прожектор. Побродив по сцене и не найдя ничего интересного, мы обнаружили дверь за кулисы и радостно пошли туда — предвкушая множество интересных находок. Мы попали в длинный коридор, по бокам которого было несколько дверей. За одной из дверей была гримерка — мы знатно испугались, когда зашли туда и увидели три фигуры и блики, движущиеся нам навстречу, но уже через секунду поняли, что это было просто обычное зеркало. В гримерке не оказалось ничего, кроме нескольких париков, старого дивана и трюмо.

За следующей дверью была костюмерная, и здесь мы остались уже надолго — Лера чуть ли не визжала от восторга, найдя полный шкаф костюмов, старых платьев и неплохо сохранившегося реквизита, Антон, смеясь, рассекал туда-обратно в картонном крашеном цилиндре, а я, смеха ради, нацепил свалявшуюся бороду. В конце концов, и здесь нам надоело, и, прихватив с собой парочку наиболее интересных шмоток, мы пошли дальше. А дальше коридор заходил в тупик, и мы не сразу нашли небольшую дверь сбоку. Здесь нам почему-то стало не по себе — Лера уцепилась за мой рукав, а Антон судорожно сглотнул. Дверца вела в следующее помещение, которое, судя по всему, было довольно большим — до следующей стены свет от фонаря не доходил. Окон здесь так же не наблюдалось, либо они были чем-то закрыты. Из кромешной темноты нам удалось вырвать лучом фонаря кусок стены — и на этот раз она была исписана какими-то надписями, находящими друг на друга. Мы со вздохом констатировали факт, что все-таки мы тут не первые, но наши предшественники, похоже, не стали портить стены в фойе и оторвались именно здесь.

Дойдя до конца комнаты, мы поняли, что это было что-то вроде подсобного помещения. Воняло какой-то гнилью или плесенью, никакой мебели не было, за исключением каких-то толстых матрасов у дальней стены. Осмотрев это скучное помещение, мы решили, что пора уже выходить. Но тут нас ждал неожиданный сюрприз. Двери не было.

Нервно усмехнувшись, мы решили, что в темноте заплутали в четырех стенах, и попробовали поискать дверь с другой стороны. Но и там нас ждало разочарование. В довершение ко всему, Антон запнулся и разбил фонарь, за что на его голову посыпались наши проклятия. В темноте дверь было найти совершенно нереально, а второй фонарь мы забыли где-то в гримерках.

Не придумав ничего лучше, мы решили искать дверь на ощупь и пошли друг за другом по стенке, ощупывая каждый сантиметр. Мы все еще надеялись, что это не какая-то дурная шутка реальности, а простая дезориентация в пространстве. Но нашим надеждам не суждено было сбыться — мы поняли, что что-то не так, когда в очередной раз споткнулись о кучу матрасов, лежащих в углу.

Разум отказывался понимать, что происходит что-то совершенно нереальное, поэтому мы, в состоянии, близком к истерике, делали круг за кругом по стенам, раз за разом спотыкаясь о матрасы. Наконец, мы отчаялись что-либо сделать, поэтому просто уселись на них и начали ждать рассвета — в конце концов, должно же было что-то произойти.

Лера начала плакать, Антон даже не пытался ее успокоить, было видно, что он страшно напуган. Я пытался найти логичное объяснение происходящему, но у меня это плохо получалось. В конце концов, мы притихли и сидели обреченно в полной темноте, прислушиваясь к звукам ночи. Откуда-то с улицы доносились привычные, спокойные звуки, которые только обостряли ситуацию — мы понимали, что находимся в каком-то странном вакууме, словно в другом мире, поэтому тихий лай собак, далекий-далекий пьяный смех и звуки проезжающих машин все сильнее нервировали нас.

Вдруг Антон напрягся.

— Тише, — шепнул он, хотя мы и без того сидели молча и не шевелясь.

Мы навострили уши.

— Слышите? — чуть слышно прошептал мой друг.

В тишине раздавался тихий-тихий звук, напоминающий то ли еле слышное пение, то ли мелодичный плач нараспев. Слов было не разобрать, сам звук доносился словно через вату. Звук убаюкивал и приносил какое-то странное спокойствие. Мне хотелось лечь и задремать, забыть хотя бы до утра о странном доме, о непонятной комнате... Обо всем... Какая прекрасная колыбельная, какая восхитительная...

— Не спать! — из полудремы меня вырвал оклик Антона — судя по всему, он почувствовал то же самое, что и я, но какое-то шестое чувство заставило его сопротивляться. Звук снова стал еле слышным и совершенно не чарующим, а вновь непонятным и пугающим. Я слышал, как Антон трясет за плечо перепуганную Леру.

— Я почти уснула... — словно оправдываясь, прошептала она.

— Спать нельзя, — строго сказал Антон, — Я не имею представления, что это, но с мозгами явно происходит какая-то... херня, — судя по всему, лучшего определения происходящему он не нашел.

Следующие полчаса мы проводили в состоянии полудремы, откуда успешно выгоняли друг друга толчками под ребра или окриками — втроем сопротивляться было относительно несложно. Однако вскоре нас это основательно вымотало. Песня манила, влекла к себе и давала хотя бы на пару минут успокоиться... хотя бы... на минутку... сейчас, одну минутку всего, и все...

На этот раз из забытья меня вывел не толчок Антона, а что-то внутри себя, и я с удивлением понял, что звучание прекратилось. Я шепнул Антону, который зашевелился — судя по всему, почувствовал то же самое, что и я.

— Где Лера? — спросил я взволнованно.

— Не знаю, — ответил Антон, в его голосе читался неподдельный страх.

Мы ощупали матрас — до этого она сидела сзади нас, прижавшись к стене, но там никого не оказалось. Стало по-настоящему страшно.

— Лера! — почти крикнул я, забыв об осторожности. — Если ты решила нас напугать, выходи, это не смешно! — мой голос дрожал от испуга. Никто не ответил.

Мы еще раз обошли комнату, но Леры нигде не было.

Антон ругался уже почти в полный голос.

Я без сил свалился на матрас, Антон сел рядом.

— Охренеть... — бессильно прошептал он.

Я посмотрел на слегка фосфорецирующий циферблат наручных часов — до рассвета оставалось часа два.

Все, что оставалось — это ждать.

Я сам не заметил, как задремал — видимо, мой организм не выдержал такого напряжения и включил какой-то защитный механизм.

Когда я проснулся, было уже утро.

Я увидел солнечный свет, проникающий сквозь щели в окнах, которые оказались забитыми досками и храпящего Антона, которого я не преминул тут же растолкать.

— А? Что? — он не сразу понял, где находится, а когда понял, то страх снова заплескался в его глазах.

— Уже утро! — почти крикнул я.

Из-за заколоченных окон комната все равно была погружена в почти полную темноту, поэтому я не придумал ничего лучше, чем подойти к окну и отодрать одну из хлипких и почти гнилых досок. Комната озарилась солнечным светом. Мы тут же увидели дверь, но вместо того, чтобы радостно броситься к ней, на несколько секунд зависли, осознавая.

Все стены были исписаны надписями. Когда мы только зашли сюда, я их заметил, но не прочитал, а теперь...

«Я не знаю, когда настанет утро».

«12.08.99 года. Запомни... нас...»

«Нельзя спать. Буду писать. Утро никогда не настанет».

«Даша Наумова. Скажите маме, что я в порядке».

И все в таком же духе. Меня передернуло. Мы были тут явно не первыми — по периметру, в человеческий рост, стены были покрыты надписями. Где-то в несколько слоев.

Как только осознание пришло, мы рванули к двери и уже через несколько минут были на улице. Солнце, проезжающие машины и прохожие были сродни манне небесной. Вернувшись домой, мы были подвергнуты тщательному допросу — исчезновение Леры заметили почти сразу, и в последующие несколько дней, нас, перепуганных и зареванных, таскали в милицию, где мы раз за разом пересказывали историю — да, пошли в заброшенный театр. Да, малолетние идиоты. Да, она была с нами. Потом ушла. Куда — непонятно, свернула в какой-то коридор, мы звали ее, но не нашли. Про странную песню и комнату с исписанными стенами мы, не сговариваясь, предпочли умолчать.

Естественно, после этого случая старый театр чуть ли не по кирпичикам разобрали — открыли двери, обыскали, нас тоже туда водили, но, по всем законам жанра, ни комнаты, ни Леры, никаких странных звуков — ничего не нашли. Театр потом снова заколотили, а мы до конца лета просидели под домашним арестом, и с тех пор сторонимся любых заброшенных домов и никогда не вспоминаем об этом случае.
♦ одобрил friday13
11 декабря 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Господин Тссс

Я тогда работала в риелторском агентстве. Показывала людям квартиры, которые они могли бы снять, и имела с этого неплохой процент. Работать старалась честно и на совесть, никого не обманывала, подыскивала максимально соответствующие запросам клиентов варианты, особо не навязывала выгодные мне. Так что репутация у меня была хорошая. По сарафанному радио от друга к соседу шла слава о моей хорошей работе, так что на отсутствие клиентов я не жаловалась.

Не знаю, как у других риелторов, а у меня был список «несдавашек». Есть такие квартиры, которые трудно сдать, а если и сдаешь — люди съезжают буквально через два-три месяца. Причины такой непопулярности жилья обычно самые прозаичные: соседи — буяны-алкоголики, или район неблагополучный, или от остановки далеко. Иногда нет ремонта как в самом доме, так и в квартире. В общем, понятно все. Польстятся люди на низкую стоимость, пожадничают, а жить в тех условиях, что за эту стоимость предложены, невозможно. Вот и сдаёшь жильё снова и снова, каждый раз разным людям.

Но есть и исключения.

В моем списке «бракованного» жилья была пара квартир замечательных, как ни посмотри: в хорошем районе, светлые, просторные, с дорогим ремонтом. Дешёвые, что опять же приятно. Живи — не хочу. Но люди в них почему-то не задерживались. Хозяева менялись чаще, чем у развалюхи с тёткой-алкашкой по соседству. Такое положение вещей ставило меня иногда в тупик, но особенно я никогда над этим не задумывалась. Не живут и не живут, бог с ними.

Квартир, которые не сдавались вопреки своему качеству, тогда у меня было две. Одна — двушка новой постройки в спальном районе и трёхкомнатная, шикарная, в самом центре города. Старый фонд, но с очень хорошим ремонтом и застеклённой лоджией. У друзей-знакомых находилась тысяча и одна мистическая причина такой странной текучки. Да и коллеги шептались иногда «о всяком таком, страшненьком». Я же всю эту чушь, как я тогда думала, пропускала мимо ушей и ни во что такое не верила. Но один страшный пугающий случай заставил меня сильно призадуматься и переосмыслить свои взгляды на непознанное.

Появилась у меня одна клиентка. Странная немного. Рыженькая, худенькая, глаза, как два прожектора — большие и зеленющие. На вид лет 18, по паспорту — около 30 (видела, когда договор оформляли). Придирчивая жутко, но как-то ненормально придирчивая. Ох и перебрали мы с ней вариантов! Причём конкретных требований она не выставляла. Всё было предельно просто: к центру поближе, транспорт рядом и ремонт нормальный. В стоимости меня не ограничивала. Казалось бы, почти любая квартира из моей базы подойдет, но ничего подобного. Что ни посмотрим, всё не нравится.

— Не то, — говорит.

— А что надо? Вы скажите, что хотите от квартиры — я такую найду.

— Не знаю, но увижу, что вот оно, моё, и скажу.

— Ну скажите, что не понравилось, исключим подобные варианты.

— Да всё нормально. Просто не моё. Давайте дальше смотреть.

Вот и весь разговор. Так и искали с ней «то». Она всё смотрела, выбирала. Да как-то странно очень смотрела. Ходит по квартире, оглядывается, озирается. Точно кошку в новое жильё запустили — настороженно так. Разве что не принюхивается.

Нормальные-то люди как квартиры смотрят? Краны покрутят, батареи потрогают. Проверят, не сыпется ли где штукатурка, нет ли пятен на потолке. Такие вот вещи. Обычные. Проверяют жильцы — жить можно или нет? А не в кладовках сидят. А эта странная найдет в квартире кладовку, зайдет, закроется изнутри, постоит минут пять. Выходит — лицо недовольное. Все понятно, опять новую квартиру надо искать. Не понравилась, значит. Когда она в первый раз так сделала, я чуть у виска не покрутила. Потом плюнула, мало ли какие у людей причуды бывают? Ох, лучше бы я гнала ее взашей. Лучше бы я сумасшедшей ее посчитала.

Заколебала она меня, конечно, но что делать. Работа есть работа. Да и сезон был тихий — клиентов мало, времени много. А у меня зарплата от договоров зависит. В общем, добрались мы с ней и до моей не сдающейся трешки. А квартира эта — моей двоюродной тетки. Живет она в другом городе, так что по-родственному да по дружбе договор аренды от её имени я всегда заключала. В общем, приехали, разулись, зашли. Девушка эта и десяти минут не проходила. Даже в кладовку свою любимую не залезла.

Подлетает ко мне, беру, говорит. Вот прям то, что надо. А у самой глаза горят и улыбка во все тридцать два. Даже жутко немного. Ну, думаю, и слава богу. Может, хоть эта тут будет жить, раз такая у неё к этой квартире любовь с первого взгляда. Заключили тут же договор, рассчитались.

У меня от этой квартиры хранились две пары ключей. Одну-то я ей сразу отдала, а вторую дома оставила. Не догадалась захватить. Не думала, что так удачно сложится и квартиру сдать получится. Дура, одним словом. До сих пор себя проклинаю. Договорились мы с этой рыжей, что ключи я ей через пару дней завезу. Через четыре дня, в среду, у меня образовались дела недалеко от того места. Ну и решила, чего по городу туда-сюда мотаться? Освобожусь и закину ключики.

Звоню в этот день утром — телефон отключен. Ну, думаю, спит, может быть. Возьму ключи с собой и позвоню. С делами я разобралась уже ближе к вечеру, часов около семи. А зима была, темнело рано. Не кромешная ночь, конечно, но плотные такие сумерки. Звоню на сотовый — всё ещё отключен. А мне ещё раз специально ехать не хочется. Лениво, да и бензин, опять же, дорогой. Тут и родился в моей голове редкий по своему идиотизму план. А дай, думаю, я ключи занесу и с запиской оставлю. Дверь-то там по хлопку закрывается. Зайду, ключи на стол положу и выйду.

Приехала, еще раз позвонила на сотовый — отключён так же. Окна в квартире тёмные, значит, дома никого нет. Поднялась. В дверной звонок звоню (на всякий случай) — тишина. Не работает. Думаю, может, свет отключили? Хотя странно, в подъезде лампы горят. Постучала для подстраховки. Ноль реакции. Точно дома никого нет. Открываю дверь ключом, захожу. Выключателем пощёлкала — темно, как было. И правда, электричества нет. Ну, думаю, ясно все. Разулась, прошла в зал. Это самая дальняя и самая большая комната в квартире. Я бы так далеко не пошла, но мебели хозяйка оставила мало. Стол был только в зале. Не на пол же мне было ключи с запиской кидать?

Зашла я, ключ выложила, выдрала листок из блокнота. Стою спиной к двери, роюсь в сумке, ручку ищу. Слышу — за спиной шорох какой-то и шаги. Оборачиваюсь, думаю, хозяйка, что ли, вернулась? А как дверь хлопает, я вроде и не слышала. Может быть, она в спальне на диване спала, что ещё в темноте делать? А я такая красивая, припёрлась без приглашения. Повернулась… И увидела, Господи, что я увидела… До сих пор мурашки по коже, как вспомню.

Стоит напротив меня нечто. Высокое, почти под потолок. С крученной-перекрученной шеей. Глаза как две черные дырки, само бледное до синевы. Тощее — кости все видно, сутулое, голое. Стоит и покачивается. Люди так стоять не могут. Так по-змеиному. Стоит, на меня смотрит и улыбается жуткой улыбкой. В полумраке ой как хорошо все было видно. До каждой мерзостной детали. У меня душа в пятки ушла. Хочу кричать, а горло сдавило — вместо крика какой-то сип выходит. Мне бы бежать — а я как к месту приросла. Стою, ни жива, ни мертва. Сумку в руках сжимаю. А этой штуке на меня смотреть, видимо, надоело — оно свою дряблую синюшную руку ко мне протянуло. Вот тут-то нервишки у меня и сдали. Я в обморок — шмяк. И нет ничего.

Сколько так лежала, не знаю. Очнулась от странного звука. Вроде бы чавкает кто-то. Дети так маленькие едят, пока за столом себя вести еще не научились. Мне жутко так стало. Никогда так страшно больше не было и никогда, дай бог, больше не будет. Не меня ли, думаю, кушают? Хотя мне не больно, вроде бы, и не трогает никто. Лежу себе.

Наконец, набралась смелости, приподнялась на локтях. Думала, монстр мой. Не монстр. Мама дорогая, там спиной ко мне сидит рыжая клиентка моя на корточках и что-то ест. Вроде бы куча какая-то перед ней. Она сидит и жует себе. У меня от облегчения, что чудовища нет, в голове все смешалось. Даже мысль в голову не пришла: почему девушка ест в такой странной позе, да ещё и в темноте? И что? И почему она не обратила никакого внимания на валяющуюся посреди комнаты меня? Тогда я просто рада была, что человек знакомый рядом. Рано обрадовалась…

Я что-то говорить начала, а она раз — и обернись.

Она повернулась, а глаза у нее как у кошки, в темноте светятся, а под ними — чернющие круги. Лицо вытянулось, заострилось. Черты стали какими-то странными, чёткими. И зубы… Не было у неё таких зубов! Мелкие, острые, да много так! Пригляделась я к той куче, что рядом с ней — а это мой монстр. Валяется, смятый, как тряпка.

Подёргивается.

А ОНА ЕГО ЕСТ.

Наполовину заглатывает, наполовину втягивает, как воздух. Жрёт. Аж давится от жадности. Я заорала и, себя не помня, вылетела из квартиры. Как поднималась, как бежала — не помню. Сумку так там и бросила. Туфли тоже. Хорошо, раздеваться не стала. Ключи от машины и квартиры в кармане остались (у меня они в одной связке). Домой я просто неслась! Как ни в какую аварию не попала — до сих пор удивляюсь. Я же невменяема была. У себя дома я включила весь свет и врубила телевизор.

Всю ночь до утра лечилась коньяком, который купила, чтобы добавлять в кофе по утрам. Пила, не закусывая. Уснула только, когда начало светать. И очень жалела, что живу одна. Что ни с кем не встречаюсь и не держу дома хотя бы кота. Ох и трясло меня. Еле отошла от этого ужаса. Долго ещё спала с ночником и вздрагивала от каждого шороха.

А через пару недель приходит эта краля рыжая в мой офис. Сумку мою с туфлями мне отдаёт и говорит: «Спасибо за ключи, только в следующий раз предупреждать надо заранее, когда зайти захотите. Мало ли, чем люди заняты…». Смотрит на мою побледневшую вытянувшуюся рожу, улыбается так мило и выходит себе спокойненько.

* * *

После этого прожила эта девушка в квартире полгода ещё и съехала. Больше никаких странностей я за ней не наблюдала. Да я и не рвалась. Меня к этой дамочке калачом было не заманить и под пулеметом идти не заставить. Договор расторгали в офисе. Я даже проверять не поехала, всё ли на месте в квартире и в порядке. Отделалась — и ладно.

Но вот что странно, после этой девушки квартиру сняла молодая семья с ребёнком. И там они живут до сих пор. Более того, квартиру эту они выкупили и рады были очень. И это после того, как в ней жильцы менялись чуть ли не каждые два месяца. Вот и возникает вопрос, что съела эта странная девушка? И кто или что она такое? Что это вообще было?

Хотя я об этом стараюсь не думать. Так спокойнее. Я просто принимаю теперь как данность — странное есть. И стараюсь не вспоминать. Просто принять, как факт, научиться с этим жить и забыть. Вот есть же львы в Африке? Вот и призраки тоже где-то есть. Я молюсь об одном только — чтобы это «где-то» было подальше от меня.
♦ одобрила Совесть
29 ноября 2014 г.
Автор: Андрей Макаревич

Отрывок из автобиографии Андрея Макаревича «Сам овца»:

------

… Живя в городе, мы круглые сутки окружены бессмысленными, не имеющими для нас значения звуками — проезжают за окном машины, топают ногами гости у соседей, где-то ругаются, кто-то пошел на лестницу выбрасывать мусор. В загородном доме все не так, и первое время ощущаешь это особенно остро — каждый звук несет тебе конкретную информацию: залаяла собака — значит, кто-то к тебе идет, увидел свет за окном — кто-то едет к тебе на машине, и т.д. Поэтому начинаешь все слышать гораздо острее, и звуки, не имеющие объяснения, бросаются в уши сразу.

Снаружи Белый дом (а его только так и звали) имел не гладкую поверхность, а был выделан рельефными ромбиками (на языке архитекторов это называется руст).

В доме гуляла нечистая сила. Возможно, это было связано с дядей Пашей — что-то в нем такое было. Я бы не удивился, если бы узнал, что у него собиралась какая-нибудь черная секта. Ночью дом жил своей жизнью — вздыхал, скрипел, шуршал шагами.

Однажды, в первые недели моей жизни в доме, пришла жуткая бабка — прямо колдунья из плохого фильма, не верила, что дядя Паша уехал насовсем, и все норовила оттолкнуть меня от калитки и проскочить в дом — что-то ей там было надо.

А потом мне позвонила жена (я был в Москве) и сказала, что ночью в доме страшно — кто-то ломится в калитку. Я бросил дела, приехал в Валентиновку, сел ждать темноты — стоял июнь, темнело поздно. Калитка, как и весь забор, имела в высоту метра два и была сбита из сплошных досок — увидеть что-либо за ней, не открыв ее, не представлялось возможным. Запиралась она изнутри на засов, и еще торчала в ней такая поворачивающаяся ручка — как в обычных дверях.

Около полуночи я услышал, как кто-то эту ручку тихонько дергает — вокруг стояла абсолютная тишина, и ни с чем этот звук нельзя было перепутать. Жена испуганно ликовала — до этого момента я ей, конечно, не верил. Самым поразительным было то, что собака, обычно чуявшая посторонних за версту, вела себя совершенно индифферентно — как будто ничего не происходило. Я прихватил для ужаса нунчаки (подарок одного приятеля), спустился в сад и на цыпочках подошел к калитке. Ручка действительно ходила вверх-вниз. Я набрал в грудь воздуха, резко отодвинул засов и распахнул калитку. За калиткой не было никого. Причем не только за калиткой, а вообще на улице — а просматривалась она, несмотря на темноту, метров на тридцать туда-сюда, и пробежать такое расстояние за долю секунды было просто нереально. Я закурил, постоял у открытой калитки, прислушиваясь — ни звука. Я выбросил в темноту окурок, аккуратно закрыл калитку на засов, повернулся к ней спиной и сделал шаг в сторону дома. И услышал сзади характерное позвякиванье — ручка ходила туда-сюда.

Не верите? Ей-богу, не вру.

Появлялись в доме и привидения. Показывались они не мне, а гостям, остававшимся ночевать (а оставались постоянно — кто же поедет в гости на дачу с тем, чтобы на ночь глядя пилить обратно в город? Да и машины были далеко не у всех). Факт наличия привидений подтверждался тем, что разные люди, между собой незнакомые, в разное время видели одних и тех же призраков — чаще всего это был пожилой дядька в шляпе, косоворотке и костюме тридцатых годов — описания совпадали до мелочей.

(Кстати — почему люди, упившиеся до белой горячки, видят одних и тех же зеленых чертиков — им ведь никто их заранее не описывал?)

Говорили, на месте моего дома до войны стояли какие-то расстрельные бараки.

Мне привидения не показывались, и я сделал вывод, что меня держат за своего, а к гостям относятся построже. Тем не менее по настоянию общественности был приглашен священник, который дом освятил. Гребенщиков привез пучок мексиканских трав чуть ли не от самого Кастанеды и тщательно продымил ими все комнаты. Нечисть в доме поутихла, но на участке продолжала шалить.

Последний случай был вот какой.

Я приехал домой около четырех часов дня — следовало переодеться в приличное и быстро ехать обратно в город — кажется, я участвовал в каком-то сборном концерте. Ярославское шоссе тогда еще не расширили, движение по нему было ужасное, и я всегда передвигался по нему на грани опаздывания, а опаздывать я терпеть не могу. Я заехал во двор, вбежал в дом, стремительно переоделся, схватил гитару и, выскочив из дома, понял, что ключей от машины нет. Поскольку я постоянно что-то теряю, я уже знаю, что следует делать в такой ситуации — надо перестать психовать, остановиться, закрыть глаза и очень внимательно восстановить в памяти ход событий и собственные передвижения.

Так я и поступил. Маршрут пролегал от машины прямо в дом, потом — в спальню для переодевания и потом — сразу обратно. В замедленном темпе я прошел по нему еще раз. Ключей не было. Их не было в замке зажигания, в траве около машины, в прихожей на столике, где, собственно, они и должны были быть, в спальне и по пути из нее. Я вернулся в спальню и перетряс одежду. Пусто. Заглянул под кровать. Ничего. Вернулся к машине и попробовал заглянуть под нее. Нету. Поняв, что я уже опоздал, я сел на крыльцо и обхватил голову руками.

При всей моей склонности к мистицизму я, конечно, мистик не до такой степени — на моих глазах происходило не поддающееся объяснению. Еще через полчаса я решил плюнуть на логику и просто принялся бродить по дому и участку.

За домом, метрах в десяти от него, располагалась большая прямоугольная яма глубиной в человеческий рост. Стены ее и дно я забетонировал, и можно было за какие-то сутки напустить туда воды из колодца, потом пару дней подождать, пока она нагреется на солнце, и тогда получался бассейн. Ни циркуляции, ни стока воды предусмотрено не было, поэтому бассейн был пригоден к эксплуатации дня два-три, после чего вода зацветала, в ней заводились личинки комаров и мелкие животные, и следовало выкачать все это на участок с помощью того же насоса (всего какие-то сутки!), потом подождать дня два-три, пока высохнет вода на самом дне и оставшиеся там животные вымрут, после чего бассейн был практически готов к следующему циклу. Так незаметно пролетало лето.

В День Исчезновения Ключей бассейн пребывал на завершающей стадии эксплуатации. Стараясь освободить голову от остатков логических построений, я подошел к бассейну и машинально заглянул в него. Ключи матово поблескивали на дне сквозь уже мутнеющую воду.

Я готов поклясться на всех святых книгах мира, что с момента приезда в дом я не приближался к чертовой яме ближе, чем на двадцать метров. Даже если бы я захотел забросить туда ключи, я бы вряд ли попал. Минут сорок с помощью спиннинга я пытался достать их со дна — особо унизительным казалось из-за дурацких шуток нечистой силы раздеваться и ни с того ни с сего лезть в холодную воду (я все еще был в парадном). Наконец ключи зацепились за блесну, я выудил их из бассейна и понял, что пультик сигнализации промок и умер, и теперь я не заведу машину никогда.

Еще часа два я сушил пультик феном, разобрав его на составляющие, и — о чудо — он ожил! Что совершенно не свойственно электронике, попавшей в воду на час. Это я к тому, что домашние бесы все-таки шутили со мной не слишком зло...
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Автор: Dead_sun

Было это во времена моей лихой молодости, когда небо было выше, да трава зеленее. Гуляли мы как-то с друзьями-товарищами в лесном массиве: пиво, шашлыки, бесконечные разговоры за жизнь... Ничего особенного для компании тех, да, полагаю, и нынешних времен тоже. Там мне посчастливилось познакомиться с весьма импозантным молодым человеком. Веселый парень был, собой хорош, да и что таить — душа компании. Один из немногих, про которых без колебаний можно сказать — далеко пойдет. Помнится, на журналиста учился тогда, а, стало быть, являлся по натуре своей заядлым скептиком. Был теплый летний вечерок, как раз один из таких, что пробивает на разговоры по душам после приличного количества принятого, да сидя у костра в уютной компании. И тут вышеупомянутого прорывает.

— Ребят, а никто квартиру не ищет? А то я в как бы коммуналке живу один с таксой Уськой, две комнаты пустуют. Хозяйка вроде не лютая, деньги с меня взяла за первый и последний месяц, и, вроде, больше пока не заходила. И друзьям друзей не нужно? По деньгам вполне сносно за весьма большие комнаты, мебель есть, техника, кухня оборудована.. Ну так что?

В тот вечер на его пылкое предложение заинтересованных так и не нашлось. Да и он как-то особо на соседях и не настаивал. Просидев до поздней ночи, мы, общим разумом, решили, что посиделки удались на славу и неплохо было бы пересечься всем вместе еще разок. Скажем, на следующие выходные.

Неделя у меня тогда выдалась тяжелая, да и из-за крупной ссоры с родителями я находилась в активном поиске съемного жилья. Хорошо, думаю, что договорись так скоро встретиться с тем парнем, там-то поподробнее про комнату и разузнаю. Как помню, в ту встречу он был несколько напряжен и совсем не похож на того человека, с кем я успела познакомиться. Как лицо, заинтересованное в собственном жилье, я невзначай у него поинтересовалась о прошедшей недели и о его жизни в целом.

— Слушай, ты же вроде про комнаты пустующие говорил, актуально еще? А то видишь как обернулось, вчера неинтересно было, а сегодня позарез нужно стало.

— Знаешь, наверное, тебе стоит поискать где-нибудь еще. Я и сам съезжать в ближайшее время оттуда собираюсь.

— С чего вдруг? Клопы замучили? (Чувство юмора, признаюсь, у меня было всегда своеобразным)

— Да тут знаешь какая петрушка... Сижу я как-то за компом вечером — баш листаю, в аське переписываюсь, ну ты понимаешь. Смотрю на часы — десять уже, надобно собаку вывести. А так лениво было, да и после работы устал. Оборачиваюсь — сидит на дверь из комнаты смотрит, вроде не скулит, гулять не просится, думаю, еще полчасика посижу — ничего не случится, попозже погуляем. Сижу дальше, игрушку запустил, вроде нормально все. Да тут какое ощущение неприятное, будто кто-то в спину пялится. Да нагло так, как озабоченный дедок на объемную грудь молодой девчонки в переполненной электричке.

— Ну и? У всех такое бывает, мало ли какие у кого заморочки.

— Да в том то и дело, что хурма какая-то. Я вообще себя не считаю зацикленным на этом деле. Только вот оборачиваюсь, а собака-то так и сидит на том же месте и на дверь смотрит. Если бы не было в комнате так темно, то я бы, наверное, еще решил что она не моргает. В общем, не по себе мне как-то стало и я выпер собаку из комнаты, мол, пусть по коридору побегает, если попросится в туалет — услышу. Вернулся я к своей запущенной игрушке и про нее часа эдак на полтора благополучно забыл. Смотрю на время — не дело это, срочно выгуливать надо, а то замучаюсь потом продукты жизнедеятельности убирать по квартире. Выхожу из комнаты, а собаки-то нет. Вот чесслово, все перерыл. Даже шкафы проверил, а ее нет.

— А под ванной? Под кроватями там? Знаешь, у меня тоже собака есть. Бывает, она пугается от резких звуков с улицы и может запрятаться так, что ее потом весьма затруднительно аж до следующего утра найти. Плавали — знаем.

— Да вот и я той ночью почему-то так решил. Мало ли что ей в голову взбрело. Как я рассудил, инстинкты позовут — найдется, мочевой пузырь — великий мотиватор.

— Ну, допустим, с собакой все понятно. Нашлась-то хоть? А чего съезжать решил?

— Фигня в том, что так и не нашлась. А вчера вообще задница какая-то была. Прихожу домой, а меня как ошпарило: «За мной кто-то следит». Вот ей-богу, в спину кто-то пялится. Прям как будто за мной стоит. Подумал, мало ли какие школяры по подъездам с сигареткой да с пивком прячутся — осмотрелся, не нашел никого. Ладно, думаю, тяжелая неделя выдалась, крыша потихонечку ехать начинает. Надо бы душ принять, авось и голова просветлеет. Пошел, значит, в ванную, воду включил, моюсь. Тут меня переклинило, будто кто по квартире ходит, ровными такими, тяжелыми шагами. Выключил воду, резко выбежал в коридор, смотрю — никого. Видно, в свете последних событий совсем с головой у меня беда приключилась. Оборачиваюсь, чтобы домыться, а то я как-то в пене выбежал весь такой распрекрасный, да вот опять это мерзкое ощущение взгляда в спину. Оперативно вернулся в ванную, быстренько все смыл и бегом в комнату, да дверь за собой захлопнул. Вдруг слышу — скрежет какой-то. На собачьи когти по паркету совсем не похоже, да и ощущение взгляда в спину так и не пропало. Тут я совсем, простите, обосрался, так всю ночь рядом компом и просидел..

— Как бы тебе сказать.. Печалька, конечно, но ты не унывай. И не такое привидится может, у страха, известное дело, глаза велики. Скучно будет — номер мой знаешь, буду рада потрепаться.

На том и разошлись мы тем вечером. Снова получилось, что довольно поздно дело было. Вернулась я домой и как-то быстро меня спать разморило. На следующее утро, отчего уже не помню, проснулась я пораньше и вижу, что на телефоне 6 пропущенных от того парня. Да еще и СМСка от автоответчика, что есть сообщения. Запускаю на прослушку, и целая какофония звуков выливается на меня из трубки: крики, стоны, шорохи, скрежет... Жутковато как-то стало. Перезваниваю — не берет. Странно, ну ничего, подумала я тогда, увидит и перезвонит. Мало ли какие помехи в связи бывают.

Спустя два дня я помирилась с родителями и осталась жить в своей квартире. Парень трубку не брал, да и я не названивала, поскольку квартирный вопрос разрешился сам собой. Да, по правде говоря, я уже успела и забыть о том странном сообщении на автоответчике.

Спустя еще пару дней вызывают меня в ментовку нашу, коему факту я была крайне удивлена. Выспрашивают о моем новом знакомом, а мне, по сути, и сказать особо нечего, поскольку общение наше было весьма недолгим, да и закончилось стремительно. Там-то я и узнала, что в ту ночь, когда я обнаружила пропущенные вызовы, он выпрыгнул из окна. Тело его, с прилично изувеченным лицом, нашли жильцы того подъезда, да еще при нем маленькая такса была.

С тех пор, ребят, много воды утекло, а я на электричестве экономить перестала.
♦ одобрил friday13
29 сентября 2014 г.
Автор: dOor

Мне сейчас 30 лет. Недавно я зашла с мужем в зоомагазин и там увидела щенков добермана. Мне стало не по себе — я вдруг вспомнила, что произошло со мной в детстве. Я давно забыла этот случай, но в тот день вспомнила.

Мне было шесть лет. У нас в доме жил доберман, который был моим любимчиком. Мы переехали из деревни в город и, пока средства не позволяли купить квартиру, снимали однокомнатную квартиру в двенадцатиэтажке. Надо сказать, дом мне не понравился сразу. Подъезд был покрашен темно-зеленой краской, света в коридорах вечно не было, везде стоял затхлый запах, как в подвале. По ночам я слышала щелчки и скрипы, но их источник я найти не могла. Пол не скрипел, двери тоже, а звуки были очень громкими. С первой ночи мне снились кошмары, после которых я чувствовала себя как в тумане и долго не могла прийти в себя, к тому же я стала часто болеть.

Однажды утром я проснулась и заметила, что все столы и стулья покрыты бурым порошком, воняющим подвальной сыростью, но на полу он отсутствовал. Родители меня отругали, хотя я клялась, что это не я сделала. А через несколько дней случилось самое страшное. Я проснулась среди ночи резко, как от толчка, и услышала возню где-то в квартире. Я встала с кровати, пошла на кухню и там увидела, как моя собака катается с чем-то полу и буквально грызет своего противника. В пасти у добермана было нечто, похожее на козу, но вчетверо меньше. Я видела загнутые рога и тонкие лапы, когти которых царапали кафель, оставляя на ней мерзкую слизь. Глаз у существа было не меньше восьми. Я даже не могла пошевелиться, чтобы защитить Бима — только смотрела. Только когда собака громко заскулила, я не выдержала и побежала к матери. Пока я будила ее, возня на кухне прекратилась. Мы нашли Бима под плитой — как он смог забиться туда, до сих пор не знаю. Он был весь в слизи и искусан. Утром мы отвезли его врачу, и скоро он поправился. Но через пару месяцев я нашла Бима в ванной — у него было перегрызено горло. Я ревела несколько недель...

И теперь я вспомнила эту историю. Теперь я думаю — от чего тогда Бим защитил нас?
♦ одобрил friday13
9 сентября 2014 г.
В далеком 1985 году мой отец прошел школу прапорщиков в Волгодонске и был направлен служить в часть ВВС в гарнизоне в Мурманской области с финским названием Килпъявр. Гарнизон тогда состоял из «элитных» двухэтажек и частных домов (каждый на несколько семей) с общим двором, кухней и большим коридором. В гарнизоне скопище этих домов называли «шанхай». Мои родители благополучно прожили в таком доме целый год, а в мае 1986 года появился я. Одновременно с моим рождением родителям подарили сторожевого пса — кавказскую овчарку Баки. Баки был чем-то вроде моей няньки, так как отец постоянно и практически ежесуточно был в нарядах, а мать с примерно таким же графиком работала в местной санчасти. Когда получалось, мама брала меня с собой, когда не получалось — оставляли под присмотром соседки, она укладывала меня.

Описанную ниже историю я узнал, когда заканчивал школу. Ну то есть как узнал — случайно услышал разговор матери и ее близкой подруги во время кухонных посиделок. Оказалось, странные события начались до того, как меня крестили. То есть мне было меньше года.

По рассказу матери, это был одноэтажный длинный деревянно-штукатурный дом на две семьи. У нас стояла двойная дверь. Первая — металлическая, вторая за ней — толстенная дубовая с тяжелым засовом, которым на ночь отец запирал дверь, ибо как дверь, так и сам засов были неподъемными для матери (и тем более для меня).

Описываемые события произошли в течение недели, то есть довольно-таки быстро. Моя мать возвращалась с работы и издалека заметила, что двери в наш дом распахнуты настежь. Метрах в ста от дома, уже за территорией двора, лаял Баки. Между завыванием и лаем он пытался что-то вытащить из снега. Этим чем-то, как оказалось, был я... Мать потом рассказывала, что подумала, что соседка спятила и выбросила меня из дома, потому как более логичной версии не нашлось — я бы не выбрался из дома сам. Версия отпала после того, как состоялся разговор с соседкой, которая заверила родителей, что уложила меня спать и вышла к себе, через коридор внутри дома. Более того — на снегу, на пути от дверей дома до того места, где находился я, ничьих следов, кроме следов Баки (который, видимо, пытался затащить меня обратно в дом), не было. Это происшествие не давало покоя родителям, потому что человеческое участие в нём практически не угадывалось.

Дальше — больше. Мать стала замечать, что на моем теле появились синячки мелкие, как будто кто-то щипал меня. Появлялись они буквально на глазах — мать укладывала меня спать, и на теле ничего не было. Уложила, пошла по хозяйству хлопотать. Через несколько минут я просыпался и орал. Когда мать приходила, то видела на теле лишний синячок. То есть складывалось ощущение, что кто-то щипает, чтобы я проснулся. Я постоянно плакал по ночам и посреди дня, видимо, оттого, что не мог выспаться. Матери приходилось дежурить у моей кровати, чтобы я мог заснуть.

По словам матери, дальше произошел случай, который заставил нашу семью на семейном совете принимать решение — жить дальше в этом доме или нет.

Мать занималась приготовлением ужина для себя и меня, так как отец в очередной раз заступил в наряд и к ужину прийти не мог. Напротив разделочного стола и плитки с газовыми конфорками было окно. Мама сказала, что около девяти часов она отчетливо услышала около окна хруст снега. Через несколько минут мимо окна прошел мой отец и помахал матери рукой. Еще через несколько минут стали отпираться двери в дом. Мама была крайне удивлена тем, что отец пришел на ужин, так как служба есть служба, и из наряда он не приходил никогда в вечернее время. Отец прошел в коридор, на кухню заходить не стал. Мама спросила его: «Ты почему здесь? Что-то случилось?». Отец ответил, что все хорошо, и есть он не будет, просто что-то забыл в доме — и прошел вглубь комнаты. После мать услышала грохот и мой плач. Забежала в мою спальню и увидела, что я лежу на подоконнике у выбитой рамы. В комнате никого не было, во дворе заливался лаем пес...

Как я понял, это было последней каплей. Родители решили, что будут просить выделить жилье в двухэтажке. Соседи наши, к слову сказать, тоже уже полгода пытались выбить другую квартиру вместо того, чтобы жить в этом доме. Интересно, причина была та же, что и у моих родителей?..

Съехать получилось и у нас, и у наших соседей, но гораздо раньше, чем предполагалось. Неделю спустя после семейного совета загорелась балка кровли в доме. Отец рассказывал, что воспламенение произошло с такой интенсивностью, что кроме меня и паспортов ничего из дома вынести не удалось.

После переезда в двухэтажный дом ничего подобного больше не происходило. Ничего из описанного я не помню.
♦ одобрил friday13
19 августа 2014 г.
Успешно сдав экзамены, я поступил в областной аграрный университет. Это, конечно, было по тем временам шикарно — поступить в престижный ВУЗ, да еще и на бюджет. Чего греха таить, я был крайне горд и доволен этим своим достижением. Однако вместе с этой радостью пришла и извечная проблема, связанная с жильем. Квартиру или комнату снимать, даже если и в складчину с кем-то, накладно. Честно говоря, не хотелось сильно обременять родителей. Тогда-то мне в голову и пришла мысль об общежитии. Прийти-то она пришла, да вот никто не поддержал мою задумку: родители были против, обосновывая это тем, что в подобных местах царят разврат и бесконтрольность, и лучше они переплатят лишние рубли за съемную квартиру, но будут спокойны за свое чадо. Конечно, их волнение было понятно, хотя я и не давал повода. Мне пришлось долго их уговаривать, прежде чем они, наконец, согласились. Плата за комнату в общаге была символическая, и родители скоро смирились с моим новым местообитанием. Все же так выходило очень экономно, и я прекрасно понимал своих родителей-колхозников, которым для того, чтобы заработать каждую копейку, приходилось ежедневно вставать в пять утра и ложиться далеко за полночь…

Комната мне досталась отличная, если так можно выразиться про угол в студенческой общаге — на три места, тогда как остальные комнаты были в основном распланированы для четырех, а то и для пяти лбов.

Моим (и пока еще единственным) соседом по жилплощади стал Андрюха. Спокойный, рассудительный парень сразу пришелся мне по душе. Получилось так, что мы заселились в один день, и третьего соседа к нам пока не подселили. Разбирая вещи и раскладывая все по тумбочкам, мы разговорились и к концу дня были уже если не друзьями, то хорошими приятелями точно.

Как я уже говорил ранее, комната была на троих, соответственно, спальных мест тоже было три: односпальные кровати, аккуратно застеленные, были расположены по периметру помещения, чтобы не создавать тесноты в и так небольшой комнатке. Две кровати стояли у противоположных стен параллельно друг другу, третья же стояла у окна параллельно подоконнику. Необходимый минимум вещей: шкаф, тумбочки… Смысла нет описывать интерьер, скажу проще: обстановка была уютной и даже немного домашней, что, конечно же, не могло нам не нравиться.

Мы заняли две кровати, стоявшие вдоль стен. Ту, что у окна, трогать не стали: оставили тому, кого подселят.

Спалось на новом месте мне хорошо, будто и не уезжал из дома вовсе. Андрюха тоже не жаловался. Вот только иногда, засыпая, я слышал неясные шуршания и вздохи, которые, как мне казалось, шли со стороны незанятой кровати. Но я гнал неприятные мысли прочь, стараясь объяснить все плохой звукоизоляцией или какими-нибудь мудреными физическими процессами. А кровать у окна сиротливо стояла, будто ожидая своего часа. Иногда я замечал складки и морщинки на покрывале, будто кто-то сидел на кровати, но, раз за разом разглаживая их, я уходил на учебу и вскоре напрочь забывал об этом пустяке, погруженный в свои заботы… Да и мало ли кто на ней сидел! Я же не один жил, может, Андрюха присаживался. Как оказалось позже, Андрей то же самое думал в отношении меня…

И кровать дождалась: недели через две в нашей комнате появился третий жилец. Витька был хулиганистым и резким пацаном, это было видно сразу по его поведению, жестам, словам. Стало ясно, что в друзьях он не нуждается, но мы и не набивались: общались только по делу, да и то не часто. Ясно-понятно, что кровать у окна отписали ему. Ему было глубоко безразлично на это, было видно, что в общаге он не из-за отсутствия денег у родителей, а чтобы вволю насытиться жизнью студента. Конечно, ему могли снять квартиру отдельно, но он, видимо, этого не хотел.

После первой ночи, проведенной им в общаге, он стал жаловаться на головную боль. Естественно, мы посочувствовали, но в глубине души каждый из нас подумал: «Меньше надо пить» (Витька перед сном баловался пивком).

После этого не было такого дня, чтоб он не рассказывал нам наутро о своих недомоганиях. Выпивать он стал реже, а потом прекратил и вовсе, стал каким-то дерганым, нервным, бледным. Мы с Андрюхой даже предположили, что он подсел на наркоту. А примерно через месяц после своего заселения, в одно прекрасное утро, он и вовсе заявил, что его кто-то душил, навалившись всей тяжестью на грудь. «Это была жаба», — улыбнулся я, но, перехватив взгляд Витьки, сделал серьезное выражение лица. Что-то в его взгляде заставило меня съежиться изнутри. Потом я понял, что именно: страх. Настоящий страх перед чем-то непонятным.

В тот же день он, вернувшись с занятий, исчез в неизвестном направлении и появился только к закрытию (общага уходила на покой в десять часов вечера). Он снова был под хмельком (просочился у вахтерши перед носом) и бестолковился. Кое-как я и Андрюха уложили его спать. Вскорости он благополучно захрапел. Улеглись и мы…

Среди ночи я проснулся от неясной тревоги. Мне вдруг стало неуютно и… страшно. Появилось ощущение, что в черной от ночной темноты комнате кто-то есть. Кто-то, кроме моих соседей. Я прикрыл глаза, но ощущение не исчезало. Витька уже не храпел, а как-то по-детски посапывал носом; слышалось ровное дыхание Андрея… и еще чье-то дыхание с едва заметным присвистом, которое доносилось со стороны кровати Витька. Я крепко зажмурился, боясь пошевелиться и мечтая поскорее заснуть крепким сном. Но, наверно, произошел выброс адреналина (каюсь, я тогда здорово испугался), и поэтому сон отказывался идти ко мне.

Внезапно Витька перестал сопеть и начал издавать какие-то утробные звуки, похожие на глухое сипение. Еще не сообразив, что происходит, я услышал легкий топот, и в то же мгновение комнату озарил неживой свет электрической лампы. У выключателя стоял Андрюха: он, оказывается, тоже не спал и, услышав неладное, вскочил с кровати и бросился включать свет.

Картину, свидетелями которой мы стали в ту ночь, я никогда не забуду: на кровати, вытянувшись в струнку, как солдат на плацу, лежал бледный Витька. Руки его покоились вдоль тела, одеяло было сброшено на пол. По лицу текли крупные градины пота, а на шее проступили багровые полосы… Было ощущение, что парня связали невидимыми путами, от которых он не мог избавиться. Глаза, бешено вращавшиеся, капли пота на лице и сдавленные хрипы говорили о том, что Витька жив, но находится в состоянии странного оцепенения.

Но не это было самое ужасное. Это длилось лишь мгновение, но я успел увидеть (Андрей тоже заметил): когда включился свет, с груди Виктора молниеносно скатился комок, покрытый густой черной шерстью, и исчез под шкафом. В тот же момент будто порвались цепи, и Витька протяжно выдохнул. Сев на кровати, он закрыл лицо руками и затрясся в беззвучном хохоте, а может, и рыданиях…

До утра мы просидели со включенным светом. Будить мы никого не стали, потому что все это было настолько невероятно, что нас скорее сочли бы за даунов, нежели поверили нам. Я, помню, даже наклонился и поглядел под шкаф, но ничего не обнаружил. Неуклюже мы успокаивали вздрагивающего Виктора, молча переглядываясь с Андреем… Это уже потом он рассказал мне, что тоже подозревал неладное, связанное с этой кроватью.

Наутро Витька не пошел в институт, а лихорадочно собирал вещи. Когда мы вернулись с занятий, студента уже не было: как потом выяснилось, за ним приехали родители и забрали его. Наверно, сняли сыну квартиру или комнату.

Мы попросились в другие комнаты. Неохотно, но нас с Андреем расселили — благо, были свободные места. Теперь я жил в комнате с четырьмя парнями, но мне было там намного спокойнее, чем в предыдущей комнате. А окончив учебный год, я и вовсе покинул эту общагу и нашел дешевенькую комнатку.

Я и Андрюха поначалу пытались разузнать историю этой комнаты и этой кровати (мало ли, может, на ней кто умер). Но никто нам ничего толкового сказать не смог: кто-то пожимал плечами, а кто-то откровенно крутил пальцем у виска. И мы оставили эту затею.

Свидетелями чего мы стали, никто не знал и не понимал; кто или что это было — навсегда останется загадкой для моего ума. Но одно было точно понятно: этот комок шерсти охранял именно кровать около окна, потому что на других кроватях нам спалось комфортно. Ну, если не считать вздохов в темноте…
♦ одобрил friday13