Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕЧИСТАЯ СИЛА»

Первоисточник: 4stor.ru

Когда я была маленькой, бабушка часто бранила меня за привычку сидеть у окна часами, особенно в ночное время. Понимала ли она тогда, что пятилетний ребенок просто очень скучал по дому и родителям и совсем не любил бабушкину дачу, в отличие от других ее внуков? Не знаю. Но знаю одно — никогда не понимала бабушкиных слов: «Если глядишь ночью в окно, то никогда не знаешь, ЧТО может глядеть на тебя оттуда». При этих словах она всегда плотно зашторивала окно, отгоняя меня — как, впрочем, она проделывала это во всем доме. А я недоумевала: дача почти в тайге, в округе почти ни души, кто или что может подглядывать? И зачем?

Мне было около 7 лет, когда июльским теплым тихим вечером мы со старшей сестрой-подростком и младшим братом оставались дома одни. Родители с друзьями — такой же семейной парой — ушли в ресторан попить вина и потанцевать под живую музыку. Друзья предварительно завезли к нам домой их дочь (назовем ее Вика), ровесницу моей сестры. И, поскольку это было лето, у сестры все обязанности сводились к тому, чтобы загнать нас с братом со двора домой, накормить, помыть и уложить. Так что у сестры вся ночь оставалась свободной, и, избавившись от мелюзги (меня и брата), она отправилась на кухню посплетничать с новой подругой. Я очень хорошо помню эту ночь — я долго не могла заснуть, ворочалась, хотя ночь была наисвежайшей. Когда я все-таки заснула, мне снились какие-то беспокойные и кошмарные сны. Далее со слов сестры.

Они с Викой сидели за обеденным столом, болтали, пили чай, разглядывали журналы. Здесь надо отметить, что стол стоял у нас вплотную к окну, и обе девушки сидели боком к нему (напротив друг друга). Окно это было необычным — около 2 метров в длину и 1,5 метров в ширину, не открывалось ни внутрь, ни наружу. То есть просто огромный стеклянный прямоугольник в деревянной раме. Так вот, в какой-то момент моя сестра увидела боковым зрением что-то, как ей показалось, белое в окне и почувствовала, как будто кто-то смотрит на нее. В следующую же секунду она повернула голову по направлению к окну и потеряла дар речи. Глядя на мою сестру, Вика сделала то же самое.

Дальше обе девочки рассказывали одно и то же: в окне они увидели огромное (во все окно) белое лицо. Лицо это было вроде человеческим по физиологическим признакам (то есть, оно имело нос, губы и т. д.), но в то же время было ясно, что оно не принадлежит человеку, что-то «человеческое» в нем отсутствовало. Оно не было ни женским, ни мужским. Лицо смотрело куда-то вдаль комнаты, выискивая что-то или кого-то взглядом. Помните эпизод из фильма «Вий», где паночка искала Хому, носясь по кругу? Вот примерно так же описывала тот «невидящий» взгляд моя сестра. Сколько это длилось, никто не знает, но обе девочки в какой-то момент сообразили, что взгляд может найти их в любую минуту и выбежали из комнаты, спрятавшись в спальне родителей.

Утром моя сестра все рассказала родителям, Вика подтвердила. Отец отмахнулся, а мама была поражена и предположила, что это само горе заглядывало к нам (здесь также хочу отметить, что версию с розыгрышем и подглядыванием никто и не рассматривал, так как дом наш был построен на высоком фундаменте и расстояние от земли до окна было около 3 метров — плюс, повторюсь, лицо было гигантским, во все окно). Вечером мама рассказала об этом своей маме. Бабушка сказала ей, что это была ночь Ивана Купала, и какая-то разгулявшаяся нечисть, скорее всего, заглянула «на огонек», поскольку девочки сидели поздно ночью с открытым окном.

С тех пор с наступлением первых сумерек я закрываю все окна в доме.
♦ одобрил friday13
23 мая 2015 г.
Автор: Pirania Ket

Хочу рассказать одну историю, которая разворачивалась практически на моих глазах, но конкретно меня не касалась.

В детстве меня, как и многих моих знакомых, на каникулы отправляли «к бабушке». И так как не только мои родители так со мной поступали, летом в нашей деревне детей и молодежи было много.

Я дружила с одной соседской девочкой — родители ее уехали за границу работать, и она постоянно жила там с бабушкой. Летом к ним приезжала Альбина, двоюродная сестра Даши (моей подруги), но была она старше нас и с нами время проводила редко.

Помню, как однажды (нам было по двенадцать лет, а этой Альбине — пятнадцать) она приехала совсем на себя не похожая — короткие джинсовые шорты, черная футболка с какими-то чертями на ней, руки унизаны браслетами и фенечками, сережки в виде крестов в ушах, новая короткая стрижка, жуткое мелироване — ну в общем, выглядела ужасно, еще и постоянно рассказывала нам, что продала душу Сатане и теперь она полудемон, и называть ее следует отныне Астартой.

Часто «Астарта» нам с Дашкой предлагала повызывать духов, призраков (ну, знаете там — Дух Пушкина, приди к нам, гномиков разных или еще какую-то нечисть), но мы всегда отказывались.

Альбина везде таскала с собой тетрадь, куда выписала всякие ритуалы, заклинания и гадания. Мы посмеивались над ее увлечением, однако самим участвовать в этом было жутковато.

А в один прекрасный день у моей бабули пропал кот. Черный кот по кличке Бантик, так как на грудке у него было единственное белое пятно в виде банта, а сам он был полностью черным. Мы с Дашкой всю деревню облазили, но кот так и не нашелся. Я расстроилась ужасно, а подруга успокаивала меня. А Альбина подошла к нам и так ехидно говорит:

— Чего ты раскудахталась-то, это же просто кот!

Совсем расклеившись, я не выходила на улицу весь следующий день.

Днем я сидела в беседке во дворе и грызла яблоко, когда услышала голоса Дашки и Альбины за забором:

— Так нужно было, не то нам ничего не покажут!

Помню, что не придала словам значения и продолжила дальше заниматься своим делом.

Чуть позже Дашина бабушка пришла к нам и сказала, что внучка приболела — вся холодная, трясется в ознобе, а голова горячая. Бабуля, как бывший медик, пошла посмотреть и пробыла там до поздней ночи. А когда вернулась, сказала тихо деду, что Дашка «померла». Я в это время не спала и все слышала.

Расспрашивать бабушку было бессмысленно — она лишь говорила, что ничего не знает, и чтобы я не приставала.

Похоронили подружку как невесту — в белом платье, фате, с красными розами в руках, сложенных на груди. Провожать ее в последний путь мне не разрешили — решили, что для моей нежной детской психики вредны такие мероприятия.

Но ночью Дашка сама пришла попрощаться со мной. Я не спала — наревевшись вдоволь, лежала в кровати и думала, что утром позвоню родителям и попрошу, чтобы приехали за мной. Но тут я краем глаза заметила, как что-то белое из-под закрытой двери проскользнуло в комнату. Я присмотрелась, но там ничего уже не было. Зато у изголовья (мне пришлось немного привстать и повернуть назад голову) в белом платье стояла Даша. Она держала в руках мертвые (в прямом смысле — они прямо пожухли) розы и, опустив голову, тихо плакала.

Некоторое время я смотрела на нее и не могла понять, сплю я, или она на самом деле тут, но тут призрак заговорил:

— Прости, Таня... Прости.

Я вздрогнула от ее голоса.

— Хорошо, а за что? — еле слышно прошептала я.

— За Бантика прости, мы с Альбинкой его... — последнее слово будто растаяло в воздухе, но мне было понятно, о чем она говорит.

Я не знала что ответить — я совсем уже забыла об этом. А она продолжала:

— Она сказала, что без жертвы нам ничего не покажут.

Молчание снова повисло в комнате. Даша беззвучно плакала, я тоже рыдала — мне было так жаль ее!

— Отчего ты умерла, Даш?

Призрак задрожал в воздухе, становясь невидимым на миг.

— Мне надо возвращаться, но скажи Альбине, что теперь мне тепло.

И она исчезла.

Утром я прямиком пошла в дом Дашиной бабушки. Ее не было, так как она с родственниками отправилась утром на кладбище. Альбина была в доме одна. Она сидела на кровати и куталась в длинную вязаную бабушкину кофту, несмотря на жару. Девушка дрожала всем телом, в опухших красных глазах стояли слезы — было заметно, что она долго плакала.

Я рассказала о том, как ко мне ночью приходил призрак Дашки, и попросила рассказать, что там у них произошло.

Альбина разрыдалась, пряча лицо в длинных рукавах кофты:

— Мы вызывали демона на пустыре за заброшенной больницей, чтобы он показал нам наше будущее, но... но... что-то пошло не так и демон не появлялся, а потом мы увидели, как из-за деревьев вышел человек, одетый во все серое, и лицо его... тоже было серым. Он быстро шел, иногда спотыкался и падал, полз, поднимался и снова шел. Дашка хотела убежать, но я сказала, что это какой-то алкоголик местный, сейчас он пройдет и мы продолжим ритуааааал... — рассказ ее сопровождался бесконечными завываниями и шмыганием носом.

— Потом он упал, и больше мы его не видели, так как он был еще далековато от нас. Я велела продолжать, пригрозив, что демоны ада рассердятся за то, что мы не закончили черную мессу. Я взяла Дашку за руки, и мы, закрыв глаза, стали читать дальше заклинание. А потом... потом я глаза открыла, а позади Дашки этот... серый, по пояс торчит из земли... тянется к ней, и глаза у него... такие страшные, нечеловеческие, и течет из них какая-то коричневая жидкость. Это был настоящий демон! Понимаешь?! Я дернула Дашку за руку, и мы побежали, а он гнался за нами, и Дашка сказала, что он, кажется, коснулся ее плеча. Мы выбежали из больничной территории и прибежали домой, не оглядываясь. Она все ныла, что ей холодно, а я не верила. А позже у нее поднялась температура, и все... в полночь она умерла. У тебя сигарет нет?

Ее сбивчивый рассказ закончился, а я все не понимала — шутит она или нет? Как она умудрилась вообще втянуть в эту мистику мою Дашку, такую трусиху?

Альбина потрогала меня за руку и повторила вопрос. Я молча встала и ушла, не глядя в ее сторону.

На выходных приехали родители и забрали меня в город. А Альбина больше к бабушке на лето не приезжала.
♦ одобрил friday13
23 мая 2015 г.
Автор: Морриган

Был у нас тут один такой. Пашей звали, старшим смены или кем-то там в универмаге электроники работал. Молодой — только после института, зато вредный, что твой управдом Бунша из фильма Гайдая: везде со своей правдой лез, до всего ему дело было. Не успел толком вещи по местам расставить после переезда, а уже по квартирам пошёл деньги собирать — на замок кодовый. А то у нас, видите ли, в парадной чем только не занимаются, потому что доступ неограниченный. Мол, зайти иной раз страшно, не говоря об общем, так сказать, впечатлении. Ну, мы с жильцами подумали тогда — а чего, собственно, плохого то? Не последнюю ж краюху хлеба отдаём, а так хоть зимой внутрь снегу не наметёт да лёд не намёрзнет. А что это, гадить перестанут, так то навряд ли — в тепле оно уютней как-то.

Петька Меринов с пятого, правда, возмущаться стал, потому как свой «цимес» в этом деле имел. Он часто в этой самой парадной с перепоя ночевать оставался, и совсем ему не хотелось под этим делом с замками кодовыми возиться. Но Павлик его быстро вывел из строя. И не «поллитрой», как обычно бывало, а накатал на него заявление «в органы», и Петьку нашего забрали и закрыли на этот раз надолго. Он, оказалось, досрочно освобождён был за хорошее поведение, и хоть таковым давно уже не отличался, мать-старуха, Тамара Лексевна, не хотела без сына оставаться и упорно его пьяные буйства терпела, а вместе с ней и все окрестные жильцы. А Павлик вроде как порядок навёл, значит.

Так вот и стали мы жить с ним, потихоньку с нововведениями свыкаться. То на краску для стен сдадим по косарю, то на уборщицу, чтоб раз в неделю приходила, хорошо ещё — мусоропровода не было в нашей пятиэтажке, иначе б и за него взялся хозяйственник этот. С одной стороны — нам-то и грех жаловаться, ведь делалось всё, результат был, дом стал ухоженный — того гляди, фикусы в кадках на этажах появятся — да только мало всего этого было Павлуше. На то она и молодость, наверное, чтобы одним своим присутствием старикам дискомфорт создавать.

Заметил он как-то по весне, что территория возле мусорных баков, которыми наш дворик пользуется, уж больно грязная. Вроде бы, и мусорников достаточно, и комунальщики не халтурят — забирают отбросы ежедневно, а всё равно почти каждое утро площадка перед домом безобразная. Будто кто-то специально в контейнерах по ночам роется, да сор во все стороны разбрасывает. Зимой ещё не так заметно было, а как снежок сошёл окончательно, так вся правда и вылезла наружу. Ко всему, вдобавок, все ёмкости снизу оказались повреждены: краска ободрана, вместо углов — дыры, дно — что решето, хотя прослужили совсем недолго — прошлой осенью заменили, так что проржаветь да износиться пока не должны были, вроде как.

Когда Павел об этом со мной в очередной раз разговор завёл, я уж было подумал, захочет деньги на новые контейнеры собирать или на сторожа для них. А он, значит, говорит:

— Надо узнать, кто этим вандализмом занимается, и отвадить. Я, — продолжает, — уже заявление писал в жилищный департамент, чтобы провели дератизацию в связи с нашей ситуацией. Сначала отказали, потому что плановая обработка была в прошлом месяце, но я в итоге добился вызова инспектора и даже вместе с ним в подвалы спускался. Вот только ничего мы подозрительного не нашли. Значит, либо бродячие животные повадились, либо кто-то другой хулиганит.

Сказал так и глянул на меня многозначительно, вроде я должен быть в курсе.

— Дык, кому это может понадобиться? — удивился я. — Местные — народ спокойный, если буянят, то всё по норкам, для компаний лавочных ещё не сезон. Кабы было что — давно заметили б. Двор не особо чтобы проходной, вон — четыре дома всего, угол к углу почти, да от вокзала далече, чтобы тут бродяги куролесили с перепоя. Может, собачки какие забегают или кошки, или птицы ночные — сычи или филины, к примеру, а под утро и нету их? Только я сплю крепко и ничего обычно не слышу.

Рассуждаю я вслух, значит, а сам думаю, не иначе как это камень в мой огород, мол, я в курсе и хулиганов этих покрываю, потому что живу на первом этаже, и мои все окна во двор выходят, прямиком на эти мусорники. А у Пашки, значит, окна, как назло, на проспект смотрят, вот он и бесится.

— Вот поэтому надо разобраться, — между тем, отвечает он мне, — пока чего похуже не случилось.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
9 мая 2015 г.
Эту историю я слышал от отца. Сразу хочу предупредить, что отец у меня человек серьёзный, не способен на сказки-выдумки и до поры до времени был человеком, верившим лишь в Дарвина и не признающим ничего, кроме научных фактов и доказательств. Но после этого случая, по его словам, он стал очень опасливо относится к вещам, относящимся к миру потустороннему, и стал человеком верующим, будучи раньше атеистом.

Тогда папа ещё не женился, отслужил в армии, учился, и вот приехал на каникулы в родную деревню. А деревня довольно-таки большая, далеко не пара-тройка домов. Территория — сады, огороды, улочки, сараи, кое-где конюшня была, коровники и прочие дома для живности. Имелась также собственная церковь у холма, а рядом с холмом было кладбище. На первый взгляд, местность слишком большая для деревни, можно даже посёлком называть по современным меркам, но раньше местность упорно деревней называли, может быть, сейчас чего поменяли. Папа учился хорошо, старался в благодарность родителям, так как учёба в городе для обычного сельчанина огромная удача. Родители горбатились на работе, ни копеечки себе, всё сыну в город, вот и выросло чадо благодарным, с почти полным образованием и приехал на побывку домой.

Там, собственно, радость, застолья, все друзья старые собрались за одним столом, начали расспрашивать друг друга, что да как происходит, жизнь в городе, нравится ли учиться. Отец о себе уже всё рассказал, нигде не приврал, говорит, жизнь тяжёлая, но была бы ещё тяжелее, если бы не родители. Обводит глазами стол и видит, что один его товарищ сидит какой-то весь бледный, осунувшийся, похудел, а раньше был, наверное, самым крупным парнем на деревне. Работяга тот ещё, на руках красовались по доброй «банке», казалось, быка упрёт под подмышкой и не ойкнет даже. А сейчас постарел лет эдак на десять вперёд — не узнать. Отец, пока все болтали, подсел к нему да давай расспрашивать, что, мол, как бедный родственник сидишь, когда у всех на лицах улыбки играют, да эмоции зашкаливают за измерительную черту? Друг устало улыбнулся, сначала отнекивался, что всё хорошо, устаёт на работе, но отец знал товарища, как все свои двадцать пальцев плюс ноготь на каждом, так что сразу просёк — друг скрывает что-то и упорно не хочет об этом говорить. Парень ломался-ломался, а потом начал так тарахтеть, будто бы сидела вся эта информация в нём доброе количество времени и не было лица, которому он мог всю эту информацию доверить.

— Я знаю, не поверишь ты мне, скажешь, что переутомился и ещё хуже сделаешь, я и так еле держусь, концы с концами свожу...

Отец лишь только отмахнулся и с упрёком взглянул на усталое лицо друга:

— Не рассмеюсь, кто ж над бедой смеётся? Ты выкладывай, а то вижу, мучает тебя что-то, прямо изнутри съедает. Расскажи, легче станет. Всё равно сейчас все мне косточки перемывают, так что никто тебя не услышит, даже если сильно захочет.

Действительно, вокруг стоял гомон, смех, где-то играл старый магнитофон, так что друг опасливо огляделся и, взяв себя в руки, тихо сказал, да так, что отцу пришлось пониже наклониться, чтобы расслышать слова:

— Эта тварь приходит ровно в три. Никогда не ошибается и кружит вокруг дома...

Отец не понял и с недоумением обвёл взглядом улыбающихся родственников, сдвинув брови. Он сразу подумал, что товарищ в какую-то плохую историю ввязался и ходят к нему какие-нибудь местные трениконосцы и деньговымогательщики. Когда он озвучил эту версию, друг разозлился и, бросив гневный взгляд в сторону разбушевавшегося деда, сказал:

— Ты дослушай сначала. Началось это около трёх месяцев назад — я тогда пастухом подрабатывал. Травы мало было, так что пришлось овец увести на тот холм, где кладбище. Лёг я в тени какого-то памятника да задремал. А когда проснулся, всполошился — нет овец, — и тут же кинулся их искать. Там-сям тыкнулся — нет копытных, будто бы взяли дружно да со скалы прыгнули. Решил отправиться к хозяевам да выложить всё честно, чтобы не говорили, будто бы утаил от них, что овец упустил. Пришёл к дому, постучался, хозяйка дверь открывает и спрашивает: «Забыл чего?». Я сначала не понял, сказал, что только пришёл, и хозяйка не успела рот открыть, как я и рассказал ей про овец. Женщина только посмеялась, указала на сарай и сказала, что я приходил полчаса назад и привёл овец. Хлопнула меня по плечу и ушла, закрыв дверь перед носом. Я, если честно, чуть на пятак не сел, когда услышал, что собственной персоной был тут тридцать минут назад. Когда к сараю подошёл, то увидел, что овцы действительно все на месте — целые, невредимые. Пошёл я на кладбище, так как по оплошности оставил там футболку. Подхожу и вижу, что это никакой не памятник, а могила, только без оградки, а памятник зарос весь, и кажется, будто бы это постамент какой архитектурный, а не надгробие. А спать на могиле — грех. Я не стал кликать беду, думая об этом, нагнетая, и пошёл домой...

Отец, зная, что бояться мёртвых не нужно, нужно бояться живых, хотел улыбнуться и сказать, что не думал бы он о этих глупостях лишний раз, но созерцая на лице друга маниакальную серьёзность, ничего говорить не стал, а товарищ продолжал:

— Пришёл домой, печку затопил, еды нашаманил, сижу, чай попиваю — время давно за полночь перевалило. Только собирался стелиться, как в дверь постучали. Я остановился, думаю, кто же так поздно решил в гости идти, да вот ноги как будто к полу приросли, и стою, не двигаюсь. Не хотят меня ноги к двери вести, а чувства все как будто обострились — стою, как собака прислушиваюсь. В дверь снова стукнули, и тут же погасли все свечи, а меня каким-то ветерком промозглым обдуло. Я не шелохнусь и всё прислушиваюсь. С минуту стоял, а потом слышу — ворчит кто-то за дверью, топчется на месте да постукивает аккуратно, легонько, будто бы костяшками пальцев. Я так и стоял, слушал. Не знаю, сколько времени прошло, но около трёх часов, так как заря разгораться начала. Все звуки прекратились. А я так и стоял на месте, и только когда петухи закукарекали, смог с места двинуться.

Отец слушал внимательно, ни разу не перебил товарища, только иногда отпивал из стакана. Товарищ взглянул на отца с испытующим любопытством, мол, засмеётся или нет, но отец, как настоящий друг, хранил терпеливое молчание.

— И так каждый день с тех пор, — внезапно закончил товарищ и, уронив голову на подбородок, вздрогнул не то от всхлипа, не то от судорожного вздоха. — Не могу спать, только редко выкраиваю время. А идти мне больше некуда, да и какой дурак побежит из собственного дома?

Ободряюще положив руку на плечо друга, отец поднялся и, подмигнув, сказал:

— Давай сегодня я за тебя заступлюсь? Проверю заодно, может, эта «тварь» меня испугается?

Друг не стал отказываться — видать, ему настолько осточертело испытывать каждый раз на собственной шкуре страх при явлении этого странного посетителя, что он не стал останавливать отца. А может, он хотел проверить, не свихнулся ли он и не является ли этот незнакомец плодом его воображения.

Вечером, взяв ключи от дома, отец направился по знакомым улицам. Луна освещала дорогу, идти было легко, даже не нужно было фонарик включать, так что отец благополучно добрался до дома друга. Войдя в дом, он первым делом обнаружил, что дома царит бардак. Кровать не заправлена, посуда стоит на столе и вещи в беспорядке разбросаны по углам. Видать, усталость настолько завладела товарищем, что он не мог ничего сделать утром, кроме того как прилечь на пару часиков и потом идти на работу. Заварив себе чаю, отец зажёг свечку, чтобы напустить таинственности, поставил её на стол и стал ждать, мирно потягивая чай. Свечка уже почти догорела, так как была лишь только огарком, и тут до ушей отца донёсся стук, а потом лёгкое подвывание ветра за стенами дома. Сначала он подумал — может, ветка дерева ударилась о бочку на улице или ставень качнулся от ветра?.. Но после того, как стук повторился, отец насторожился. Взглянув на часы, он обнаружил, что уже три часа ночи, и свеча тут же погасла, будто бы её кто-то задул. Поднявшись со стула, отец двинулся к двери, остановился напротив... и не смог двинуться с места, в точности как по рассказу друга. Ноги будто бы стали свинцовыми, передвигать их можно было только в обратном направлении, то есть обратно к столу, так что отец так и сделал и чуть не упал, когда услышал недовольное бормотание, тяжёлое посапывание и переминание ног за дверью. Отец, раньше никогда не веривший в бабушкины байки, теперь как ребёнок трясся от каждого осторожного стука и вздрагивал, когда бормотание становилось злее. Концы «предложений» заканчивались рявканьями, а стуки становились настойчивее. Отец сгрёб в охапку всю свою оставшуюся храбрость и подошёл к окну, пытаясь вглядеться в тьму на улице. Было темно — хоть глаз выколи, и как бы он ни вглядывался, пытаясь высмотреть незваного гостя на пороге, ему ничего не удавалось. «Вестник» не отбрасывал тени, не имел силуэта, а имел лишь только злое бормотание, стуки и шарканье. Спать отцу не хотелось совершенно — по его словам, сон как рукой сняло, и хотелось только стоять на месте да слушать звуки за дубовой дверью. Взглянув на часы, отец увидел, что простоял на ногах добрые два часа и уже начало светать, так что стуки вскоре прекратились. А когда петухи разразились кукареканьем, «ночной гость» громко ругнулся на своём тарабарском и торопливо ушёл с порога. Отец не решался открыть дверь, но топот был слышен отчётливо — гость мчался к холму у церкви. Когда первый лучик солнца скользнул по полу, отец без сил упал на кровать и уснул крепким сном. Проснулся только тогда, когда друг потряс его за плечо и с жадным нетерпением спросил, приходил ли этот выродок. Узнав, что это не его воображение бушует, он выдохнул — ему стало заметно легче. Отец настойчиво звал его к себе в город, говорил, пусть друг поживёт с ним, как-нибудь выкрутятся, вдвоём легче, но товарищ отказался. Вскоре отец уехал обратно в город.

Отец сказал, что его друг пропал через полгода после того, как он уехал, а нашли его только спустя два месяца после исчезновения. Он был на кладбище, лежал под памятником, под которым когда-то по неосторожности задремал. Ноги его были босыми, костяшки пальцев в крови, несколько ногтей отсутствовало, а под оставшимися были занозы, будто он отчаянно цеплялся за что-то. Отец после этого стал ходить в церковь, посетил могилу друга, но так и не понял, что хотел донести до него ночной гость — и что было бы, если бы он открыл дверь.
♦ одобрил friday13
6 мая 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Нет ничего противнее скрипящего окна. Скыррр — открываа-ется. Скыыыыррр — закрывааается.

И, главное, в подъезде скыррчит, сил нет! Я спать хочу, сволочи, а тут! Только придремлешь, ветер хррясь, поезда иииииуууу, диспетчерский зомби-голос за окном, и окно, как крышка гроба, скыыыыр!

Ненавижу.

Нет, надо посмотреть. Мне уже скоро вставать, а я не спал! Скырррррр. Хуже соседа с перфоратором!

— Слышь, — раздался призрачный голос в моей комнате, когда я сонный натягивал тапочки, — не иди.

— Пшолнах.

Вот же глюки от недосыпа. Кто зайти-то мог? Коммуналка, да, но дверь заперта на ночь.

— Слышь, — прошелестело из угла, — дома сиди. Ты мне молоко оставляешь. Не ходи.

— Нахер иди, — я как-то не понял даже, что это — пока не разглядел, что в углу красное мелькает. Глаза!

Как у двери оказался, не помню, в трусах и правом тапке.

— Трус несчастный, — сказала темнота с глазами, — это не окно.

Скыррр — раздалось из-за самой двери. Скыррр — от верха до низа. И шурх-шурх-шурх — в замке. И снова — от верха до низа скрежет.

— Спать вали, — порекомендовали мне глаза, и я там же и отрубился.

Разбудил сосед. Орал, что нехуй тут спать, алкашу. Потом были менты.

Дверь снаружи была располосована от верха до низа. Окна не осталось вовсе.

Как и двери квартиры напротив.

* * *

С вечера я поставил в угол молока и печенья.
♦ одобрила Совесть
Автор: Роберт МакКаммон

В самом сердце Юга в канун Дня Всех Святых обычно бывает тепло, можно ходить без пиджака. Но когда солнце начинает садиться, в воздухе возникает некое предвестие зимы. Лужицы тени сгущаются, вытягиваются, а холмы Алабамы превращаются в мрачные черно-оранжевые гобелены.

Добравшись домой с цементного завода в Барримор-Кроссинг, Дэн Берджесс обнаружил, что Карен с Джейми трудятся над подносом с домашними конфетами в форме крохотных тыквочек. Любопытной, как белочка, трехлетней Джейми не терпелось попробовать леденцы. «Это для ряженых, киска», — в третий или четвертый раз терпеливо объясняла ей Карен. И мать, и дочь были светловолосы; впрочем, Джейми унаследовала от Дэна карие глаза. У Карен глаза были голубыми, точно алабамское озеро погожим днем.

Подкравшись сзади, Дэн обнял жену и, заглядывая ей через плечо, посмотрел на конфеты. Его охватило то чувство удовлетворения, которое заставляет жизнь казаться восхитительно полной. Дэн был высоким, с худым, обветренным от постоянной работы под открытым небом лицом, кудрявыми темно-каштановыми волосами и нуждающейся в стрижке бородой.

— Ну, девчата, тут у вас здорово хэллоуинисто! — протянул он и, когда Джейми потянулась к нему, подхватил ее на руки.

— Тыкочки! — ликующе сообщила Джейми.

— Надеюсь, вечером к нам заглянут какие-нибудь ряженые, — сказал Дэн.

— Точно-то не сказать, больно уж мы далеко от города.

Снятый ими сельский домик на две спальни, отделенный от главного шоссе парой акров холмистой, поросшей лесом земли, входил в ту часть Барримор-Кроссинг, которая называлась Эссекс. Деловой район Барримор-Кроссинг лежал четырьмя милями восточнее, а обитатели Эссекса, община, насчитывавшая около тридцати пяти человек, жили в таких же домах, как у Дэна — уютных, удобных, со всех сторон окруженных лесом, в котором запросто можно было встретить оленя, перепелку, опоссума или лису. Сидя по вечерам на парадном крылечке, Дэн видел на холмах далекие огоньки — лампочки над дверями других эссекских домов. Здесь все дышало миром и покоем. Тихое местечко. И еще (Дэн твердо это знал) счастливое. Они переехали сюда из Бирмингема в феврале, когда закрылся сталепрокатный завод, и с тех самых пор им все время везло.

— Может, кто и забредет, — Карен принялась делать тыквочкам глаза из крупинок серебристого сахара. — Миссис Кросли сказала, что всякий раз является компания ребятишек из города. Если нам нечем будет откупиться, очень может быть, что они закидают наш дом яйцами!

— Халя-ин! — Джейми возбужденно тыкала пальчиком в конфеты, отчаянно извиваясь, чтобы ее спустили с рук.

— Ох, чуть не забыла! — Карен слизнула с пальца серебристую крупинку, прошла через кухню к висевшей у телефона пробковой доске, куда они прикалывали записки, и сняла оттуда одну из бумажек, державшуюся на воткнутой в пробку кнопке с синей пластиковой шляпкой. — В четыре часа звонил мистер Хатэвэй. — Она подала Дэну записку, и Дэн поставил Джейми на пол. — Он хочет, чтобы ты приехал к нему домой на какое-то собрание.

— На собрание? — Дэн посмотрел на записку. Там говорилось: «Рой Хатэвэй. У него дома, в 6:30». Хатэвэй был тем самым агентом по торговле недвижимостью, который сдал им этот дом. Он жил по другую сторону шоссе, там, где долина, изогнувшись, уходила в холмы. — В Хэллоуин? Он не сказал, зачем?

— Не-а. Правда, сказал, что это важно. Он сказал, что тебя ждут и что это не телефонный разговор.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
17 апреля 2015 г.
Встречался я как-то с домовым. По крайней мере, я так думаю.

Дело было в условиях городской однокомнатной квартиры, в которой я проживал в отсутствие тетки. Водил туда девок, так как был еще холост. Ну, это присказка.

Лег спать абсолютно трезвым, потому что с утра предстояла рабочая смена.

Среди ночи почувствовал, как огромная кошка, мягкая и пушистая, ворочается за спиной, прижимается ко мне, будто пытаясь согреться. Какое-то время лежал так не в силах пошевелиться, с ужасом понимая, что в квартире кроме меня никого быть не должно. Пересилив себя, спустил ноги с дивана, сделал два шага до выключателя, словно пробиваясь через воздух, который приобрел вязкость киселя. Поднял руку, чтобы включить свет...

Все. Проснулся утром от звонка будильника, с чувством ужаса и восхищения понимая, что это был не сон — слишком четко и ясно все врезалось в память. Было что-то такое, что словами не опишешь. Прикосновение другого мира, акварель необъяснимого...

* * *

В феврале этого года переезжали на новую квартиру. По закону подлости время сессии в институте совпало с переездом, поэтому сказал своим, что пока сессию не сдам, не перееду. Из квартиры почти всё вывезли, из мебели остался только стол с компьютером, раскладушка и пара стульев.

В первую ночь спать было немного жутковато в пустой 3-х комнатной квартире и почти пустом доме (кирпичный двухэтажный дом с чердаком на 14 квартир). Пустые комнаты усиливали разные шорохи и потрескивания, которых в заполненной мебелью квартире никогда не было слышно. Однако, к этому я быстро привык и уже не обращал внимания.

В одну из ночей, после завершения подготовки курсового, завалился спать. Уснул.

Разбудил меня какой-то шорох или треск. Я сквозь сон подумал, что деревянные полы скрипят, а, может, обои высыхают и потрескивают (такое у нас часто бывало), короче опять начал погружаться медленно в сон.

Вдруг резко подскочил от того, что как будто на меня кто-то прыгнул со стола на левое плечо, потом на бедро (раскладушка стояла рядом со столом вдоль одной стены, спал головой к столу на правом боку). Волосы аж зашевелились. Встал, походил немного по квартире... Завалился опять спать.

Домашних животных в квартире не было.

* * *

Сквозь сон человек нередко чувствует обстановку, а подсознание выдаёт ближайшие из набора образы, далеко не самые приятные.

Вернулся я из армии, вторая ночь дома, сплю один в комнате. И во сне вижу, как к кровати подходит монстр на четырёх лапах, садится, изготавливается к прыжку. Понимаю, что сейчас прыгнет. И он прыгает!

— На, скотина! — монстра встречает кулак.

Кот с диким воем бросается вон из комнаты.

С тех пор сплю с закрытой дверью. Не люблю, когда монстры на постель прыгают.

Кот постарел, но жив и здоров.

* * *

Остров на Белом море. Заброшенный поселок, где-то что-то восстановлено. Осень, ветер, дождь, вечереет. Вокруг на 30 км никого.

Мы с приятелем на втором этаже старого бревенчатого двухэтажного дома. Пьем чай, алкогольного давно нет. По деревянной лестнице слышны поднимающиеся шаги, лестница деревянная — скрипит. Перед дверью шаги останавливаются, стука нет. Кричим:

— Заходи! — может, кто-то все-таки на катере добрался.

Тишина. Я открываю дверь — никого, спускаюсь по лестнице — никого, приятель в это время смотрел в окно на выход — никого. Садимся пить чай. Глюки сразу у двоих? Через пару минут шаги вниз по лестнице. Приятель к окну, я по лестнице к выходу — никого.
♦ одобрила Совесть
17 апреля 2015 г.
Автор: MAKC77

Мне прабабка рассказывала историю своего деда. Прабабка 1914 года, ее дед — 1840 года рождения. Жили в деревне Безымянка Волгоградской области.

Так вот. Матвей Дмитриевич был кузнецом. Не то, чтобы большим мастером, но инструмент ковал, коней.

Однажды среди ночи, когда уже все спали, раздался стук в ворота. Он выходит — кто-то на коне говорит, что надо срочно подкову поправить. Не знаю, почему всадника не послал дед. Вышел за ворота, взял с собой табуретку и инструмент. Ногу коня берет, чтобы подкову посмотреть, а нога-то человеческая. Копыта нет — ступня.

Прадед испугался и убежал в дом. Утром проснулся и рассказал это как дурной сон своим. Но оказалось, что калитка раскрыта, а за воротами табуретка стоит и инструменты разложены.
♦ одобрила Совесть
17 апреля 2015 г.
Было это в начале 90-х. Меня, мелкого третьеклассника, как обычно, отправили на лето в деревню к бабке с дедом. Деревня была не такая уж убогая, ибо Крайний Север (кто был в глубинке Архангельской области, тот поймет). Старинные, деревянные двух— и трехэтажные дома, большой двор, коровы, куры. Деревня стояла на берегу реки у устья Белого моря, на ближайшие 250 километров ничего толком нет, глушь глушью. Но туда я ехал с удовольствием — компьютера ведь тогда не было, а тут можно гулять с местной шпаной, спать, смотреть по телевизору смешного Ельцина и бабкины сериалы. Бабка с дедом тоже хорошие были, хозяйственные, жили относительно небедно, да и мы всем помогали. Дед вообще как царь жил, имел снегоход с лодкой моторной, что не у каждого колхозника было. Мужик он был с большой буквы. Огромного роста, сажень в плечах, жилистый, с бело-черной бородой и громким басом, он не выглядел на свой восьмой десяток. Еще глаза у него не было, фрицы выбили. На праздниках в пиджаке на елку новогоднюю был похож, весь в медалях. Вояка, прям Один одноглазый. Песни всегда пел и шутки шутил.

Так вот, решил дед, как обычно, к избе в тайгу ехать, да и меня взял, чтобы жизни учился — рыбу ловить и силки ставить. Сели с утра на лодку, всё собрали, бабка еды наложила. Путь долгий был, день плыть. Погода отменная была, комары на реке не донимали. Дед все шутил про какие-то цацки мясистые, которые я хватать должен, когда девушку мечты увижу. Понесло старого — уж лучше про войну рассказывал бы, но он этой темы избегал всегда, говорил, мал те ужасы знать. Следов людей на берегах не было, лишь вдоль берега иногда попадались всякие бочки да бревна.

Где-то к вечеру мы приблизились к большой крутой излучине. На высоком берегу виднелись какие-то старые развалины — видно было, что давно здесь кто-то жил. Дед насторожился, говорит, мол, место это опасное и зовется «Темный наволок». Погода, как будто услышав деда, резко поменялась, заморосил дождь, тучи налетели. Рябь на воде быстро переросла в неплохую такую качку. Я малой был, плавать не особо умел и боялся сильно, держался за деда, как за дерево, просил его причалить. Дед молчал и лишь прибавлял скорости на моторе. Дальше ветер совсем осмелел, лодку шатало только так. Вода заливала днище. Я начал плакать. На душе как будто пусто стало, страх непонятно чего появился. Дед, хоть и был с виду невозмутим, но было видно, что тоже не в себе. Попытки плыть дальше были оставлены, и мы причалили к берегу. Надо было спрятаться от дождя и ветра, благо вдалеке виднелся покошенный сарай. Дед уже открыто нервничал, глаз его единственный бегал из стороны в сторону, а руки дрожали. Он как будто хотел что-то сказать, да не мог. Привязав лодку, мы направились к сараю. Внутри ничего почти не было — старые сети, жестяные пустые банки да ржавая лопата. Снаружи уже вовсю шла буря. Дед расстелил брезент, достал термос, чтобы налить чаю, но руки его ходили ходуном. Я всерьез забеспокоился. Начал спрашивать, что с ним, а он лишь невнятно что-то бормотал, как я понял, про проклятое место. Затем он посмотрел на меня с дикой усталостью — такого взгляда у деда я раньше не видел, — и сказал, что ему что-то плохо, и он вздремнет, и потом в путь дальше, а там и погода стихнет. Положил рядом, предварительно зарядив, ружье и наказал не уходить никуда и чуть что будить его. Спустя некоторое время на меня накатила дикая усталость, я честно пытался бодрствовать, но вместо этого впал в какую-то непонятную дрему.

Проснувшись, я не сразу понял, что что-то произошло. На улице вроде бури не было, стояла ночь. Дед лежал, как лежал. Я решил его разбудить, но не смог. Дед не дышал. Вот тут-то меня взяла паника. Я испугался до смерти. Один в тайге, ночь, дед никак не реагирует. Взяв всю волю в кулак, решил искать помощь. Подняв еле как ружье (вдруг волки или еще что), я побежал к лодке. Тут я понял, что пространство как будто изменилось: небо отсвечивало багровым светом, ветра не было совсем. Река была абсолютно обездвижена, а в носу ощущался запах гари, звуки слышались не как обычно. Это все выглядело, как настоящий кошмар. Посмотрев на вершину берега, я увидел деревянную церквушку. Готов был поклясться, что ее днем не было. В церквушке горел свет. Я побежал туда, бросив ружье. Приблизившись, я услышал голоса — они читали молитву. Открыв дверь, я увидел множество людей: женщины, дети, старухи и мужчины. Они не обратили на меня внимания. Смотрели на икону и молились. Выглядели они странно — одежду такую я видел только в старых бабкиных семейных фотографиях. На женщинах платки, платья, дети в рубахах, мужчины в черных зипунах. Я начал просить их о помощи. Все обернулись и посмотрели на меня. Две женщины подошли ко мне и взяли за руки, мужчины закрыли за мной дверь на засов. Я кричал, говорил, что деду моему нужно помочь, но они не слушали. Они привели меня к иконе и сказали молиться. Их речи действовали на меня странно, как гипноз. Не знаю почему, но я начал что-то бормотать про Иисуса, хотя никогда Библию даже не открывал, о деде забыл и погрузился в какое-то забытье. Женщины и старухи начали говорить, что мы все очутимся в Раю, что Бог нас ждет, а Антихрист не получит наши души. Я не понимал, что происходит, да и не хотел. Слова людей из молитв плавно превращались в рыдания, дети начинали кричать. Мужчины стояли с каменными лицами, беззвучно читая молитву. И тут резко наступила гробовая тишина. В дверь церквушки начали ломиться, причём с каждым разом все сильнее и сильнее. Я не знал, кто ломится, но это было страшно. Женщины и дети заорали в истерике. Мужчины оцепенели на месте. Один из них вдруг взял свечу и решительно кинул ее в охапку сена в углу. В помещении мгновенно начался пожар. Никто не бежал, все смотрели на распространяющийся огонь, и я понял, что они решили сжечь себя и меня заодно вместе с ними. Подумал бежать, но понял, что женщины вцепились в меня намертво. Огонь все приближался, люди начинали гореть и истошно кричать. Дверь в это время еле держалась от натиска ударов извне. Меня объял нечеловеческий страх. Огонь, дым, непонятные люди, решившие себя и меня сжечь заживо, да ещё и в церковь ломился настоящий Антихрист. Я начинал терять сознание. Но тут дверь в помещение была выбита, и на меня сквозь огонь и дым надвинулось непонятное огромное существо. Через слезы я увидел, что в руке у него огромный топор, и он двигался именно ко мне. Рука замахнулась в ударе, я зажмурил глаза, готовый к смерти, но тут удар, и что-то брызнуло. Оцепенение закончилось. Я открыл глаза и увидел мертвых старух, что держали меня. Повернув голову, я увидел человека. Покрытый копотью, с искаженным в дикой ярости одноглазым опаленным лицом и с окровавленной лопатой в руках стоял мой дед. Взяв меня за подмышки и прижав к груди, спасая от огня, он помчался вон из церкви, отгоняя лопатой обступающих нас горящих людей. Стоял гул: «Антихрист! Антихрист!». Кольцо одержимых людей сжималось. Дед дрался отчаянно, ничего не видя, я слышал звук лопаты, дробящей кости, и мощный дедовский мат. Чудом выбравшись из церкви, дед побежал со мной к берегу, и больше я ничего не запомнил…

Проснулся я в райцентре в больнице. Медсестра сказала, что у меня отравление угарным газом и ожоги дыхательных путей. Меня нашли рыбаки в лодке за 50 километров от «Темного наволока», без сознания и укрытого брезентом. Спустя несколько дней нашли и деда — он полулежал-полусидел в том же месте, в котором я его оставил перед выходом из сарая. Никакой церкви там не было, лишь давно заросшие обугленные бревна. Моей истории о «Темном наволоке» милиция из райцентра не поверила, как и мои родители — списали на шок. Лишь участковый и рыбаки, нашедшие меня, перекрестились.

Бабку мы забрали с собой из деревни, деда похоронили. Когда я повзрослел, бабушка уже почти при смерти рассказала историю, о том, как сотрудники НКВД в 20-х годах хотели увести из тайги и культурно просветить местных старообрядцев, пытались взять силой, но те заперлись в своей церкви и сожгли себя заживо, думая, что на землю явился Антихрист. Потушив пожар и разобрав пепелище, они нашли еле живого ребенка. Это был мой дед.
♦ одобрил friday13
15 апреля 2015 г.
Автор: Крюк

Случилось это глубокой осенью, когда я ехал в свой первый отпуск к матери в деревню. Доехал на поезде до станции, а дальше пришлось на перекладных добираться до родного дома, так как не было тогда там автобусов, а до дома — километров 50 с гаком.

Последние 20 км пришлось идти пешком по раскисшей дороге, в холодную ночь. Дорога была мне более чем знакома и я, согреваемый мыслями о материнском теплом доме, шагал по направлению к нему, стараясь идти, не вышагивая из колеи, так как сразу на обуви возникал утяжелитель в виде прилипшего куска грязи.

Когда оставалось меньше десятка километров до деревни, решил свернуть с дороги и пройти напрямую лесом, чтобы сократить путь. Спустя некоторое время я увидел впереди два силуэта, окликнул. Люди остановились, подождали меня и, когда я приблизился к ним, мы втроем молча продолжили движение. В неожиданных попутчиках я узнал нашего деревенского кузнеца и его сына.

На мои вопросы они отвечали односложно и откровенно давали понять, что не будут поддерживать разговор о деревенских новостях. Вот идем мы, идем, и стал я замечать, что нет на знакомой с детства дороге моих ориентиров. И по времени мы должны были уже давно прийти. И уставать я начал сильно, ноги отяжелели, будто свинцом наливаться стали. А кузнец с сыном, не сбавляя шаг, будто печатая его, стали удаляться от меня. На мой оклик они даже не повернулись, продолжая идти.

Через некоторое время я остался один, шагал тяжело, медленно раскачивался из стороны в сторону, но упрямо продолжал идти.

И вдруг я услышал кукареканье петуха. Остановился, прислушался. Опять запел петух и с меня как будто сдернули легкую невесомую ткань: стою я один в лесу возле длинного бревна, а вокруг ствола тропа набита.

Понял я, что все это время вокруг этого бревна ходил, и так мне стало не по себе. Хорошо, что услышал, как где-то рядом деревня просыпается, ну и стал я выходить к ней.

Ничего не понимая, пришел домой, обнялся с матерью и, даже не поев, лег спать. Проснувшись, я сразу пошел к кузнецу домой высказать все, что о нем думаю. Когда зашел в избу и спросил, дома ли он, жена ответила, что он болеет и с постели не встает уже неделю.

Хмельники это меня водили, спасибо, что на реку не увели за собой.
♦ одобрила Совесть