Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕЧИСТАЯ СИЛА»

29 сентября 2014 г.
Человечество со дня своего рождения боится темноты. Мы обзавелись электрическим светом, портативными фонариками, свечами, мы не боимся темноты, мы называем страх перед неведомым, что прячется во тьме, скотофобией, — но в каждом из нас глубоко внутри все еще живет наш далекий предок, в ужасе сжавшийся у костра в пещере, в страхе ждущий наступления спасительного рассвета.

Они приходят в ночи. Ночная смена — это особая сторона жизни. Нас легко узнать по мешкам под глазами, по шаркающей походке, по направлению, в котором мы движемся, когда вы идете на работу или учебу, — в метро мы всегда идем вам навстречу.

Ночная работа — тяжелое испытание для организма. Кто не верит — может залезть в любую медицинскую энциклопедию и посмотреть, к чему ведет такое нарушение биоритмов: нарушения сна, потеря мышечного тонуса, избыточный вес, нарушения гормонального фона, ухудшение интеллектуальной деятельности — общий упадок организма.

Согласно законам большинства стран, нам положено доплачивать за вредность. Жалкие пять процентов, где-то больше, где-то меньше. И правда, зачем вообще нужны мы — ночные работники отелей, закусочных, метрополитена, уборщики, продавцы, полицейские, дежурные, охранники, телефонные операторы и многие другие?

Кому мы нужны? Мы ведь обслуживаем сами себя. У вас, у дневных людей, есть инстинкт, заставляющий вас забираться в свои теплые норки, лишь сверкающий шар покинет небосклон, и только осмелевшие от алкоголя или ослепленные любовью позволяют себе гулять по ночам среди тех, кто осел в ней наркоманами, проститутками и бомжами.

Хотя и те исчезают с улиц в час самоубийц.

Неужели нельзя убраться на улицах и на вокзалах ранним утром? Разумеется, можно. Но ведь тогда вы увидите, что содержимое мусорных пакетов шевелится. Что содержимое ведер с грязной водой почему-то отдает красным. Что некоторые предметы уборщики не рискуют брать руками даже в перчатках.

Я не о шприцах и окурках, щедро усеивающих любое общественное место. Я о странных шкатулках, об украшениях из потемневшего серебра. О пальто, чья подкладка залита кровью. О документах, потерянных незадачливыми владельцами… или это все, что от них осталось?

Кошельки, привлекательно блестящие пухлыми боками и так и шепчущие вам прямо в ухо «Возьми!». Записки со странным содержанием, расклеенные по стенам…

Им досталась легкая работа.

Я работаю в хостеле. Моя работа — не пустить тех, кто приходит в ночи. Нет, не проституток и наркоманов. Не воров и дебоширов. Вы поймете, о чем я говорю, когда увидите ночных странников.

Они бывают разные. Соблазнительные красавицы, что наваливаются внушительным бюстом на стойку и чуть хрипловатым полушепотом спрашивают, пущу ли я их переночевать. Бомжеватого вида люди без возраста, интересующиеся наличием свободных мест. Юноши, изображающие запоздавших разудалых гуляк. Кучки азиатов, увешанные устаревшей техникой и рюкзаками размером с них самих. Подростки, пытающиеся проскочить с другими через общую дверь.

Никто не пройдет мимо меня. Как бы эта детка сейчас ни пыталась утопить мой взгляд в свое декольте, я буду непреклонен. Не тыкайте мне в лицо распечатками чужих бронирований. Я знаю, что они фальшивые. Не вздыхайте и не хватайтесь за сердце, не изображайте усталость. Я знаю, что вы только что проснулись. И что у вас нет сердца.

Я узнаю их в любой оболочке. Пустой, мертвый взгляд, направленный в бездну внутри них. Трясущиеся от нетерпения руки. Звериные черты, проступающие сквозь человеческую оболочку. Запах разложения, идущий из ваших пастей, разверзнутых в нетерпении, открывает мне ваши истинные сущности. Без приглашения вы никто. И от меня вы его не получите.

Извините, сэр, ваша кредитная карта не работает. Разумеется, нет, ведь ты ее нашел на помойке, и она не на твое имя. Нет, простите, водительских прав недостаточно. Извините, остались комнаты только по триста евро за ночь. Прошу прощения, но мы полностью забронированы. Нет, свободных мест, к сожалению, совсем не осталось.

Вы будете вздыхать, всхлипывать, вы будете буквально скрести ногтями по моей стойке, а я, обливаясь холодным потом, буду слепо шарить взглядом по монитору.

Эти твари садятся в холле, пытаются подключиться к Wi-Fi при помощи давно устаревших и неработающих моделей телефонов. Они будут неумело курить бумагу у входа. Они будут пытаться забронировать номер при помощи выключенного ноутбука. Они будут пытаться говорить со мной на разных языках. Клясться, что опоздали на поезд, самолет, пароход, велорикшу… Я буду вежливо извиняться и говорить, что, к сожалению, ничем не могу помочь.

Иногда они находят путь внутрь. Глупая юная девочка, очарованная симпатичным студентом из другой страны, который вылез из-под ближайшего моста. Веселый турист, ослепленный похотью, который тащит в номер модельной внешности девушку, родившуюся из его же тени и рекламного плаката в метро. Два друга, познакомившиеся в баре — один пожаловался, что ему негде переночевать, и второй отличился великодушием и предложил свой номер существу, выползшему из зеркала за барной стойкой.

Таких мы выписываем заранее. Сделать уже ничего нельзя. Приглашение получено. И даже если мы остановим его на входе, он все равно попадет в номер. Наутро горничная пополнит нашу коллекцию забытых вещей остатками багажа незадачливого туриста. Остальное они обычно забирают с собой. Хотя иногда несчастным везет, и мы находим их умершими от остановки сердца. И это большое везение, уж поверьте мне.

Когда мы делаем обход — ставки повышаются. Твари уже на нашей территории — с чьего-то недальновидного разрешения. И тогда в одну руку мы берем тяжелый фонарик с почти что обжигающе яркими светодиодами в надежде, что поймаем нечто в луч фонаря раньше, чем оно заметит нас. А в заднем кармане у нас книжечка, в основном состоящая из копий чьего-то неразборчивого рукописного текста. Иногда книжечка пополняется нашими заметками на полях. Иногда все очень просто: если слышишь плач из женского туалета — ни в коем случае никого не окликать и, конечно, не открывать дверь. Просто выключить свет и запереть на замок. Временами сложнее — когда видишь, как кто-то медленно топает по коридору и прислоняется к дверям, будто прислушиваясь. Тогда нужно обогнать его по пожарной лестнице и открыть дверь на нее. Он выйдет сам, а вот вернуться уже не сможет. А иногда, когда слышишь смех из пустой комнаты, лучше просто бежать.

Мы здесь, мы в ночи, чтобы не дать вас в обиду. Это мы остановим качели, что сами по себе качаются ночью во дворе. Это мы отгоним того, кто стучится по ночам в двери, с просьбами пустить. Это мы удалим отнимающее разум видео с интернет-портала. Это мы уничтожим забирающую жизни видеокассету. Это мы вернем в могилу домашнее животное, которое стало себя странно вести. Мы не дадим родиться звуку без источника. Это мы проверим, заперты ли двери, ведущие в никуда.

Но, знаете, слишком высока цена, которую мы платим за вашу безопасность. Мы устаем. Нам надоело работать ночью. И что вы будете делать, когда некому будет хранить ваш сон? Кто поменяется со мной сменами?
♦ одобрил friday13
16 сентября 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.

В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
14 августа 2014 г.
Автор: Яна Петрова

Мне было 14 лет, когда случилась эта история. Тогда мы с подругами умирали от скуки и всё своё свободное время тратили на группу «Тату», сериал «Зачарованные», праздную болтовню про парней. И, конечно, мечтали, как внезапно станем хоть кем-то особенным, а приключения сами свалятся на голову.

Чтобы поскорее приблизить такой вожделенный момент, я, Марина и Юля сообща ударились в готику. Сколько же значительности в собственных глазах нам придавали простенькие чёрные шмотки с оптовки. «Тату» быстро сменились на Мэнсона, а от просмотров похождений ведьм мы быстро перешли к действию. Теперь ни одна встреча с девчонками не обходилась без попыток заглянуть в будущее или вызвать потусторонних сущностей. Но карты отчаянно врали, а сущности, видимо, напрочь забыли человеческий язык и посредством блюдец с иголками упорно выдавали порции отборного нечитаемого бреда.

Как ни странно, энтузиазма от неудач только прибавлялось (эх, как много в жизни значит гормональный взрыв!). Первый триумф мы испытали, когда один из наших нехитрых ритуалов проклятия ударил точно в цель. Врага было выбрать не трудно — Марина всё никак не могла поделить парня со Светкой-Наволочкой из параллельного класса. Сам объект даже не догадывался о том, какие страсти бурлят в душе начинающей ведьмы, и спокойно выгуливал Светку за ручку. Для обряда нужны были всего-то мёртвое животное, осиновые пруты и женские волосы. Юлин волнистый попугайчик весьма кстати скоропостижно скончался от старости, и после не слишком болезненных уколов совести тушка бедной птички в осиновом гнезде оказалась у порога жертвы. Наволочке хватило трёх дней, чтобы заработать открытый перелом. Наш злокозненный клуб по интересам ликовал. И хотя парень так и остался равнодушен к Маринке, плевать, теперь у нас было реальное подтверждение своих выдающихся способностей.

Книжные заклинания ушли в прошлое. Юля, самая смелая из нас, логично рассудила, что с таким-то опытом и невероятной силой мы и сами можем насочинять многотомное издание каких угодно обрядов. И таковые не заставили себя долго ждать.

Наверное, мало найдётся людей, которым не знаком дух командной работы. Один за всех и все за одного, басня про несгибаемый пучок прутьев, вместе мы сила. Каждый участник группы носит в себе деталь механизма, бесполезную саму по себе. И внезапно оказывается, что детали всех решающих общую проблему людей подходят друг другу как родные. Шестеренки начинают крутиться, обрывки задумок сливаются в ясную идею — работает!

Естественно, такое происходит не в каждом конкретном случае, не закономерно, после некоторой притирки, разумеется, но всё же. Вы испытываете приятное чувство общей правды, общей реальности, сплочение, мощь. Именно так я могу определить то состояние, в котором находились я, Марина и Юля, когда открыли свой невероятный способ общения с духами.

Уже с самого утра Юля с горящими глазами обещала показать нам нечто особенное. Она отказывалась рассказать хоть какие-то подробности, надеясь тем самым подогреть наш интерес. Её же собственного терпения хватило только до конца третьего урока.

Оказалось, накануне ей приснился удивительно реалистичный сон, где мы втроем в моей квартире общаемся с демоном. В прямом смысле слова общаемся, то есть разговариваем вслух, ведём диалог. В Юлином сне существо отвечало на наши вопросы через магнитофонную запись, пущенную задом наперёд.

Мои родители в тот день уехали к родственникам — одного этого факта хватило, чтобы девчонки с возбужденной дрожью в голосе посчитали сновидение вещим.

Пожалуй, я была единственной, кто сомневался в успехе этой затеи. В глубине души я всегда понимала — всё наше колдовство просто мрачная игра, затеянная от отчаянного голода по впечатлениям. Но мне не хватило духу высказаться вслух, я слишком боялась потерять дружбу Марины и Юли.

В 10 вечера всё было готово к ритуалу. При свете свечей мы сидели за столом на тесной кухне. Марина достала нож, каждая из нас должна была смешать свою кровь с молоком в чашке, а затем «напоить» этим глиняную фигурку ангела. Конечно, церемония включала в себя и заклинание, но, к счастью, оно уже давно стёрлось из моей памяти.

Пару минут прошли в сосредоточенном молчании. Юля вставила кассету в стоявший рядом магнитофон и запустила обратное воспроизведение. Запись, разумеется, была предварительно проверена, для исключения возможности принять желаемое за действительное. Вначале были слышны лишь обычные булькающие звуки и шорох отматываемой магнитной ленты.

Марина задала «гостю» вопрос: «Ты здесь?».

Глядя на серьёзные лица подруг, я едва сдерживалась, и уже готовилась феерическим хохотом прервать этот идиотизм. Теперь я понимаю, что моё неверие, скепсис тоже было тем самым элементом командного духа, необходимым для оживления абсурдной нелепости. В тот самый момент, когда с моих губ наполовину сорвался смешок, каждая из нас со всей четкостью услышала ответ на обращение Марины.

— Да, смешные девочки, — проквакали колонки.

Сомневаюсь, что вам хоть раз приходилось слышать подобный голос. Складывалось ощущение, будто большая жаба гулко бубнит со дна трёхлитровой банки. При любых других обстоятельствах это было бы жутко забавно, а сейчас стало просто жутко. Юля с Мариной враз побледнели, от напряжения мышц они походили на деревянных кукол.

Сама я, наверное, тоже выглядела не лучше. Но ведь мы были ведьмами, спокойно проклинающими людей, а ещё мы были подростками, которые стыдятся показать свой страх. Бодрым дрожащим голосом с тонущими в нём нотками уверенности Юля попросила «жабу» рассказать о будущем каждой из нас. Видимо, из-за шока она даже не поинтересовалась, как того требовал любой ритуал вызова духа, именем гостя.

Сущность не смутило такое нарушение приличий, у неё (него?) действительно было послание для каждой из нас. Марина узнала, что «молчание врачует некоторые недуги», Юля должна была в скором времени «образумить сиротливых». Мне досталось не менее абсурдное предсказание: «Ты ещё успеешь насладиться своей прелестью,» — не совсем точно, но вроде того. В тот раз мы торопливо проводили «жабу», удовлетворив свой голод по чудесам до седых прядей в волосах. Но наша разлука не была долгой.

Решившись на что-то однажды, а ещё и закрепив это повторным опытом, часто превращаешь некогда новое действие в привычку. Первую неделю после вызова существа мы даже не обсуждали случившееся — слишком оно не вписывалось в ткань наших будней, слишком напугала нас тьма, в которую я, Юля и Марина заглянули.

Даже не смотря на явно бредовые предсказания, мало чем отличавшиеся от болтовни с духами посредством блюдечка. Хотя, пожалуй, лишь для Марины эта беседа имела крохотный смысл. Уже после сеанса спиритизма она случайно услышала, как отец разговаривал по телефону с любовницей. Ей ничего не оставалось в этой ситуации как хранить молчание — любое сильное переживание могло в буквальном смысле убить Маринину маму, недавно перенесшую операцию на сердце. Этой крупицы правды из слов духа вполне хватило для того, чтобы мы вновь обратились к нему.

Страх очень быстро уступил место нездоровому любопытному азарту. Оказалось, «жаба» была плоха лишь по части предзнаменований. При этом она детально и во всех мерзких подробностях остроумно могла расписать слабости и секреты любого из наших знакомых. Своим булькающим гулким голосом она регулярно снабжала нас отборным компроматом на неугодных. Такие откровения коснулись и моей с Мариной и Юлией жизни, но мы настолько хорошо знали друг друга, что обличения со стороны могли только рассмешить.

Мы жадно ждали любой возможности пуститься в сплетни с духом, несколько веков назад, думаю, именно за такое и сжигали на костре. Но главное, мы стали ведьмами с собственной прирученной жуткой тварью, служившей нам. Больший успех трудно было представить.

В один из вечеров мистического злословия наше мрачное веселье прервал настойчивый звонок в дверь. Забавно, вот уже несколько месяцев подружки, преспокойно попивая чай, вели вслух диалоги с очевидно потусторонней сущностью, а сейчас в страхе подскочили с мест от обычной трели звонка. Как когда-то их прапрапрапрабабушки от решительного стука инквизитора.

Возможно, разумнее было просто притвориться, что никого нет дома. Взгляды девчонок красноречиво умоляли остаться, но меня будто кто-то толкнул в спину, шепнув на ухо: «Открой!»

В глазок на меня смотрела совершенно материальная незнакомая старая женщина. В простом таком зимнем советском пальто времён очередей за колбасой, шёрстяном сером платке и валенках. Страха она не вызывала, скорее жалость — на лице была написана сдерживаемая и одновременно нестерпимая мука. Решив, что старушке нужна помощь, я открыла дверь.

— Здравствуй, дочка. У меня разговор есть, но не к тебе. Юля здесь? — женщина говорила слабо и измучено.

Удивившись про себя, откуда Юлина бабушка знает мой адрес, я быстро повела гостью в комнату к подругам, даже не предложив снять пальто и валенки. Было видно — дело срочное.

Девчонки встретили нас удивлённым молчанием. Женщина тяжело опустилась на диван, только сейчас я заметила, что её левая рука, как и голова была замотана таким же толстым шерстяным платком. А правая покрыта нездоровыми бурыми пятнами.

Гостья пронзительно, но без злобы смотрела прямо на Юлю.

— Паспорт-то мой верни, — старушка протянула свободную руку в сторону Юли.

Моя подруга украла у собственной бабули паспорт??

— Да никакая я ей не бабуля, — прочитала мои мысли гостья, — да и не крала ты его, правда?

Юля затравлено вжалась в стенку и отрицательно замотала головой, её лицо превратилось в гримаску, было заметно, ещё минута и она разрыдается.

Марина совсем по-детски вскочила с места и спряталась за моей спиной, я чувствовала, как её руки больно вцепились мне в плечи. Никто не проронил ни слова. В моей голове не осталось ни одной мысли, только предчувствие чего-то неизбежного и кошмарного.

Старушка тем временем стала неторопливо разматывать шаль с кисти. Когда она готовилась снять последний слой, я удивилась насколько же тонкие пальцы у такой пожилой женщины.

Через секунду все увидели, что никаких пальцев там больше нет.

Вместо обычной руки из плоти и крови прямо из рукава советского пальто торчали голые кости. К сожалению, эта картинка до сих пор жива в моей памяти. Скелет безжизненно висел, как плеть, влажно поблескивая, на сгибах фаланг виднелись кусочки розовой плоти.

Но самое ужасное, кость была обглодана, даже с расстояния двух метров я могла разглядеть следы маленьких, будто собачьих зубов. Женщина с усилием уронила культю на стол прямо перед бившейся в безмолвной истерике Юлей.

— Отдавай, что забрала, — старуха обратилась к ней чуть злее, чем раньше.

Давясь рыданиями, Юля дрожащими руками перевернула магнитофон-портал. Под ним лежал обычный затёртый и выцветший советский паспорт. Заикаясь и всхлипывая, подруга начала свой рассказ. Оказалось, в её сне необходимым условием для ритуала был предмет, принадлежавший мёртвому человеку.

Юлька не стала брать вещи покойных бабушки с дедушкой из уважения и страха навредить им. Совершая прогулку по развалинам местного завода, она нашла в разворошенном архиве старый паспорт какой-то женщины. Посмотрев на дату рождения, Юля успокоила, себя тем, что старушка, очевидно работавшая здесь, не пережила голодные 90-е и давно мертва, как и этот завод. От нас деталь ритуала была скрыта неслучайно, подруга, во-первых, опасалась нашей негативной реакции, а во-вторых, по её мнению, для качества ритуала необходимо было единолично хранить тайну.

Всё это было похоже на правду. Но как, как старуха нашла нас? И как такие дикие увечья могут существовать в реальном мире?

— Ведунья мне рассказала где вас искать, ведьм, — женщина снова ответила на мой мысленный вопрос, — Только поздно я к ней пришла… Думала рука болит, так что — старая ведь уже. Вы хоть знаете, кого вызвали? Он мне наживую мясо глодал! Трупоед… Видишь, я по-хорошему прошу, отдай!

Мелкие бусины беззвучных слёз потекли по щекам старушонки.

Юля вложила паспорт в её ещё целую руку. Марина отчётливо прошипела в сторону подруги: «Тварь!».

— А ты её не кори, — лицо гостьи мгновенно переменилось, слёзы словно стёрли, — Я вот зла не таю. Я своё пожила. Да и с паспортом помирать нестрашно. МЕНЯ он больше поедоем есть не станет.

Меня, меня, меня — разносилось как звон колокола в моей голове.

По реакции Юли и Марины было понятно — они думают о том же, о чём и я. Мы нарушили обряд, принесли в жертву живого человека, и теперь сами станем пищей для демона.

Старуха, не оборачиваясь, обошла нас, соляные статуи. Уже открывая дверь, она повернула к нам своё лицо, полное мстительного торжества.

— Ой, трусихи! Да ушёл он, ушёл трупоед ваш. Живые вы ему ни к чему. За кладбищенской калиткой теперь только свидитесь, — бабка вышла, оставив дверь открытой, пару минут мы, не шелохнувшись, слушали её удаляющиеся шаркающие шаги.

В тот вечер я виделась с девчонками в последний раз.

Нет, Марина и Юля не стали жертвами леденящего душу загадочного несчастного случая. Просто мои непоседливые родители внезапно и радикально решили сменить место жительства в течение двух дней.

Фотографии в соцсетях подтверждают, что мои бывшие подруги детства живы, здоровы, работают и растят детей, как любые другие обыватели, как и я.

Мы стали достаточно взрослыми, рациональными, атеистичными для веры, будто гниющему в могиле мертвецу есть дело до того, кто его поедает, словно яблочный пирог.
♦ одобрила Happy Madness
8 августа 2014 г.
Автор: Helena

Когда родилась дочка, мы жили вместе с моими родителями, ютясь впятером в небольшой однокомнатной квартире. Было тесно, но нам с грудным ребенком была отдана комната. Ребенок по ночам практически не спал, срываясь на крик, и я укачивала дочь до утра. Вот тут я и стала замечать, что на фруктах или печенье, которое мы оставляли на ночь возле кровати, видны надкусы. Из стакана явно кто-то пил, видны были разводы от молока или несколько упавших на салфетку капель. Я думала, что это делает муж, но как он умудрялся ночью есть, не потревожив меня с дочкой, неизвестно.

Так продолжалось месяц, а потом родителям дали двухкомнатную квартиру и мы стали все готовиться к новоселью. Когда осталось забрать последние мелочи, я зачем-то положила на пол отцовскую старую шапку и сказала:

— Ну, барабашка ты наш, если уж ты с нами, то залезай в шапку, мы тебя забираем с собой!

И унесла шапку с остальными вещами.

Прошла неделя, мы обживались в новой квартире. Однажды, оставшись дома одна с ребенком, я почувствовала на себе чей-то взгляд, тело сковал страх, во рту мгновенно пересохло. Я села на диван, прижав ребенка к себе, стала оглядывать комнату. И тут увидела, что прямо на меня через приоткрытую дверку антресолей смотрят два темных блестящих глаза.

Я никак не могла оторваться от созерцания этих глаз, и когда глаза моргнули и опять уставились на меня, я поняла, что это не лежащий там под неудачным углом предмет.

Самым жутким было то, что выйти в коридор, минуя пространство под антресолями, было невозможно. И когда я проносилась под ними, было слышно, как над моей головой что-то зашевелилось.

Стоя с ребенком на улице, я успокоилась, решив, что это нервы сыграли со мной злую шутку.

Вскоре мы завели собаку, и её поведение вновь вселило панику в мою душу. Она постоянно замирала и подолгу смотрела то в один угол, то в другой, а потом начинала бешено лаять и обнюхивать эти места. Я жаловалась родным, но мне не слишком верили, списывая все на мою усталость от ночных бдений у кроватки ребенка. Я просыпалась по утрам, с ужасом осознавая, что схожу с ума от страха и напряжения.

Затем родители переехали в другой город, отдавая нашей семье квартиру. Маленькую комнату мы сделали детской. Дочь постоянно кричала ночами, звала меня, говорила, что у нее по комнате ходят игрушки и что-то шебуршится в шкафу. Я ее забирала к нам в комнату или подолгу сидела с ней в детской, успокаивая ее.

Утром, заходя в детскую, я иногда видела распахнутые дверцы шкафа, хотя по вечерам я всегда все плотно закрывала. Муж не мог нам помочь, так как занимался продажей машин и его подолгу не бывало в городе.

Ночами у нас постоянно лилась вода, шумел унитаз, что-то стучало, шуршало, лаяла собака и кричала дочь в слезах из детской. Я совершенно прекратила что-либо осознавать, спала с ножом у кровати, дергалась от любого шороха.

Чужие глаза видела и моя маленькая дочь, лепеча о «бабайке» под столом. Я ее успокаивала, что это наша Линда там наверно лежала, а у собачек глазки светятся, но я-то знала, что в это время собака спокойно лежала в другой комнате. Я молила мужа переехать, он уже и сам видел по мне, что я превратилась в нервное привидение от недосыпа и постоянного страха.

Но переехали мы лишь после того, как муж сам стал свидетелем чужого присутствия.

Мы на несколько минут зашли к соседу отнести банки. Возвращаясь, мы уже за дверями услышали, как кричит наша дочь. Вбежали в квартиру.

Ребенок голосил в ужасе под своей кроватью, а в это время дверки шкафа медленно закрывались, и кто-то заворчал в глубине гардероба перед тем, как дверцы окончательно и с силой захлопнулись.
♦ одобрила Совесть
7 августа 2014 г.
Автор: Макс Далин

«… Разве ты не видишь Лесного Царя?…»
И. Гёте

------

Судя по промелькнувшему указателю, до города оставалось еще семьдесят шесть километров.

— Если бы ты не копался целый час, мы бы уже дома были, — раздраженно сказал отец. — Темень, хоть глаз выколи… большая радость ехать в такую погоду и в такую пору. Мог бы остаться у бабушки, если так невмоготу собраться по-человечески…

— Мне в школу завтра, — сказал сын настолько невыразительно, как только смог.

Любой оттенок выражения мог бы придать этой простой фразе некий дурной смысл и сделать нестерпимой и без того тяжелую дорогу. К примеру, отцу могло показаться, что сын не хочет уезжать от бабушки, что ему не хочется в школу, что ему не нравится строгий домашний порядок… любое из этих предположений могло бы не понравиться отцу.

Сын надеялся, что бесстрастность тона избавит его от необходимости продолжать разговор, но именно она показалась отцу то ли недостаточно уважительной, то ли слишком легкомысленной.

— Да если бы ты действительно о школе думал, то еще днем на электричке уехал бы! — сказал отец неприязненно.

— Мама не любит, когда я езжу один, — сказал сын и отвернулся к окну.

Ноябрьские сумерки стояли черным-чернешеньки. Пригородная трасса свистела под колесами, блестя в свете фар. Лес летел навстречу — из лесных стен острый дальний свет вдруг выхватывал на краткий миг резкие детали: сук тянулся к дороге костлявой рукой, лохматая ель пьяно взмахивала рваным подолом, широкие ленты тумана ползли между черных стволов…

Полоса тумана, белесая в темноте, длинно расстелилась вдоль трассы, вздрагивая, колеблясь от встречного ветра — и сын, следивший за дорогой остановившимися глазами, вдруг подумал, что не такая уж она и длинная. И вовсе не неподвижная. Туман, как кометный шлейф, летел за автомобилем, завиваясь, вихрясь — и что-то было в нем странное и тревожное, даже более странное и тревожное, чем вся ночная дорога вообще. Необычное. Ненормальное.

На крутом повороте туман лизнул дверцу машины. Лес подступил вплотную — а сын вдруг явственно увидел и видел целый миг, в дорожном трансе растянувшийся на вечность, в туманном клубе бледный абрис лица, без черт, без выражения — венчаемый мутно мерцающей диадемой в каплях росы. Не фигура, не тень даже — сущность, а не существо, вихрь влажного холода, еле обозначенный туманом — но эта сущность взглянула без глаз внутрь человека, наполнив душу мгновенным и убийственным ощущением даже не страха, а тянущей запредельной жути.

— Папа! — выдохнул сын, еле сумев произнести слово, замирая, вцепившись в ремень безопасности. Позвал на помощь, как смог.

— …уже достаточно большой, — говорил отец в этот момент, но начала фразы сын то ли не слышал, то ли не помнил. — И твоя мать могла бы понять. Ну что еще?

«Лесной Царь!» — шепнула темнота. «Не надо бояться, — прошелестел туман. — Я — Лесной Царь. Твой Лесной Царь. Твой новый друг. Дыши, дыши…»

— Папа, ты чуть не задел Лесного Царя, — еле слышно сказал сын, не в силах оторвать взгляда от туманного мрака. — Машиной… Ты же видишь — Лесного Царя… в короне и с хвостом…

— Где? — голос отца прозвучал, скорее, удивленно, чем раздраженно. — Совершенно пустая дорога.

— Вот, — сын, мучаясь собственной беззащитностью и бесцеремонностью жеста, показал пальцем.

— Сколько раз говорил — пальцем показывают только деревенские хамы, — проворчал отец. — Никого там нет. Только полоса тумана — и все.

Лес слегка расступился. Из разрыва облаков выскользнула луна, холодная и белая, рассеяв угрюмую темноту земли. Вершины деревьев, уже нагие, кроны причудливых форм, напоминающие рисунком ветвей сложный рисунок капилляров в человеческих легких, сухая мертвая трава — все это выступило из мрака, показываясь, гордясь своей строгой и жестокой красотой. Показываясь именно ему — сыну.

«Ты мог бы увидеть и больше, — заметил голос в голове. Теперь он звучал почти по-человечески. Весело, дружелюбно — он был, пожалуй, приятным, этот голос. Сын чуть-чуть расслабился. — Осенью мертво не все. На моих тайных берегах цветут чудесные цветы, там еще тепло, как летом — вода в реке нежна, как атлас, мягка, как молоко…песок белый и золотой. Хочешь выкупаться? Будет весело!»

Сын невольно улыбнулся — чуть-чуть, но заметно. Мама не позволяла ему купаться, боясь, что он утонет — сама она плавать не умела. У отца летом никогда не было времени съездить с сыном куда-нибудь к воде, но если, паче чаяния, его вдруг удавалось уговорить — купание длилось не больше пары минут. «Сейчас же выходи. Во всем должен быть порядок»…

«Искупаемся и поиграем», — предложил Лесной Царь, и сын услыхал в его голосе теплый смешок. Он был не старше сына, этот Лесной Царь — и он был веселым парнем. Ему явно было наплевать, что у сына нет комиксов с Человеком-Пауком, и что ему почти не позволяют играть в компьютерные игры: отец считает, что полчаса в несколько дней — это более, чем достаточно. «Потом мы могли бы побродить по моему лесу. И кстати — у моей мамы нашлась бы удобная одежда для тебя. И красивая. Ты бы сам выбрал. Ненавидишь ведь эту куртку, да?»

— Да… — кивнул сын, улыбаясь в темноту за ветровым стеклом. Да, эту дурацкую сиреневую куртку с каким-то гадким котенком, нашитым на карман, носить было нестерпимым позорищем. Весь класс потешался, но мама с отцом и слышать ничего не желали. Мама говорила: «Очень симпатичная куртка, тепленькая. И все так ходят», — а отец сразу начинал кричать, что сын — неблагодарный и капризный, избалованный паршивец. Вот когда отец был мальчиком, дети и думать не смели о такой одежде — а сейчас каждый паршивец только нос морщит, ничем его не удивишь, зажрался…

«Ты ведь просто хотел бы, чтобы тебя послушали, да?» — сказал Лесной Царь ласково. Нет, он, все-таки, был чуточку постарше. Классе в шестом, может быть… если только Лесные Цари ходят в школу, подумал сын и хихикнул. Такие большие парни знают массу всякой всячины — поиграть было бы очень здорово, но кто из них станет возиться с малявкой? «Вот бы с тобой поболтать, — мечтательно сказал Лесной Царь. — Знаешь, вечером, когда заря уже догорает, появляются звезды, в лесу у меня тихо-тихо… Мы разожгли бы костер, поболтали бы о том — о сём…»

Вот бы посидеть у костра, подумал сын, глядя в ненастную темень и не видя ее. Интересно, у него в лесу живет много диких зверей? Ему белки, наверное, прямо в руки лезут… а вдруг у него есть ручной волк?

Лесной Царь уже начал, было, что-то говорить про волка — но тут автомобиль встряхнуло на выбоине в асфальте. Сын стукнулся головой о стекло дверцы, моргнул и очнулся. Мертвый темный лес метнулся в сторону от автомобиля, но бледный шепчущий призрак по-прежнему скользил с ним наравне, не отставая и не обгоняя.

«Я разговариваю с этим! — подумал сын в диком ужасе, — Мама, неужели все это — вранье?! Ничего он не парень, ничего не человек! С ним?!»

— Папочка! — взмолился он жалобно. — Скажи ему, чтобы замолчал! Он неправду говорит, да?

— Кто? — спросил отец, поднимая бровь.

— Лесной Царь, — сказал сын потерянно. — Разве ты не слышишь, что он мне тихонько говорит?

Отец вытащил прикуриватель, чтобы зажечь сигарету. Приоткрыл окно — и в кабину ворвался ледяной ветер, смешанный со сладким сырым дыханием осеннего леса… и Лесного Царя.

— Похоже, тебе надо раньше ложиться спать, — сказал отец. — Чтобы не мерещилась всякая чушь. И кстати, если я услышу, что ты без спроса берешь фильмы из моей коллекции — всыплю. Насмотрится ужастиков, а потом…

— Но Лесной Царь… — пробормотал сын, чуть не плача.

— Это ветер, — сказал отец с досадой. — Просто ветер и мотор. И нечего выдумывать. Ты уже в таком возрасте, когда перестают верить в сказочки.

Сын всхлипнул. От обиды страх чуть отступил — и Лесной Царь тут же вставил в паузу: «А еще можешь поиграть с моими дочерьми. Правда, они были бы страшно рады! Знаешь, они летать умеют, они поют песенки, танцуют — и такие хохотушки… Ты не думай, они не такие, как другие девчонки.»

Они были не такие, как другие девчонки, чистая правда. Хорошенькое девчачье личико, бледненькое, лунно светящееся, с нежной лукавой улыбкой, мелькнуло за окном — и пропало. Огромное корявое дерево наклонилось над дорогой — а между его ветвей сын увидал нескольких лунных девочек, голубых и серебряных, невесомых, со стрекозиными трепещущими крылышками. Они улыбались и махали ему ладошками — такие светлые среди черных голых веток, такие веселые и добрые…

— Папа, ты видел?! — закричал сын в ужасе и восторге. — Ты видел, да?! Дочек Лесного Царя, на дереве?!

Отец выбросил окурок и повернулся к нему. Лицо отца выражало раздражение и некоторое беспокойство.

— Да что ж с тобой такое сегодня? — спросил он даже, пожалуй, встревоженно. — Температура у тебя, что ли? Какие дочки? Дерево как дерево, старая ива. Успокойся уже со своим лесным царем, хватит. А то я начинаю думать, что тебе и вправду мерещится.

«Он тебе не поверит, — усмехнулся Лесной Царь. — Детям никто никогда не верит. Он, по большому счету, тебя и не любит. Он любит тот факт, что у него правильная семья, послушная жена, сын, из которого он надеется вырастить такого же твердолобого тупого прагматика, не видящего дальше своего носа, как и он сам. Если будешь настаивать — он тебя к врачу потащит. И тебя будут пичкать ядом и колоть иглами, чтобы ты наполовину ослеп и стал правильным взрослым. Как все».

Сын промолчал. Холодные невидимые пальцы Лесного Царя просунулись в щель приоткрытого окна, коснулись щеки, взъерошили волосы. Жестокое ласковое прикосновение.

«Я буду тебя любить, — шепнул Лесной Царь. — Мне не все равно. Я тебя понимаю. Я рад тебя слушать. Я тебе многое дам, мой бедный маленький друг — не такую дрянь, как они тебе обещают, „образование“, „престижную работу“, весь этот сор, нет! Я тебе дарю вот это: власть! страх и восторг! полет! всю эту лунную бездну! Ты будешь меняться, когда захочешь, как захочешь — и весь наш мир будет меняться вместе с тобой!»

От силы соблазна у сына захватило дух и похолодело внутри.

— Я не могу, — прошептал он еле слышно, бессознательно согласно кивая. — Я хочу к маме, — шептал он, думая о холодном ветре в нагих ветвях. — Не надо больше, ладно? — попросил он, мечтая о костре над обрывом, свежей ночью над темными водами, под опрокинутой чашей звезд…

Отец не слышал или не слушал. Он смотрел на дорогу, держа руль одной рукой, а другой крутил колесико настройки автомагнитолы, разыскивая музыкальную программу по своему вкусу.

«Хватит себе врать! — сказал Лесной Царь. — Ну что ты цепляешься за мамкину юбку?!»

— Я боюсь, — шепнул сын беззвучно.

«Ладно, — усмехнулся Лесной Царь. — Тогда я сам возьму тебя!»

Нет! — хотел крикнуть сын, но тут ледяная рука сжала его сердце, а вторая перехватила горло.

— Папа… — без голоса, хрипом, — Лесной Царь меня… убивает… больно…

Из динамиков за сиденьями грохнула музыка, густой уверенный голос накрыл собой все эти трепыхания и стоны: «…Владимирский централ — ветер северный!..»

«Потерпи одну минутку, — ласково, с глубоким сочувствием сказал Лесной Царь — боль воткнулась в затылок холодным острием. — Сейчас освободишься, и станет легко, мой бесценный мальчик…»

Отец увеличил громкость и переключил скорости. Голова сына бессильно качнулась. В широко раскрытых мертвых глазах отразились огоньки магнитолы.

Сын уже целиком принадлежал Лесному Царю.
♦ одобрила Happy Madness
22 июля 2014 г.
Летом я всегда ездила в село к бабушке. Свежий воздух, речка близко — для меня не было ничего лучше этих летних каникул. А мою бабушку в селе называли знахаркой. Если у кого-то происходила беда или болел кто-то, всегда ходили к ней за советом. Я не придавала этому значения. Ну, приходят бабы поговорить, а к кому не приходят? Зато ее все очень уважали и любили, а меня угощали всякими сладостями, чему я была очень рада.

Однажды к нам приехала женщина с соседнего села и умоляла о помощи. Бабушка отправила меня поиграть, а сама закрылась с женщиной в комнате. Но я еще та егоза была — решила узнать, о чем они говорят, и пошла возле окошка подслушивать. Женщина плакала и всё умоляла помочь. Бабушка говорила, что не может — и сил мало у нее, да и страшно связываться ей с нечистью такой сильной. Говорила, что на человеке ясно смертный крест стоит, и не в силах она помочь. Но слишком уж жалобно просила приезжая. Не знаю, что она пообещала, но вечером пришла соседка к нам, чтобы со мной посидеть, а бабушка уехала в соседнее село.

Утром, когда я проснулась, бабушка уже была дома. Она жарила мои любимые оладьи, но выглядела плохо. Глаза выглядели так, словно она плакала всю ночь. Мне даже показалось, что она постарела и волос седых у неё стало больше. Жуя свои блинчики, я спросила, что с ней. Она ответила, что сил много потеряла и очень устала.

Что бабуля делала весь день, я не помню, но когда я пришла домой вечером, она лежала на кровати. Поужинав вчерашним супом, я села играть возле ее кровати с любимыми куклами. За окном стало совсем темно. Тут в наше окно словно постучал кто-то. Я захотела посмотреть, кто там, но бабушка, проснувшись, велела мне лечь под одеяло и не шевелиться. Стук повторился, и бабушка начала читать молитву. Через мгновение тишины начали стучать во все окна. Бабушка не прекращала бормотать молитву. Было такое ощущение, что к нам в окно бьются птицы. Они били крыльями, стучали клювом, царапали стекло когтями... Бабуля не разрешала мне смотреть.

Вдруг я услышала, как разбилось стекло. Такого ужаса я не ощущала никогда в жизни. Бабушка стала громко произносить слова, а комната наполнилась хлопками крыльев и громким карканьем. Я чувствовала, как по моему покрывалу бьют крылом. Мне стало очень страшно, я не могла больше терпеть и выглянула из-под одеяла. По комнате и вправду было много черных птиц, похожих на ворон. Они летали по кругу, и одна особо большая то и дело когтями задевала бабушку. Уже все руки у нее были исцарапаны до крови. Несмотря на то, что мне было очень страшно, я вылезла из-за одеяла, загородила собой бабулю и крикнула:

— Не тронь!

Птицы начали разлетаться, разбивая оставшиеся окна. Последняя, самая большая птица села на подоконник и, угрожающе каркнув, покинула дом. Я повернулась к бабушке, стала успокаивать её. Потом побежала, принесла теплой воды и вытерла ее царапины. Мы уснули в обнимку. А утром, когда проснулись, на руках бабушки не оказалось никаких следов, и она чувствовала себя хорошо.
♦ одобрил friday13
18 июля 2014 г.
Автор: Ярослав Залесский

«Ветер за кабиною носится с пылью...» — хрипло вещал динамик старенького автомобильного радио. Ему высоким фальцетом вторил Сидоров, водитель со стажем. Он сидел в кабине своего «Урала» и, крутя баранку левой рукой, пытался поджечь спичку. Но проклятое изделие калужской фабрики, как видно, было разработано с соблюдением всех норм пожарной безопасности. Наконец, после поистине геркулесовых усилий, его труды были вознаграждены: отвратительно шипя и плюясь искрами, спичка все же воспламенилась, обдав Сидорова удушливым серным запахом. Раскурив помятую «Беломорину», он счастливо вздохнул. Вот уже вторые сутки Сидоров находился в дороге, но ему было не привыкать, за двенадцать лет работы шофером приходилось совершать и более длительные поездки, по две недели не вылезая из-за баранки.

Дорога понемногу становилась все хуже и хуже. Ему приходилось объезжать препятствия, то и дело возникающие на пути. Не обращая внимания на пепел, который сыпался на его изрядное брюшко, плотно обтянутое старым свитером домашней вязки, Сидоров уверенно вел свой грузовик к геологоразведчикам. В кузове, накрытом потемневшим от времени и дождей брезентом, лежали ящики с консервами, контейнеры с оборудованием и сорокалитровая канистра со спиртом, до которого геологи были большие охотники. Они заваливали управление геологоразведки требованиями увеличить норму отпуска этой жидкости для «обслуживания приборов», но вряд ли можно было предположить, что кто-то может использовать спирт для столь низменных целей. Подумав о спирте, Сидоров сглотнул набежавшую слюну и твердо решил задержаться у геологов на денек-другой. Согреваемый этими приятными мыслями, он продолжал свой путь по присыпанной первым снегом дороге, которая уводила его все дальше и дальше от обжитых мест. Старик в последней деревне, где Сидоров остановился на ночь, сказал ему, что теперь верст на сто не встретится человеческого жилья, только пара заброшенных деревень далеко в глуши. Сидоров улыбнулся. Старик, видать, давно выжил из ума, потому что начал нести несусветную чушь. Он говорил о нечисти, которая свила себе гнездо в покинутых селениях, о кровожадных оборотнях и прочей гадости. При этом дед тряс головой и горячо убеждал Сидорова не останавливаться в этих местах даже днем, что бы ему там не померещилось.

Словно в ответ на свои мысли, на обочине дороги Сидоров увидел сгорбленную фигуру, закутанную в платок, отчаянно махавшую ему руками. Мигом позабыв дедовы наставления, он нажал на тормоза и «Урал», скрипнув колодками, остановился.

— Вот спасибочки, — влезая в кабину, поблагодарила Сидорова бабка, — а то ступа-то моя развалилась совсем, — дребезжала она, пытаясь втащить в кабину метлу, треснувшая ручка которой была перемотана синей изолентой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
14 июля 2014 г.
Автор: Алка Голь

Приехали однажды к деревенской колдунье баба с мужиком. У мужика деньги были накоплены, да разом и пропали. И муж всё жену в этом винил. И так над женой своей измывался, что та удавиться была готова. Насилу уговорила мужа к колдунье обратиться и совета у неё спросить.

Приехали они. Да не одни, а с ребенком — мальчик у них был лет пяти.

Рассказали всё бабке этой. Она им говорит:

— Всё узнаю, всё скажу, только не тотчас, а поутру.

Остались они у ведьмы ночевать.

Уснули все, а мальчику не спалось. Лежит он и видит, что бабка подошла к полатям, где давно уже не спал никто. Вот подошла она к этому месту и как-то чудно окликает.

А потом просит:

— Выйди, скажи. Вот у этой семьи деньги пропали. Куда делись, скажи мне.

И вдруг голос из-под пола:

— Деньги съела корова, когда эта женщина ей сено давала. Муж эти деньги в сене спрятал, вот она их с сеном и захватила. Только ты мужу правды не говори, скажи, что это жена деньги украла — пусть она удавится, нам душу отдаст.

Утром так бабка эта мужику и сказала:

— Деньги жена украла, с неё и спрос.

Возвращаются они домой, муж ещё пуще жену ругает, совсем невмоготу бедняге. А мальчонка по дороге возьми и вспомни, что ночью слышал. Ну, и конечно, рассказал всё родителям. Добрались они домой, зарезали корову, и точно — в рубце деньги нашли.

А мальчик этот потом болел сильно, так на него нечистая сила ополчилась.
♦ одобрила Совесть
11 июля 2014 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Читающая По Костям А. К. А.

Темная ночь, безлунная. И не видно, как по небу что-то черное и большое летит. Не сова, не мышь летучая — свинья по небу летит, на свинье — простоволосая, голая женщина. За ней другая всадница на рогаче верхом, третья — скамью оседлала.

Юрьев день — большой праздник, люди скотину на пашню выгоняют, хлев святят, железо от нечисти перед хатой кладут, волки с вовкулаками слушают, как да кому ту скотину есть, а ведьмы пляшут с ночи до утра да делами своими хвалятся. И хвостами — тоже. У всех хвостики зримые, лохматые — колдуют они в полную силу.

Много народу на горе собралось — и ведьмы, и навки бесспинные, кишками светят при луне, и мелкие потерчатки в белых мокрых рубашечках, и черти разнаряженные в пух и прах, кто в старом, кто в новом-городском платье, да только каждый кавалер хромает.

Ведьмы делами своими хвалятся друг перед дружкою:

— Я мачеху к пасынку приворожила, ой смеху было, как они друг к другу лезть начали, да при старом Коваленко в хате.

— А я нестоячку на молодого напустила, вот ночью удивится.

— От вы молодые, вам только про блуд думать, я зато на картоплю такого красивого полосатенького жука напустила. Не наш жук, аж из-за моря приплыл. Так жрал, душа радуется.

Навка смеется-заливается, удалось ей в лесу того самого парня встретить, в овраг уронить, кости желтые погрызть, желтым жиром наесться, глаза скользкие, мягкие высосать. Сам парень виноват — в лес ее зазвал, тискал-целовал, дождался, пока она разомлела и задушил, потому что на другой должен был жениться. Встало тело непохороненое навкой лесной, голодной до людского мяса.

Потерчата скачут, навку в танец тянут — она умеет, пожила на свете, а они и дня не прожили, безымянные, некрещеные, нежеланные, утопленные матерями. Ну, матуся, только подойди к речке с бельем, тогда и увидимся, только булькнет за тобой. А думала дивчина, что скрыла позор, и не видел никто, как тот ребенок в воду полетел.

А разве она одна такая? А через семь лет станет потерча русалкой, если девочка или пыльным вихрем, если мальчик. Вот тогда и погуляют во всю силу, еще больше людей в могилу сведут. Их бы перекрестить да назвать именем человеческим, пока они еще не выросли, да кому они нужны?

А черти только радуются, даже скрипку, бас и бубен притащили, чтоб не так плясать, а с музыкой, чтоб веселее было, чтоб пыль до неба стояла, чтоб трое суток пляски были, а потом и домой можно, с грозой вернуться, тучи с градом, хлеб выбьют, а жук новый картошку доест, зимой голод да горе будут, еще больше народу пропадет ни за грош. А кто-то и сам от злости да отчаяния придет под мост и сменяет у мостового черта душу на колдовство. И как не лови ведьму на борону, все равно не поможет.
♦ одобрила Совесть
7 июля 2014 г.
Автор: Лас Копас

Я куковал в аэропорту: рейс откладывали уже второй раз, и настроение ухудшалось с каждым часом. Веселый дедок, сидевший напротив, увидев мою тоску, подмигнул и протянул мне яблоко.

— Что, паря, застряли?

— Застряли, дед, — яблоко оказалось кислым, вырвиглаз.

— А делал-то в наших краях чего? Командировочный али отпускной?

— На охоту ездили, — я поднял руки и потянулся так, что хлипкое сидение чуть подо мной не треснуло. — Ребята остались, а я вот раньше еду. Еще пару раз отложат, глядишь, вместе с ними обратно полечу.

— На кого ходили? — заинтересовался дед. — На лося?

Я скромно ухмыльнулся.

— Медведя я взял. Килограмм на пятьсот. Заднюю лапу на трофей оставил, мужики потом привезут.

Я ждал, что дед заохает или хоть головой покачает уважительно, но он почему-то смотрел на меня жалостно, словно я ему рассказал, что медведь меня задрал.

— С пятизарядки, — добавил я, словно оправдываясь.

— Эх, паря, — крякнул старик. — Лучше б ты на лося охотился...

— Да охотился я на лося уже. Не раз и не два. Чего ты, дед, рожи корчишь? Тоже мне, выискался защитник медвежьих прав.

— Небось, медвежатину ел? — сочувственно спросил старик.

— Ел я медвежатину, ел! Дрянь отвратная, хуже даже твоего яблока.

— Кто ж ее ест? — печально вздохнул старик. Вот и лапу взял... Сказки, что ли, не помнишь?

— Какой еще сказки?

Дед заерзал, глаза его затуманились завирательной дымкой.

— Мужик как-то зимой пошел в лес, — завел он. — И повстречался с медведем. Стали они бороться. Боролись-боролись, мужик вырвался да топором отхватил медведю лапу. Утек домой, а лапу с собой забрал — как ты вон.

— Ну?

— Отдал лапу старухе. Та из мяса похлебку стала варить, а из шерсти куделю прясть. За окном темень, мороз. Сели вечерять. Вдруг слышат, — сказочник сделал драматическую паузу. — Скирлы-скирлы.

— Чего-о?

— Скирлы-скирлы, — еще старательней просипел дед и заперхал многослойным кашлем завзятого курильщика. — Медведь себе ногу липовую сварганил и к мужику пошел. Идет, ногой скрипит: «скирлы-скирлы», да песню поет...

— Не надо песни, дед, — твердо остановил я разошедшегося рассказчика. — Я все понял. Медведь мужика задрал. Медведей трогать неповадно. Скирлы-скирлы. Пошел я.

— Ничего ты, паря, не понял, — старик вцепился в мою куртку. — А ну-ка скажи, как медведь смог ногу себе приладить?

— Не знаю, — я попытался высвободить рукав. — Дрессированный был.

— Оборотень он был, понял, паря? Оборотень. Обернулся человеком, вырубил ногу из липки, обернулся обратно медведем — пошел мужика драть. А еще подумай, случайно ли эту сказку в наших местах сказывают?

— Не случайно, — я отвоевал рукав и встал. — У вас все медведи — оборотни, а все мужики — медведи. Я, наверно, твоего родича на охоте слопал, и ты мне мстить сейчас будешь. И нога у тебя, небось, липовая. Скирлы-скирлы, так?

Во взгляде старика опять проступила жалость.

— Не выбраться тебе отседова, дурья голова, — сказал он. — Кто мясо оборотня ел, от оборотня не уйдет.

— Вот пусть твой дохлый липовый медведь за самолетом чапает. Догоняет, — я подхватил с полу рюкзак. — Бывай, дед, не кашляй.

— Баб-то у них нет, — прокричал мне вслед окончательно спятивший собеседник. — А плодиться-то надо.

На меня оглянулось пол-зала. Я напялил безразличную мину и семимильными шагами зашагал к сортиру.

До рейса оставалось еще два часа. Я плеснул себе водой в лицо и посмотрел в зеркало. Разговор с психованным стариком оставил омерзительный осадок. В голову полезла всякая чушь — вспомнилось, что медведь вышел к лабазу не на четырех, а на двух лапах, что, когда освежевали тушу, поразились, до чего она похожа на человеческое тело.

— Медведи, они такие, — сказал Серега.

И хотя, действительно, вроде и должно быть похоже, все равно стало не по себе...

«Кто мясо оборотня ел, от оборотня не уйдет». Что, другие заявятся, кровь за кровь? Я криво усмехнулся. Или тот самый, которого я жрал? Соберет разделанную тушу, сделает липовую ногу, накинет снятую шкуру на плечи и притопает в гости: скирлы-скирлы. Пульки-то серебряной под рукой не было...

От мысли о медвежатине меня затошнило. «Не выбраться тебе отседова». Живот неожиданно свело судорогой. Заломило кости. Я повернул тяжелую голову. В загвазданном окне выжидательно замерла луна. Он же меня не кусал, подумал я, холодея. «Баб-то у них нет... А плодиться-то надо..». Вот как он меня нагонит, понял я, изнутри.

Изнутри.

Боль скрутила меня в дугу, а в ушах зазвучал зловещий скрип: «Скирлы-скирлы».
♦ одобрила Совесть